Картины

Несколько лет назад.

— Разве я не могу нарисовать их здесь? — Нет, котёнок, не можешь, — Хёнджин нежно берёт чужую кисть руки с карандашом между пальцев и опускает её до нужного уровня, чтобы губы на лице изображённого человека были в нужном месте. — Если нарисуешь их выше, то разрушишь всю анатомию. — Но ведь у всех людей всё по-разному, — с улыбкой шепчет до глубины души влюблённый Минхо, поглядывая через своё плечо на Хвана. В старой, обшарпанной комнате, стены которой были оклеены плакатами с разными знаменитостями и певцами, царил уютный полумрак. Единственным источником света был светильник, направленный на мольберт, который стоял, прислонившись к односпальной кровати, без своих ножек, сломанных во время одной из шалостей. На полу, в окружении исписанных листов и карандашей, сидели два подростка, влюблённые друг в друга до головокружения. Их любовь, зародившаяся чуть меньше года назад, пропитала каждый сантиметр комнаты, создавая атмосферу уюта и тепла. Они делили всё: чувства, улыбки, мысли и взгляды, погружаясь в тихие мелодии романтической музыки. Их тайные свидания проходили только здесь, за пределами этой комнаты их не ждали. Никто, кроме них и Джисона, не знал об их любви, тщательно скрытой от посторонних глаз. Поэтому, если входная дверь в квартиру скрипела, это всегда был Джи. Вот и сейчас, услышав её, они не шелохнулись, привычно встречаясь губами в мягком поцелуе. Минхо, счастливый, прижимался к своему любимому, нежно покусывая его губы, чувствуя себя в полной безопасности. Он тонул в тёплых чувствах, радуясь, что хоть где-то в этом мире у него есть свой дом. Но этот хрупкий мир разбился вдребезги, когда дверь в комнату с громким стуком распахнулась, а в темноте зловеще заблестели озверевшие от ярости глаза отца. — Ах ты сука! — орёт мужчина, быстрыми шагами подлетев к сыну, которого грубо хватает за воротник ветровки Хёнджина и яростно тряся его, а затем нанося удар тяжелым кулаком, от которого у того сразу же пошла кровь из разбитой губы. Ошеломленный Минхо не верит, что отец сейчас в комнате, что он нашёл их; от этого чувство боли притупляется. Но когда прилетает ещё один удар от родного отца, Минхо с ужасом вскрикивает от него и, ничего не понимая, дрожащей рукой хватается ладонью за окровавленную голову, которую секунду назад ударили рукоятью пистолета. Расплывчатый образ отца пугает, Минхо отшатывается к стене, скользит по ней вниз и с ужасом в глазах пытается сфокусировать взгляд. Он снова видит эти пугающие чёрные розы с шипами на жилистых руках отца, начинает безмолвно плакать, давясь собственными слезами, пока отец с грубой силой отталкивает от себя Хвана, который тут же падает на пол и не шевелится. Минхо кусает губу и со страхом всматривается в сторону любимого. — На меня смотри, грязная падаль! — удар пришелся по челюсти, и Минхо, потеряв равновесие, рухнул на пол, не в силах даже встать на четвереньки. Подняв голову, он увидел, как перед глазами всё плывет, а последнее, что он успел заметить – это дуло пистолета родного отца.

***

Раскрыть слипшиеся веки, пока голова пульсировала невыносимой болью, оказалось непосильной задачей. Яркий, пульсирующий свет от лампы на потолке резал глаза, заставляя Минхо болезненно щуриться, он тяжело дышал, с трудом осознавая, что находится в больнице. Его взгляд метался по стерильно белой палате, пытаясь ухватить хоть какую-то нить понимания: что, черт возьми, произошло? На стуле рядом с койкой, сгорбившись, сидел Джисон. Вокруг его покрасневших глаз виднелись следы недавних слёз. Он мелко дрожал, как лист на ветру, слишком перепуганный, чтобы скрыть свой страх. Минхо молча смотрел на него, сжимая в кулаках простыню, отчаянно пытаясь унять нарастающее беспокойство. Сердце замерло в груди, когда Хан, дрожащими губами, прошептал слова, от которых кровь стыла в жилах. — Он... Хотел убить тебя... — голос Джисона был сдавленным от ужаса, слова его доходили сквозь толщу воды, теряя свою чёткость. — Вытащил пистолет и хотел нажать на курок. Сухость во рту Минхо была такой, что он не мог даже сглотнуть. Он, недолго и виновато смотря на Хана, отворачивает голову в поисках воды и застывает с ужасом на лице, заметив лежащего без сознания Хёнджина на соседней койке. — Д-Джин... — выдохнул Минхо, бессильно протягивая к нему руку. Он услышал тяжелый, прерывистый вздох Джисона. — Твой отец… выстрелил ему в живот, а потом... просто ушёл, как будто ничего не случилось. Хвана успели спасти, говорят, он должен скоро очнуться… Слезы, горькие и обжигающие, невольно покатились по щекам Минхо. Воспоминания нахлынули на него, словно ледяная волна. И во всем этом он винил только себя. Он скрывал свои отношения с Хёнджином, а также то, что его отец — убийца, не сказал всю правду о своей проклятой семье. И вот, все рухнуло, как карточный домик. Теперь на чаше весов лежали их хрупкие жизни, которые отец мог отнять в любой момент. Минхо уткнулся лицом в изгиб локтя, сдерживая отчаянный порыв разрыдаться в голос. У него не было ни сил, ни желания думать о том, что им делать дальше. — Он сказал… сказал, что если Хёнджин выживет, то вернётся за ним снова. А если нет… то ты должен сам прийти к нему… Но я не мог просто так сидеть! Я вызвал скорую, — в глазах у потерянного Джисона был первобытный ужас и страх, который навсегда врезался в память Минхо, потому что в его собственных глазах отражалось то же самое. — Н-нет… — отчаянно прошептал Минхо, умоляя, сам не зная кого. — Пожалуйста, отец, не надо… — он, дрожа всем телом, смотрел в пустоту, как-будто его слова могли достигнуть того, кто их не хотел слышать. Но этого не случится. Его отец никогда не сомневался в своих словах. И Минхо понимал, что нужно действовать, и действовать немедленно. — Нужно бежать, нам нужно бежать с Хёнджином... — протараторил Минхо, с трудом поднявшись с больничной койки. — Подальше, туда, где отец нас не найдёт. — Как? И куда, чёрт возьми, бежать? — вопросы Джисона ужасали своей очевидностью. У Минхо вся надежда и вера в спасение готовы были рухнуть в пропасть. Он опустил голову, собираясь сдаться, но внезапно выпрямился, словно какая-то сила пронзила его насквозь. — В Японию. Мы полетим туда с ним. У меня есть деньги на счету, про который он не знает. Мы сможем сбежать, — твёрдо заявил Минхо, убеждая в первую очередь себя. И тут же, забыв о боли, начал действовать. Время текло, как песок сквозь пальцы. После того, как Хёнджин пришел в себя, они втроём спешно покинули больницу. И уже через несколько часов два отчаявшихся восемнадцатилетних подростка сидели в самолете, готовые к взлету. Они не знали, что ждёт их впереди, как сложится их судьба, но для них в тот момент самое главное было — вырваться из лап смерти и сбежать от отца, который абсолютно точно не оставит их в покое.

