Картины

В ушах гудит назойливый звон, перебиваемый шуршанием, словно по холсту водят кистью. Комната наполнена полумраком и спертым воздухом, кислорода явно не хватает, а в нос бьет резкий запах лака, от которого голову словно сдавливает тисками. Мятая рубашка прилипла к телу, словно вторая кожа, очерчивая каждый изгиб, а ремень на брюках болезненно впивается в живот, перекрывая дыхание. Приходя в себя, Чонин медленно скользит носками по холодному полу, пытаясь найти более удобное положение, потому что всё тело сковано, особенно онемевшие руки. В голове сумбур, тошнота подкатывает к горлу, а от головокружения мир словно качается. Неужели Хван ударил его так сильно, что он до сих пор не может прийти в себя? С огромным трудом приоткрыв веки, он через пелену мути пытается разглядеть чью-то размытую фигуру за мольбертом. Закатанные рукава рубашки открывают вид на сильные, жилистые руки, длинные волосы небрежно завязаны в тугой пучок, а пронзительный взгляд, полный какой-то странной задумчивости, впивается в Чонина, сидящего на жестком стуле. От этой гнетущей атмосферы Чонину становится дурно. Духота сдавливает грудь, мешая дышать. Он сползает плечом по холодному дереву, чувствуя, как капли пота катятся по вискам. Сердце бьется как будто замедленно, а кислород словно отказывается проникать в легкие. Его тянет к земле, к прохладе пола, но что-то мешает. Цепи, туго стягивающие его запястья и крепящиеся к потолку. — Очнулся? — голос доносится словно из далека. Чонин мычит что-то невнятное, прикусывает губу и чувствует, как дрожь пронзает всё его тело. Что с ним? Хёнджин хмурит брови: парень явно не в состоянии ответить. Он устало откидывает голову и продолжает наблюдать за тем, как Чонина мучает приступ дурноты. Он наблюдает недолго, ловит чужой полубессознательный взгляд и, тяжело вздохнув, отходит от мольберта. Он медленно поднимается и направляется к нему, словно хищник, заметивший свою добычу. — Надо же, я и подумать не мог, что ты так глупо попытаешься убить меня в ресторане. Что, так сильно отчаялся? — Хёнджин приближается к нему, сунув руки в карманы брюк, и, словно изучая экспонат, склоняет голову. Чонин не отвечает, его мозг отчаянно пытается прийти в себя, но тело словно наполнено свинцом и совсем не слушается. Он снова мычит что-то невразумительное и сбивчиво дышит, а затем с трудом, еле заметно стучит ногой по полу, как будто требует чего-то. — Неужели наркотики так сильно действуют на тебя? — Хван обводит взглядом лицо Чонина и останавливает его на шприце, лежащим на столике. — Я ведь вколол всего одну дозу, когда ты неожиданно проснулся в машине. Не помнишь? «Так вот оно что...» – мелькает мысль в голове Яна, и он снова чувствует свинцовую тяжесть в груди. Он жмурится, осознав, что его сознание отравлено. Голова кружится, боль становится невыносимой. Чонин стонет от бессилия, сидя на стуле только благодаря цепям, которые держат его, словно марионетку. Хёнджин поджимает губы, не понимая, почему этот парень так неадекватно реагирует на обычную дозу наркотика. — Лисёнок? — окликает его Хван, а Чонин продолжает мычать и тянуться к полу, словно в последней мольбе. Это раздражает Хёнджина. — Чонин? — он грубо хватает его за подбородок длинными пальцами и поднимает его лицо, заглядывая в глаза, в которых пляшет боль. — Что с тобой? — Слабое… Сердце… — еле слышно произносит Чонин сухими, потрескавшимися губами, и Хёнджин с ужасом понимает, что его «игрушка» вот-вот сломается. Слабое сердце, да еще и на наркотики – Хёнджин сразу понимает, в чём дело. Он с досадой сплевывает на пол и начинает быстро расстегивать цепи, удерживающие Чонина, которого подхватывает на руки и бережно несет к кровати, не переставая мысленно ругать себя за свою глупость. Когда Чонин, наконец, падает на мягкие подушки, он тут же теряет