Спустя два месяца.

— Ну, как там поживает эта сука? — голос Главы, словно скрежет металла, пронизывал тишину. В нем чувствовалась леденящая сталь и угроза, которую он нес. — Его видели всего лишь на прошлой неделе... Вместе с Хваном, — слуга, съежившись от страха, заискивающе склонился перед величием своего господина. Он казался жалким и ничтожным в сравнении с ним. — Нашёл же место, куда я не могу добраться, — ядовито процедил отец, не отрывая взгляда от пистолета, который методично заряжал. — А эти камикадзе клана Ву прикрыли его. Неужели он там со всеми спит, раз живёт так беззаботно? — в голосе звучало презрение и скрытая ярость, а в глазах читалась обида. — В кого он такой, что решил сбежать от моего пистолета? Брови Главы сошлись на переносице, и в ту же секунду его взгляд, как будто на секунду пробило воспоминаниями о его собственных юных годах, в которых он тоже был столь же непокорным. Он прекрасно знал, в кого пошёл Минхо. Именно сейчас он начал понимать, почему его отцу было так тяжело с ним в своё время. — Начни переговоры с этими камикадзе, — приказал старший Ли, отложив пистолет. — В конце концов, этот невыносимый мальчишка еще может мне пригодиться. Уладь все конфликты и попроси их не вмешиваться, если я однажды нагряну к ним в их район.

Япония.

Понадобится ещё больше времени, чтобы два сломленных, но влюблённых парня ощутили себя в безопасности в Японии. Больше времени, чтобы они не застывали в ужасе от каждого шороха за окнами и за дверью их квартиры. Им повезло, что клан Ву, в котором росла мать Минхо, принял их. Повезло с районом, куда отец Минхо не может добраться, потому что если он сюда ворвётся без предупреждения, то объявит войну японским камикадзе. Время близилось к полуночи, и комната погружалась во тьму, освещенную лишь танцующими язычками свечей. Лунный свет робко проникал в длинный коридор. Минхо, сосредоточенно хмуря брови, сидел перед деревянным столиком, аккуратно раскладывая приборы. Он всё время тосковал по Хёнджину, которого он отправил в круглосуточный ресторанчик за едой на вынос. Страшные мысли роились в его голове, но волнение отступило, когда он услышал голос Хвана, наполненный умиротворением. — Я вернулся, — оповестил Джин, проходя в гостиную. Минхо тут же поднял голову и, увидев его, расслабленно улыбнулся. — Эй, я же говорил, не переживай так сильно каждый раз, когда ухожу. Твой отец не сунется сюда. Хёнджин, освободив руки от пакетов с едой, нежно обнял парня со спины. Минхо блаженно прикрыл глаза, наслаждаясь теплом и уютом. Ощущение безопасности было для него сейчас самым дорогим из всех возможных чувств. Он безумно любил своего парня, с которым после каждого ужина мог спокойно лечь в кровать и заснуть, не боясь кошмаров. Так, в тишине и спокойствии, прошёл ещё один месяц, укрыв острова Японии первым снегом. Минхо постепенно перестал чувствовать себя в постоянной опасности. Он учился жить заново, по-настоящему. Уроки рисования, которые давал ему Хёнджин, день за днём оттачивали его талант. Минхо влюблялся в это занятие, которое стало чем-то особенным и важным для них обоих. И спустя уже целый год, счастье окончательно вплелось в их отношения, наполнив их нежностью и искренностью. Но где-то в Сеуле зловещие планы на их судьбу уже были в разработке. Глава группировки «Роз» узнал, что сын его врага оказался геем, да еще и работает в крупном полицейском участке, где хранится огромная база данных на преступников и крупных шишек Сеула. Разве это не идеальная возможность использовать Минхо в своих коварных целях?

***

Минхо просыпается в тёплых объятиях Хёнджина, встречает с ним очередной день, и уже без дикого страха перед отцом. Казалось, что вся та боль — лишь блеклый отпечаток прошлого, словно она случилась с кем-то другим, не с ними. Но разбитые сердца и не заживший до конца шрам от пули, оставленный на теле Хвана, напоминали, что это не сон, а страшная, болезненная реальность. Минхо, сонно приоткрывая глаза, осторожно поворачивается к спящему Хёнджину и нежно касается его губ легким, трепетным поцелуем. — Пора вставать, — шепчет Минхо хрипло, его голос ещё полон ночной неги, а тело — приятной истомы от жарких объятий. — Я уже давно проснулся, котёнок, — Хёнджин тепло улыбается, скользя пальцами по обнаженному плечу Минхо, притягивая его ещё ближе. Он едва приоткрывает глаза, и его взгляд, полный нежности и умиротворения, с теплом скользит по любимому лицу. — Ох, посмотри, вот и неожиданно пошёл снег, — тихо выдыхает Хёнджин, краем глаза заметив за окном первые, трепетные снежинки. И вправду. Минхо, приподняв голову, поворачивается к окну и замирает, любуясь танцем крупных хлопьев снега, медленно кружащихся в морозном воздухе. Не верится, что ещё год назад он дрожал от ужаса, боясь, что отец вот-вот вырвется из своего ада, чтобы настигнуть их. А сейчас он встречает эту зиму с нежными чувствами и умиротворяющим спокойствием. Минхо, поджав губы, прячет лицо в груди Хвана, словно ища там защиты от своих сомнений. — Неужели мы правда смогли сбежать… — счастливо улыбается Минхо, но предательские слезы, блеснув у уголков его глаз, выдают волнение, которое всё ещё клубится где-то глубоко в сердце, словно тёмная вода на дне колодца. — Всё хорошо, — слова, которые уже год служат им якорем спасения. — Тебе не нужно плакать, — Хёнджин, длинными и аккуратными пальцами, нежно проводит по влажным щекам Минхо, собирая капли слез. Взгляд Хёнджина, хоть и спокоен, рассудителен и даже немного тяжел, но в нём, как всегда, плещется то тепло и та любовь, которыми он всегда одаривает Минхо. После того рокового выстрела, что-то в Хёнджине словно надломилось. Он стал холоден к остальным, суров, требователен и вспыльчив, и, если что-то шло не так, его глаза метали гнев и нескрываемую агрессию. Словно пуля, выпущенная отцом, была отравлена ядом, зараженной ненавистью и отвращением ко всему миру. Конечно, по отношению к Минхо он был всё так же нежен, но всё равно эта перемена не давала ему покоя. Минхо шмыгает носом и с тихим вздохом устраивает голову на плече Хёнджина. Несмотря ни на что, рядом с ним он чувствовал себя как дома, всё так же комфортно и безопасно. Минхо по-прежнему безумно любил своего парня и готов был отдать всё на свете, лишь бы быть с ним всегда. Снежинка за снежинкой кружились в своём неспешном танце, заполняя небо белым мерцанием. Их танец продлился лишь несколько волшебных минут, а затем снегопад вдруг закончился, словно по мановению волшебной палочки. Погода в эти дни была переменчивой, как настроение незрелой девы. Минхо же, чтобы разрядить обстановку, игриво ведёт ладонью по накаченному прессу Хёнджина и трепетно проводит подушечками пальцев по шраму от пули, а затем ловко скользит к тёплому паху, отчего Хван напрягается. Минхо заставляет его прикусить губу и прикрыть глаза, пока ладонь обхватывает набухающий от возбуждения член. — Раз ты давно проснулся, почему же не начал наше утро, как обычно? — сладкий полушёпот Минхо. Сжатая ладонь медленно проводит вверх и вниз по стволу. — Потому что ночи вполне было достаточно, — Хёнджин облизывает губы, его дыхание сбивается, а глаза закрываются, когда Минхо ведёт пальчиками по чувствительной головке. — Согласен, — кивает Минхо, чей взгляд заметно покрывается пошлостью. Он приподнимается на локте правой руки, одеяло скользит вниз с его голого верха, а когда он поднимается на колени, то оно окончательно освобождает Минхо. Хёнджин голодным и жадным взглядом смотрит на своего единственного. Он наблюдает, как Минхо меняет позу и приподнимается, когда парень пошло расставляет колени недалеко от головы Хёнджина и поднимает свой зад прямо перед его лицом. Хёнджин укладывает грубые ладони на две мягкие половинки и с глубоким вздохом разводит их, открыв вид на опухшую дырочку. Хван едва надавливает на неё, а Минхо вздрагивает, отчего ягодицы мило трясутся. — Болит? — убрав пальцы, обеспокоенно спрашивает Хёнджин и чуть-чуть давит на любимую звёздочку. — Немного, — говорит правду Минхо, после чего лижет головку чужого члена. — Будь аккуратней. Хёнджин ухмыляется и ладонями наклоняет прекрасный зад ближе к лицу. «Аккуратней», — думает про себя довольный Хван, высунув мокрый язык, которым размашисто начинает вылизывать Минхо со столь пошлыми звуками, от которых стонать хочется обоим. Он позволяет своему котёнку буквально сесть на своё лицо, языком раздвигая горячие стенки. Приглушённые стоны и мычания наполняют помещение. Градус повышается, а дышать становится слишком тяжело от жаркого пекла внутри. Минхо заглатывает твёрдый член, дрожит от чужого языка и закатывает глаза, сам стараясь доставить Хёнджину максимум удовольствия. Разум теряется в тумане возбуждения, обожания и любви. Было важно только удовлетворение друг друга с помощью языков. Минхо пошло вертит ягодицами на прекрасном лице и выпускает член изо рта, громко простонав, когда Хван проскальзывает внутрь ещё и длинными пальцами. Ли упирается руками в низ живота Хёнджина, откинув голову назад, насаживаясь глубже. А довольному Хвану кажется, что он сейчас задохнётся под шикарной задницей Минхо. Возбуждение пронизывало каждую мысль, каждую клетку их тел; интимные звуки, тихие стоны и прерывистое дыхание эхом отдавались в комнате, заглушая все остальные звуки. Они были настолько поглощены друг другом, что не слышали приближающихся шагов, пока те не оказались прямо у двери. Минхо резко отшатнулся от губ Хёнджина, словно обжегшись, а Хван, с непривычной для него торопливостью, попытался встать, но было уже поздно. Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник мужчина, чьи руки теперь украшали ещё больше чёрных роз, словно ядовитые шипы, готовые вонзиться в них. Нет. В голове Минхо вспыхнул ужасающий флешбек – кадры той кошмарной ночи, которая произошла год назад. Минхо, в панике схватив одеяло, прикрылся им, словно это мог быть хоть какой-то щит от нависшей угрозы. Хёнджин, выскользнув из-под Минхо, в отчаянии проклинал всё на свете, ведь вчера, в спешке собираясь, он забыл положить пистолет под подушку. Он, как раненный зверь, бросился к комоду, но оглушительный выстрел остановил его, словно парализовав, и Хёнджин рухнул на пол, хватаясь за окровавленную руку. Минхо издал отчаянный крик и дернулся к возлюбленному, но чья-то властная рука, словно клещами, схватила его за волосы и сбросила с кровати на пол. Старший Ли, словно ураган, безжалостно разбивал не только лицо Минхо, от которого тот с болезненным стоном ударился о край стола, но и окончательно растаптывал его душу, его сердце, его саму суть. Испуганный до глубины души Минхо, тут же начал рыдать, захлебываясь в собственных слезах, смешанных с кровью. Он не мог сдержать истерику, которая терзала его изнутри. На лакированный паркет падали тёмные, как ночь, капли крови, впитываясь так глубоко, что их уже невозможно будет отмыть с дерева. Эта квартира навечно запомнит ужасное вторжение Главы. Перед глазами Минхо всё плыло, но чёрные розы на руках отца, словно дьявольское знамение, были видны до ужаса отчётливо. — С отцом даже не поздоровался толком. Разве я учил тебя такому? — с ядовитой усмешкой произнёс Глава, грубо хватая сына за подбородок и заставляя посмотреть ему прямо в глаза. В его глазах не было ни капли сочувствия, сожаления, а про любовь к родному сыну и говорить было нечего. Минхо разрывало изнутри от невыносимой боли. Он плакал, глядя в безжалостное лицо отца, чувствуя себя маленьким, беззащитным ребенком, который не может самостоятельно унять боль. Он рыдал от безысходности, за что тут же вновь получал удары и слова, полные ненависти. — Неужели ты думал, что сможешь сбежать от меня? Думаешь, кому-то из «Роз» позволено вот так поступать? — старший Ли с ожесточением пинал сына, пока тот беспомощно пытался отползти назад. Но стоило ему только попытаться подняться на руки или ноги, его опора тут же пропадала под градом жестоких ударов отца. — Грязная шлюха. Спрятался в Японии. Думал, что я позволю тебе жить в своё удовольствие? Вот так опозорив меня, решил, что заслуживаешь счастливую жизнь? — Н-нет… О-от-тец… — сквозь боль прохрипел Минхо, ощущая противный привкус металла во рту и сплёвывая кровь, он был не в силах вымолвить хоть слово в своё оправдание. — Хватит! — с безумной яростью прокричал Хёнджин, чьи глаза, как и всегда, были полны слёз, но на этот раз это были слёзы бессилия. Однако он ничего не мог сделать: в его рот, с грубой силой, воткнули кляп, заставив его замолчать. Хёнджином занималось трое громил, один из которых держал его на мушке, на случай, если у того появится желание сопротивляться. Хёнджина убивала эта нечеловеческая жестокость родного отца по отношению к его любимому человеку. Убивало бессилие, что он не мог ничего сделать, кроме как беспомощно наблюдать, как полуживого Минхо продолжают избивать. Хёнджин не испытывал подобного ужаса с прошлогодней встречи. Сейчас же он был напуган до дрожи в костях. Глухие удары продолжали раздаваться по телу Минхо, пока от него не осталось ни звука. Хёнджин разрывался от бессильной ярости и паники, по щекам уже не текли слезы, ему просто хотелось разорвать на части отца Минхо, спустить на него весь свой ад и впиться зубами в его глотку. Минхо не шевелился, только от новых ударов его безвольное тело отбрасывало всё дальше и дальше. Хван, ошарашенный и безучастный, наблюдал за этой сценой нечеловеческой жестокости, не веря своим глазам. Когда Глава, словно утоливший свою жажду насилия, наконец остановился и, словно сквозь пелену безразличия, осматривал избитого сына сверху, в Хёнджине проснулся страшный и тёмный монстр, который жаждал только крови и смерти. Но его тут же с сокрушительной силой припечатали к полу, лишив его возможности даже пошевелиться. — В машину обоих. Мы возвращаемся в Сеул, — ледяным шепотом произнес Глава, вышагивая к двери, оставляя за собой зловещую дорожку кровавых следов. Он ни разу не бросил взгляд в сторону Хёнджина, словно тот был не более чем пыль под его ногами, не заслуживающая даже презрения. Жизнь несчастных парней вновь перевернулась с ног на голову, вновь за каких-то несколько часов. Их, как мешки с мусором, закинули в тёмную газель и везли долгие и мучительные часы. Затем сознание покинули их обоих, когда в ушах раздался оглушающий рёв корабельной трубы. В Сеуле их, обессиленных и искалеченных, привезли в заброшенное здание, принадлежавшее Главе. Док, который сопровождал изувеченных парней, тут же приступил к работе, пытаясь вернуть их к жизни, но понимая, что скорее это безнадежная борьба. Главы в здании не было — он, не испытывая ни капли угрызений совести, отправился по своим делам, проверять товар, и ему не было никакого дела до состояния его сына и уж тем более его парня. На звонки Дока он не отвечал, и где-то в самых тёмных уголках его души теплилась надежда, что Минхо умрёт, что так будет лучше для всех: он спокойно уйдёт и отпустит его из этого мира. Но этой надежде не суждено было сбыться. Когда Глава вернулся в заброшенный офис, спустя два дня после похищения сына, он увидел Минхо, всё ещё цепляющегося за жизнь, лежащим на койке. Его состояние было ужасным: он едва дышал, всё его тело было исколото переломами, его нос был разбит, на щеке зияла огромная рваная рана, и всё его тело было покрыто синими и багровыми гематомами. Глава бы даже не удивился, если бы у Минхо произошло кровоизлияние в мозг, и он, наконец, замолчал бы навсегда. — Здравствуйте, господин Ли, — почтительно поклонился Док, отступая от койки спящего Минхо. — Он ни разу не пришёл в сознание с момента, как мы покинули Японию. — Умрёт или нет? — бесстрастно спросил отец, и в этот момент услышал справа от себя звук цепей. Повернув голову, он ухмыльнулся. Едва живой, исхудавший, бледный и обречённый на скорую смерть, Хёнджин. Его приковали за ноги к столу, а рот по-прежнему был заткнут всё тем же кляпом. Но глаза... глаза пылали ядовитой ненавистью, в них было столько ярости, что её можно было потрогать руками. Его взгляд был абсолютно пустым, он не имел дна, а в нём самом таилась только тьма, готовая вот-вот вырваться из глазниц и поглотить всё вокруг, обратить этот мир в пепел и руины. — Минхо бы идеально это изобразил, — небрежно произнёс старший Ли, медленно подходя к нему. — Я видел твои рисунки и пока решил их сохранить, а потом сожгу твой труп вместе с ними прямо на глазах у Минхо. Хёнджин тут же, словно зверь в клетке, дернулся в сторону этого дьявола, раз за разом бросаясь на наручники, пока по рукам не потекла кровь от содранной кожи. Он мычал сквозь кляп, но в душе проклинал этого изувера, обещая убить, вырвать ему все внутренности, переломать все кости, сжечь дотла, скормить его труп собакам, утопить в бездне — и неважно, что и как, Хёнджин любым способом доберётся до этой твари и убьёт его. Глава лишь усмехнулся, с лёгким презрением наблюдая за всплеском чужой агрессии, а затем отвернулся, словно он был пустым местом, от чего Хёнджин закипел от бессильной ярости ещё сильнее. — Напиши мне, когда он очнётся. И сделай так, чтобы через месяц он выглядел как обычно, а не как кусок дерьма. Ему ведь ещё жопу другому подставлять. Хёнджин покрылся мерзкими мурашками от осознания коварных планов отца Минхо. Эти слова отрезвили его, разом сбив ярость, которая секунду назад пожирала его изнутри. Хван переводил взгляд от Минхо к Главе, словно пытаясь понять, что происходит. Он отчаянно мотал головой, громко мычал, задыхался от безысходности и глазами молил остановиться, спасти Минхо, но всё было тщетно. Глава, словно призрак, скользнул за дверь, оставляя их наедине со своим ужасом.