сознание, и Хёнджин, чертыхаясь, тут же вызывает своего врача. В следующий раз Чонин открывает глаза спустя долгие шесть часов и снова видит перед собой Хёнджина, который с неприкрытой тревогой ждет его пробуждения. Заметив, как открываются его веки, Хёнджин тут же вскакивает, впиваясь взглядом в лицо Чонина, словно пытаясь понять, все ли с ним в порядке. В его глазах столько беспокойства, что Чонин, невольно отшатываясь, инстинктивно поднимает руку, словно пытаясь защититься, чем тут же возвращает Хёнджина в реальность. Тот горько усмехается, хотя ему хотелось с облегчением выдохнуть от того, что Лисёнок наконец очнулся. — Почему ты решил, что сможешь так легко отделаться, чёрт возьми? Около пяти утра твоё сердце чуть не остановилось. Разве я тебе не говорил, что я буду тем, кто покончит с тобой? — хоть слова и звучат жестко, Чонин улавливает, что в голосе Хёнджина нет ни капли злобы или насмешки. Хёнджин был спокоен. Он говорил эти слова, просто чтобы Чонин не подумал, что он о нём волновался всё это время. — Зачем же ты вызвал доктора? Я бы всё равно умер от твоей руки… — прохрипел Чонин, обводя мутным, болезненным взглядом медицинские приборы, которые словно специально доставили для него. Слабая усмешка тронула его губы. — Давно я не видел их рядом с собой. Хёнджин неотрывно следил за Яном, и тревога промелькнула в его глазах, как ни старался он скрыть её. Он тяжело опустился на стул, на котором пару часов назад держал Чонина, и сложил руки в замок — Были ранения на работе? — спросил Хёнджин, стараясь придать голосу как можно больше безразличия. — Нет… — с запозданием отозвался Чонин, чье сознание медленно возвращалось. — Тоже от наркотиков откачивали. — Хах, не подумал бы я, что ты ими баловался, — усмехнулся Хван, поднимаясь к столу, чтобы налить хрипящему парню стакан воды. — А я и не баловался… — Чонин с трудом поднял одну руку и слабо улыбнулся, заметив наручник, сковавший его запястье с кроватью. Вот почему Хёнджин так спокойно повернулся к нему спиной. Ян замолчал, а Хван не спешил нарушать тишину. Ему безумно хотелось узнать, что произошло, но он не хотел проявлять свою заинтересованность. Однако именно это молчание заставило Чонина почувствовать, что от него ждут продолжения. — Их было трое… Хван замер, рука с графином застыла в воздухе: он понял всё за долю секунды. Под хриплый и едва слышный голос Чонина он медленно продолжал наполнять стакан водой. — Мне было четырнадцать… Похищение на несколько дней. Самому старшему из них было около сорока лет, двоим другим по тридцать, — Хёнджин чувствует, как по спине проходятся мурашки, вызывая липкое чувство отвращения. — Я возвращался домой после репетиции, шёл по тротуару… Тогда я лишился не только своей обычной жизни… Моя мама умерла, ее сердце не выдержало похищения сына… — медленно, слово за словом раскрывает свою историю Чонин, не отрывая взгляда от спины застывшего Хёнджина, который не спешил подходить с полным стаканом. Чонин был откровенен, но сам не понимал почему. Может это было его последней возможностью высказаться перед смертью? Или он пытался вызвать сочувствие? — Они поняли, что я легко теряюсь от совсем маленькой дозы, поэтому не использовали много, когда пользовались мной по очереди… Пусть и прошло много лет, но я всё ещё чувствую все их отпечатки на теле… Они трогали меня везде… Хван стоял с закрытыми глазами, словно пытаясь увидеть эту картину. Вены на его шее вздулись от злости, и ему даже показалось, что он слышит крики маленького Чонина, зовущего на помощь. — Меня спас Чан, — коротко проясняет Чонин и отворачивается от Хёнджина. — И я верю, что он придёт ещё раз. Хёнджин тяжело выдохнул: благодаря знакомому имени и последним словам притихшего парня он пришел в себя и отпустил эту бурлящую ярость. — Я не монстр, Чонин, — Хван