***

Холод пронизывал до костей, вязкая мерзость и отвращение переполняли каждую клетку его тела. Минхо едва приоткрыл глаза, но его тут же окатило волной горького узнавания. Высокий потолок, украшенный золотыми узорами вперемешку с зловещими чёрными розами. Он ненавидел этот вычурный, напыщенный стиль, хотя, если быть честным, в глубине души не мог не восхищаться им. На стенах, как призраки прошлого, висели портреты семьи Ли — основателей «Роз», среди которых особо выделялся портрет его матери, чей взгляд с полотна казался одновременно грустным и строгим. Минхо ненавидел этот кабинет, всей душой ненавидел, ведь каждый уголок здесь пробуждал больные, кровоточащие воспоминания. Здесь, когда мама ещё была жива, она, словно львица, правила «Розами». Здесь она воспитывала своих любимых детей. Здесь Минхо в последний раз чувствовал себя счастливым и любимым рядом с отцом. «Неужели он нашёл нас? Сколько времени я лежу без сознания?» — пронеслось в его голове. В его взгляде была бесконечная, зияющая пустота. Он уже сдался, ведь только сейчас он вырвался из плена несбыточных мечтаний и иллюзий. Отец хорошо вправил ему мозги, в буквальном смысле. Минхо, накрыв лицо ладонями, тяжело и мучительно застонал, словно зверь, загнанный в клетку. Всё было бесполезно, их побег оказался лишь жалким, обреченным на провал фарсом... Звон цепей, словно удар хлыста, отвлек его от мрачных раздумий. Он был здесь не один. Минхо, повернув голову на звук, в кромешной темноте различил два блестящих, как угли, глаза. Его дыхание перехватило от ужаса и надежды. С болью в сердце он смотрел на Хёнджина, отказываясь верить, что тот был здесь, всё ещё живой. Минхо тут же предпринял отчаянную попытку встать, но его тело, словно чужое, сопротивлялось каждому движению. Спустя несколько мучительных секунд, он всё-таки рухнул на колени перед измученным Хёнджином и, словно касаясь драгоценного хрусталя, осторожно взял его лицо в свои ладони. Им было больно, им было страшно. Они были разбиты, раздавлены неподъёмной, всепоглощающей ненавистью отца Минхо. Хёнджин, всматриваясь в чужое, измученное личико, всей душой ликовал, что Минхо пришёл в себя. Он слушал его тихие, полные отчаяния извинения. — Прости... Прости меня... Это я во всём виноват. Это я втянул тебя, самого любимого человека, в это чёртово болото... Это я молчал о своей семье, о своём отце... Позволил себе почувствовать любовь, зная, какой жестокий мой отец. Если бы мы просто остались друзьями... Ничего бы не произошло. Я бы и дальше мучился у себя дома... Но хотя бы один... — Минхо не смог сдержать дрожь в руках, которая передалась Хёнджину. Он смотрел на Ли так разбито, его лицо исказила гримаса боли, пока тот пытался отстегнуть кляп. Выкашляв его, Хван попросил воды, и его голос был осипшим и хриплым. Минхо, словно механическая кукла, тут же закивал и начал судорожно искать что-нибудь подходящее. К его счастью, доктор, словно предвидя такое развитие событий, оставил здесь бутылку с водой, которую он использовал. Минхо, опустившись на колени перед Хёнджином, бережно и нежно, словно с трепетом поил его, при этом так влюблённо и сожалеюще смотрел на его любимые черты. Он всматривался так, словно видел их в последний раз, и неспроста, ведь глубоко внутри он знал, что отец не оставит их в живых. Он соберёт всех «Роз» и убьёт их на глазах у всего города, чтобы показать каждому, что бывает с теми, кто осмеливается сбежать, подобно трусу. — Минхо? Ты меня слышишь? — Хёнджин, встряхнув парня за плечи, увидел его вопросительный, растерянный взгляд. Он снова был не здесь, затерялся в своих мучительных мыслях. Хван, тяжело вздохнув, нахмурился. — Мы сбежим, Минхо. Минхо поначалу лишь бессмысленно хлопал глазами, а потом истерически усмехнулся, и, покачав головой из стороны в сторону, тихо прошептал: — Куда, Хёнджин? Куда, скажи мне? — голос его был слабым и надтреснутым, как у безумца. — Он нас найдёт, он достанет нас из-под земли, гд е бы мы ни были. — Освободи меня, — ровным тоном, словно сталь, произнес Хёнджин, и в его глазах мелькнула не только решимость, но и глубокое непонимание. Злость от отчаянных слов Минхо прожгла его сердце, как раскалённое клеймо, и рана эта кровоточила. Хёнджин неподвижно смотрел в одну точку, пока Минхо неуклюже принимался развязывать его, но его дрожащие руки отказывались подчиняться. Спустя несколько мучительных минут ему всё-таки удалось это сделать. Цепи падают на пол, их звон возвращает Хёнджина и он тут же хватает Минхо за плечи и яростно смотрит в его глаза. В этих любимых, но потухших глазах он ищет искру жизни, ту, что когда-то разгоралась от одного его прикосновения. — Очнись, чёрт возьми, Минхо! — рычит Хёнджин, встряхивая возлюбленного за плечи, словно пытаясь вырвать его из липких объятий апатии. — Он превратит тебя в игрушку, если мы не сбежим! Он продаст тебя! Но слова Хёнджина не вызывают у Минхо ни страха, ни отклика. Он медленно и спокойно накрывает руки Хвана своими ладонями, и на его губах расцветает горькая, разбитая улыбка. В глазах лишь пустота, покорность судьбе, с которой он, кажется, давно смирился. — Нет, Хёнджин, он нас убьёт, — голос Минхо звучит ровно и холодно, как лезвие ножа. — Как мою маму. Да, это он убил её. Ты знаешь, кем она была? Она основала «Розы», руководила ими, они подчинялись ей беспрекословно. А он ненавидел её за это. Ненавидел, что он был в тени. Он грезил ее властью. Он отравил её в ресторане, подсыпал яд в еду. Она медленно парализовалась, её тело отказывалось подчиняться, и она рухнула на пол. Тогда, словно не человек, а чудовище, он поднял ее и унес прочь. В тот самый розовый сад, что она взрастила. Он положил ее прямо на цветы, а потом поджёг всё. От нее ничего не осталось, только обугленные кости. – По щекам Минхо катятся слезы. Он опускается на колени перед Хёнджином, вцепившись в его руки, словно молит о пощаде, но для самого себя. – Он объявил, что ее отравила полиция, а потом якобы сжег по всем правилам, ведь так хоронили каждого Главу. А сам набил на руках черные розы, такие же, как у нее. А после отправил Феликса в Китай и теперь ждет, когда найдут его труп. А за моей смертью и твоей, Хёнджин, он просто будет наблюдать. Хёнджин смотрит в эти полные боли и отчаяния глаза, в эту разбитую душу. Неужели Минхо действительно сдался? Неужели год их общего счастья ничего не значит? Неужели он готов просто сдаться? Внезапно, словно в бреду, он бьет Минхо по лицу. Пощечина обжигает, вырывая Минхо из оцепенения. Он вздрагивает, хватаясь за пылающую щеку. — Я не позволю ему прикоснуться к тебе, Минхо! — шипит Хёнджин, от слов его голос становится пугающим, возвращая рассудок Минхо. — Я не позволю тебе умереть или стать чьей-то вещью! — Он встаёт, словно гора, и грубо поднимает растерянного Минхо на ноги. — Мы уходим. Сейчас же. Минхо, как марионетка, волочит ноги за Хёнджином, все еще держась за щеку. Он смотрит в спину Хвана и понимает: тот не просто хочет жить, он горит жизнью, потому что безумно любит. И этот огонь, эта неистовая воля, заражает и его. Он, словно очнувшись от кошмара, указывает путь к черному выходу. Но они потратили слишком много времени, чтобы вырвать Минхо из лап отчаяния. У самых последних дверей, ведущих на свободу, они натыкаются на своего дьявола. — Неужели вы куда-то собрались? — голос Главы, тихий и тягучий, как змеиный яд, пронзает воздух. Минхо сковывает ледяной ужас. Он предчувствовал это, знал, что они играют с огнем, но отчаянно гнал прочь эти мысли. Он инстинктивно цепляется за руку Хёнджина, но в следующее мгновение их грубо разрывают в стороны, словно марионеток. Их попытки вырваться, отчаянные и бесполезные, быстро гаснут. Глава, словно наслаждаясь их беспомощностью, приказывает вернуть беглецов в кабинет, откуда они так опрометчиво бежали. На этот раз их не просто сажают — их привязывают к стульям, лишая всякой надежды на побег. Отец Минхо, с вальяжной небрежностью, садится напротив, медленно снимая перчатки и закидывая ногу на ногу. В кабинете повисает мертвая тишина, лишь изредка прерываемая тяжелым дыханием пленников. Глава переводит взгляд на портрет матери Минхо, и у Ли в груди вспыхивает ярость, от одного лишь этого взгляда. — Что-то хочешь сказать? — голос отца мягок, но сквозь него сквозит ледяная угроза. Он усмехается, наблюдая, как Минхо яростно дергается, пытаясь высвободить свои скованные конечности. — Все еще считаешь, что я недостоин смотреть на нее? Думаешь, ты единственный любил ее так горячо? Неужели ты веришь, что только тебе было больно? Отец делает легкий жест, и в его руку, словно игрушку, вкладывают изящный пистолет. Минхо цепенеет, каждая мышца его тела содрогается от бессильной ярости и ненависти. — Я убью твоего Хван Хёнджина, Минхо. Сегодня. Прямо здесь. Из этого пистолета, который принадлежал твоей матери. Я всажу в него ровно девятнадцать пуль. Тебе ведь столько лет, Хёнджин? — Глава поворачивает голову к окаменевшему Хёнджину, словно ждал ответа, который ему на самом деле не нужен. — Это называется «уколоться шипами роз». Самая мучительная смерть, какую только придумала твоя мать, Минхо. В нашем клане к ней приговаривает только Глава и только из этого пистолета. Это не почесть, — отец растягивает губы в подобии улыбки, его глаза прикрываются от удовольствия, словно он ждал этого момента целую вечность. — Это наказание. Наказание за твою мерзость, Минхо. Я был глубоко разочарован, узнав, что мой сын — гей. Разочарован, что он спит с одним из членов этой презренной семьи Хван. Мой сын так и не узнал, да и ты, Хёнджин, наверняка не в курсе, что одна из девиц из семьи Хван пару лет назад подставила моего младшего сына, и ему пришлось пройти через ад в Китае. Сейчас Феликс в порядке, но то время его сломало, и теперь ему нужно идти вперёд, оставляя после себя лепестки роз. Минхо тяжело дышит, его разум отказывается принимать слова отца. Он не хочет верить, что Феликс станет убийцей. Два года, два долгих года он не видел своего младшего брата, и все это время он верил, что Ликса так и не нашли. Минхо сбежал, чтобы спасти себя, но, оказывается, он оставил своего брата в лапах этого монстра. Минхо не знает, что пугает его больше: то, что Хёнджина приговорили к смерти, или то, что судьба его брата уже предрешена. — Ты потрясен, Минхо. Думаю, тебе стоит сказать последние слова своему возлюбленному, пока я заполняю магазин, — Глава делает жест, и охранник освобождает рот Минхо от верёвки. — Ведь потом ты будешь слышать только его крики, и вряд ли… — Я убью себя! Я сделаю это сразу же, как только освобожусь! Я знаю, чего ты добиваешься! Я ни с кем не стану спать, я умру вслед за Хёнджином! — кричит Минхо, его голос дрожит от ярости и отчаяния. — После его смерти я не стану жить, чтобы тебе подчиняться! Даже если ты решишь, что сможешь помешать моему самоубийству, я не перестану пытаться! Даже если ты будешь пытать и избивать меня, мне больше не для чего будет жить! Так что ты не получишь от меня ничего, кроме ненависти! Тишина, взорванная криком Минхо, снова накрывает кабинет, и её неприятное молчание наполняет хриплый, зловещий смех Главы. — Ты так легко говоришь о его смерти, как будто думаешь, что выдержишь это, — Глава, словно хищник, медленно поднимается на ноги, направляя оружие прямо на Хёнджина. Тот, как подкошенный, вздрагивает и напрягается всем телом, его взгляд в ужасе прикован к зловещей черноте дула. — Я буду стрелять в него перед тобой, Минхо. Ты всерьез думаешь, что переживешь это? Минхо, словно марионетка, растерявшая нити, мечется взглядом по лицу отца, его тело сотрясает дрожь от страха, который, казалось, проникает в каждую его клетку. Он вздрагивает всем телом, когда раздается оглушительный выстрел, за которым сразу же следуют приглушенные, душераздирающие крики Хёнджина. Рыдания рвутся из груди Минхо, он тянется, как раненый зверь, в сторону Хвана, из ноги которого хлыщет алая, обжигающая кровь. — Один, — спокойно отсчитывает Глава, его взгляд, словно сталь, впивается в сына. Он любуется этой мукой, их любовь, эта проклятая связь отравляет его сына слабостью, и из-за этого в груди возникала ужасающая ярость. С щелканьем он перезаряжает пистолет, этот звук, словно удары колокола, возвращает внимание к страдающим парням. — Нет, отец, молю, не надо! — голос Минхо — рваный, неразборчивый, он мотает головой в отчаянии. Он смотрит в холодные, безразличные глаза отца и видит в них лишь жуткую решимость и непоколебимую уверенность в своих действиях. — Пожалуйста, прекрати! Он же умрет! Глава вновь наводит пистолет на Хёнджина, целясь на этот раз в область левого плеча, словно играя с ними, словно он наслаждается этой пыткой. — Пожалуйста! Нет!.. Я сделаю все! Я обещаю! Я… Я сделаю все, что ты попросишь! — кричит Минхо, его голос, полный отчаяния, заглушает шум в голове. Он, как тонущий, пытается схватиться за разум отца, но наталкивается на стену, на слепую ярость. Его единственная цель – убить этого парня. — Слышишь?! Я буду спать с теми, кого ты выберешь! Я обещаю, отец! Глава, словно подчиняясь невидимой команде, медленно переводит взгляд на Минхо и, впившись в него своими колючими глазами, выжидает. Минхо понимает, что ему нужно сделать, чтобы это проклятое обещание стало нерушимым. Он смотрит из-под лба на отца, его дыхание срывается. А потом в тишине прорывается его тихий, но полный тяжести голос. — Как… Как наследник, как твой сын, как твой подчинённый, я обещаю сделать все, что прикажешь, беспрекословно. В случае отказа, ты меня убьешь. За невыполнение обещания ты меня убьешь. — А ведь это была всего лишь одна пуля, — ухмыляется Глава, подходя к сыну. Он давит дулом в лоб, заставляя Минхо поднять на него глаза. — Мой приказ – ты будешь спать с полицейским, Кристофером Бан Чаном, которого я в ближайшее время продвину по службе. У полицейских его отдела вся информация находится в их главном офисе, до которого мне не добраться. Как только этот дурак станет капитаном, у него будет доступ ко всем делам, и тогда мне понадобится вся информация из их штаба, — Глава перемещает пистолет под подбородок сына, наслаждаясь отчаянной ненавистью, что сочится из каждой его поры. — Приказ ясен? — Да, — отвечает Минхо, голос которого все еще дрожит. — Тогда скоро ты с ним познакомишься, — парирует отец, с презрением взмахивая рукой, чтобы Хёнджина, скрючившегося от боли, привели в чувство. — Подставлять ему свою задницу будет не так противно. Парень вроде красивый и добрый. Это будет достойная судьба для тебя, сынок, — Глава отдает пистолет, накидывая длинное пальто. — Хёнджина отправить в офис, в зал девятый, к Хан Джисону. Минхо – в его новую каморку, — отдает приказы мужчина трем своим подчиненным, судьба которых уже предрешена. Ведь старший Ли не позволит жить тем, кто слишком много знает о его сыне, тем более о его ориентации.

***

Минхо уже ненавидел Кристофера Бан Чана, ненавидел всей своей израненной душой и отравленным сердцем за само его проклятое существование. Он был виноват во всём, этот незнакомец, он разрушил его жизнь, растоптал, обратил в пепел. И плевать, что Ли никогда не видел его вживую, не слышал его голоса, ничего о нём не знал, — Минхо уже жаждал его смерти, жаждал той крови, которая, по его мнению, должна была искупить все его страдания. Офис полицейского участка не шёл ни в какое сравнение с другими, которые Минхо когда-либо видел. Здесь был другой уровень, атмосфера была наэлектризована, и казалось, что каждый полицейский за каждым столом уже знает всю его жизнь, только потому, что мимолетно глянул на него. Если бы отец заставил лечь под кого-то, кто работает здесь уже несколько лет, Минхо бы провалился сразу, но его мишенью был новобранец, с белоснежными кудрями и добрыми, ясными глазами, в которых сейчас он видел причину своих бед. — Добрый вечер, у вас что-то произошло? — вежливый и добрый парень смотрел на Минхо в ожидании ответа, даже не подозревая, как сильно сейчас его ненавидят, как сильно ему желают смерти. Минхо с трудом опускается на стул и с нарочитой небрежностью начинает: — У меня угнали машину. Белый Porsche, — слова вылетают изо рта, словно плевки, в которых нет и капли правды. В его глазах клубилась ненависть, но сквозь нее проступала боль и разочарование, казалось, что из его глаз вот-вот хлынет поток горячих слез. Потому что всё. Ничего нельзя изменить. В ближайшее время он будет вынужден быть с этим человеком, покорно нести своё бремя. — Не волнуйтесь так, — Чан, демонстрируя сочувствие, спокойно протягивает Минхо салфетки, словно тот на самом деле страдал из-за какой-то машины. Ли замирает, пораженный такой простотой и бесчувственностью, а потом с яростью бьёт по его руке, злясь еще сильнее на собственную беспомощность. — Не волноваться? — вскрикивает Минхо, его голос срывается, неожиданно для самого себя, и он вскакивает с места, как ужаленный. — Как ты вообще можешь такое говорить? Чан, словно завороженный, наблюдает, как в глазах напротив появляются слёзы. Минхо разводит руками, его тяжелые вздохи раскачивают воздух, он бьёт кулаком себя по груди пару раз, словно желая остановить этот шторм внутри, перестать чувствовать эту разрывающую на части боль. — Ты ни черта не понимаешь! — срывается Ли, позволяя собственной душе, задыхающейся от несправедливости, прорваться на свободу. — Моя жизнь разрушена! Все! Не осталось ничего! А ты говоришь «успокойся»?! Он трясется от ярости, боли и отчаяния, стоит напротив Чана, пока весь отдел замирает в наступившей тишине, пытаясь понять, что произошло, словно это был какой-то театр. И вдруг тишину разрывает его отчаянный плачь. Минхо рыдает, потому что больше не может сдерживать эти душащие чувства, эту бездну отчаяния и ненависти, которая пожирает его изнутри. Никто его здесь не понимает, никто не видит его агонии. Все смотрят на него, как на идиота, который истерит из-за какой-то украденной машины. Но на деле он плачет из-за разрушенной жизни, из-за своей убитой души и разорванного сердца. Его растоптали, выкинули, как ненужную вещь, перекроили всю его судьбу против его воли, оставив с пустыми руками, лишив даже права на любовь. И сделал все это родной отец. Сквозь пелену слёз, дрожа от охватившей его истерики, он осматривает полицейских, которые хмурят брови и качают головами, перешёптываясь между собой. Никто его здесь не спасёт. Никто из этих полицейских, которые должны стоять на страже закона, не пошевелит и пальцем, чтобы спасти жизнь этого покалеченного паренька. Столько отчаяния в его глазах, столько боли, но никто этого не видит, словно это был пустой звук, а не мольба. Минхо оборачивается вокруг своей оси, глядя каждому в глаза, и ему хочется закричать от несправедливости. Но стоило вернуть взгляд назад, как его глаза находят блондина с кучерявыми волосами, который по-прежнему держит в руках эти несчастные салфетки и смотрит на Минхо так печально, словно видит каждую его эмоцию. Он, кажется, видит всю глубину его отчаяния, понимает все его чувства и действительно сопереживает. Он осознаёт, что напуганный парень плачет вовсе не из-за машины, а из-за чего-то большего, чего-то невыносимого. Большего, чем просто материальная потеря. Неужели это та «прекрасная» судьба, о которой с таким ядом и отвращением говорил его отец? Неужели этот человек, в глазах которого плескалась жалость, и есть его проклятие?

***

За три месяца до начала основных событий Как оказалось, четыре года отношений с Чаном стали хорошим временем для Минхо. Ему нужно было лишь жить с полицейским, лазать в его компьютере и притворяться влюбленным. Жизнь Минхо изменилась: он получил тишину, покой, но не с тем, кого любил по-настоящему. Он до сих пор верил, что однажды они с Хёнджином будут вместе. Медленно наступил вечер. Будучи в хорошем настроении, Минхо выходит из машины и направляется в офис Чана, так как договорился с ним поехать домой вместе. Он что-то напевает под нос и проходит внутрь, где натыкается на полицейского. Минхо кланяется и замечает, что форма была похожа на ту, что носит Чан. — Добрый вечер, — произносит полицейский и дёргается, когда Ли резко поднимает голову, не ожидав услышать знакомого голоса. Хан Джисон. Тот, кого отец Минхо также насильно ввёл в свои ряды, как и Хвана. Минхо стоит в оцепенении. Он не верит своим глазам и ушам. Человек, которому явно здесь не место. Что он вообще здесь делает? — Какого чёрта, Джисон? — Минхо подлетает к Хану и с силой вжимает его в стену, яростно смотря на него. — Почему на тебе форма команды Чана?! — У меня задание, Минхо, — сквозь зубы шипит Джисон, крепко сжав чужие кисти рук. Он оглядывается по сторонам, чтобы никто их не заметил. — Отпусти. — Почему? Блять, почему? — рычит Ли, смотря куда-то сквозь Хана. — Как ты здесь, блять, оказался? — Тебе бы встретиться с отцом, — усмехается Джи, прекрасно понимая недоумение Минхо, который всё это время строил любовь с Чаном ради информации для отца. А оказывается тот легко и просто может внедрять в участок своих людей?

***

Минхо не виделся с Главой четыре года. Забыл его голос, его строгие черты лица, и Минхо правда надеялся, что больше не будет повода встретиться. Однако он влетает в здание отца, и находящиеся там Розы едва кланяются, приветствуя младшего Ли. Они удивлены его появлением – они давно не видели старшего сына Главы. Но вопросов не задают. Им достаточно того, что отец укрыл лепестками черных роз охранников, которые сопровождали Главу в ночь исчезновения Минхо, а после похоронил их, сказав, что виноват он сам. Виноват в том, что сын родился геем. Но это знали лишь четверо: Глава, Минхо, Хёнджин и Джисон. Заметив уважение со стороны группировки, Минхо отшатывается, пораженный их неизменной верой в него. Но он уверенно идёт дальше, как только узнает, что его отец был у себя. Глава разговаривал с одним из подчиненных, обсуждая поставки наркотиков из Вьетнама и Китая. Настроение у него было хорошее, но стоило сыну, наплевав на всякую учтивость, спустя четыре года с яростью ворваться в кабинет, как взгляд отца мгновенно потемнел. Этот ребенок никогда его не уважал. Глава прогнал слугу и, прожигая взглядом, уставился на Минхо. — У Джисона задание? Вот как? — не дав отцу даже слова вставить, срывающимся голосом начал Минхо. — Так легко и просто его туда пристроил. А ведь мог с самого начала вместо меня кого-то другого засунуть, и все дела шли бы еще быстрее и надежнее. Почему ты отправил меня в постель к Чану, блять, если тебе все так легко? В просторном кабинете повисла давящая тишина. Отец молчал, но в его глазах мелькнула тень насмешки. — Ты шлюха, — презрительный тон отца, как удар кнута, обжег уши Минхо. Он словно озвучил какую-то банальность, которую Минхо упорно отказывался признавать. — Нет. Хёнджин всегда был единственным, кого я люблю, — уверенно отрицал Ли. Он готов был убить отца прямо сейчас, лишь бы заглушить этот голос в своей голове. — И ты уверен в этом? Хочешь сказать, что ты все еще ненавидишь своего Кристофера? — улыбка отца, ядовитая и пугающая, вызывала тошноту. Хотелось стереть её с этого лица раз и навсегда. — Он не мой, — твёрдо прошептал Ли, чувствуя, как по спине пробегает холодок от этих бездонных глаз. — Тогда можно убить его, — Глава, лениво разводя руками, откинулся на спинку кресла. — Давай. Иди и пристрели эту тварь. Хватит уже подставлять ему свою задницу. Ты мог с самого начала отказаться ложиться в его постель. Мог бы сказать, что внедришься сам или подкупишь кого-то. Но нет, ты, Минхо, сам выбрал трахаться с этим дерьмом. Потому что ты жалок и слаб. Тебе только член и подавай. Я не воспитывал тебя таким и не приказывал тебе быть с ним все четыре года. Неужели за все это время ты не придумал, как выйти из этой ситуации? Или ты просто не хотел? — провоцировал отец, подавшись вперед, чтобы прочитать все эмоции на лице сына, которое тот тщетно пытался скрыть. — Тебе понравилось, что ты избежал всего, что было с Ликсом. Минхо сжал кулаки, его взгляд, полный дикой ярости, застыл на одной точке на полу. Он не верил своим ушам, отказывался признавать правоту этих слов. Потому что эта правда разрушала все его убеждения. Но он знал, что отец прав. Ведь Чан спас Минхо от этой жестокой жизни, от убийств, насилия и тьмы. Он позволил Минхо найти покой, окутал его теплом и любовью. Благодаря ему душа и сердце младшего Ли были в безопасности от диких роз с шипами. — Ты не прав, — прошептал Ли, и, как подстреленная птица, вылетел из кабинета отца. Сбежал, словно трус, не желая слышать эти правдоподобные, до боли жестокие аргументы. Минхо сбегал от всех. Ему нужно было одиночество, чтобы переварить все это, чтобы снова собрать себя по частям. Но оставаться наедине со своими мыслями было нельзя, они его сожрут, разорвут на куски. Поэтому оставался лишь один выход — увидеть Хёнджина. «Где ты сейчас?» — коротко и отчаянно написал Минхо, оседая на скамейку в парке, куда он сбежал. Но даже там казалось, что отец продолжает наблюдать за ним, следить, ухмыляться, желая ему лишь смерти и страданий. «Минхо, я улетел на три месяца в Японию. Твой отец дал задание пару часов назад. Прости, что не написал раньше. Что-то случилось?» Разбитый взгляд скользнул по каждой строчке сообщения, которое Минхо теперь ненавидел всем сердцем. Почему именно сейчас? Неужели это еще одна изощренная пытка отца? У Минхо оставался один вариант. Единственный вариант, где был Чан. И Крис примет его, несмотря на то, что сегодня вечером он должен будет уехать. Он останется, прижмёт к себе, как всегда, и защитит от всех. Он всегда был его защитой и его спасением.