наконец подошел к кровати и поставил стакан на тумбочку, присаживаясь обратно. Он закинул ногу на ногу и продолжил: — Не думай, что я похож на тех свиней… — Ха-ха, правда? — Чонин резко возвращает внимание на Хвана, отчего тот едва дёрнулся. — Тогда зачем ты вернул меня к жизни? Ради чего? Разве не для того, чтобы воспользоваться мной, втрахивая во все поверхности и снимая на камеру?! — Нет, — Хёнджина насторожило слово «камера». Неужели эти ублюдки снимали подобное? Сколько людей видело эти записи? Неважно. Сейчас это неважно. — Я хочу понять, почему ты вызываешь во мне те же чувства, что и мой парень, — спокойно ответил Хёнджин, стараясь отвлечь Чонина от ужасных воспоминаний. Он осторожно коснулся ладонью его лица и вытер слезы. — А ещё ты вызываешь невероятные чувства неопределённости. Я собирался убить тебя, но не смог, да и не хотел. Я не стал развлекаться с тобой, чтобы потом выбросить. Мало того, ты заставил моё сердце замереть от твоего прошлого, вызвал желание убить тех свиней вместо того, чтобы оставлять им право на жизнь, что сделал Чан, упрятав их за решётку, ведь так? — Ты просто услышал мои слова и решил, что не станешь походить на них. Ты лицемер и ты мне омерзителен, — Чонин ударяет Хёнджина по руке и язвительно смеётся над ним. Он проявляет агрессию, так как чувствует себя уязвимым и не хочет, чтобы его снова обидели. — Ты такое же животное, просто хочешь казаться другим. Чан меня от них спас, так что не смей принижать этот факт. Хоть голос Чонина звучал уверенно и бесстрашно, в конце он нервно сглатывает, когда замечает недовольное лицо Хвана. Ему явно не понравилось, что Чонин только что оскорбил его. Нини даже чувствует укол вины и опускает глаза. — Подумай над тем, что я сказал тебе, Лисёнок. Подумай об этом хорошенько, ты же не глупый, — ладонь Хёнджина снова нежно коснулась щеки Чонина. Он спокойно смотрел в его глаза, ведя большим пальцем по нижней губе. — Мы сможем поесть только через час, так как мой повар только принялся готовить. Будь добр больше не бросаться на меня со столовыми приборами. Хёнджин отстранился, и как только закончил говорить, резко поднялся на ноги, набросил пальто на плечи и начал спешно собирать с комода ключи, телефон и другую необходимую мелочь. — Куда ты? — с растущим беспокойством спросил Чонин, осознав, что Хёнджина, возможно, не будет до начала ужина. Ему совсем не хотелось оставаться здесь одному. — Что ты будешь делать со мной дальше? Зачем я тебе? Но Хёнджин молча выходит из комнаты, которую закрывает на замок, и оставляет Чонина одного. Хван потирает лицо ладонями и применяет дыхательную технику, чтобы успокоиться. Но не выходит. Всё, о чём он думает, это то, что Чонину пришлось пережить в четырнадцать лет. — Как же интересно, — тихо прошептал под нос Хёнджин, шагая к выходу из квартиры, — в какой тюрьме гниют те ублюдки?

***

В полумраке комнаты, дверь которой не успели прикрыть, небрежно валялся огромный комок одеяла, под которым кто-то осторожно шевелился, привлекая внимание Чана. Он тепло и хитро улыбается и как можно тише подбирается к нему, после чего внезапно выхватил любимого в свои объятия. — Ахаха! Чан! — Минхо громко смеётся и наносит слабые удары по довольному Чану, который несёт его в их спальню. — Нет! Отпусти! Отпусти! — Минхо с широкой улыбкой до ушей пытается вырваться из крепких рук, но в итоге лишается своей брони — одеяла. — Ты думал, что так легко спрячешься? — весёлый Чан легко бросает Минхо на кровать, тут же придавливая его своим телом к матрасу, и прижимает его кисти рук к подушкам. — Теперь ты должен сдаться — ты проиграл все свои деньги. Минхо звонко смеётся и пытается выбраться из-под крепкого тела. Его волосы беспорядочно разбросаны по подушке, глаза крепко зажмурены из-за искренней улыбки по всему прекрасному личику. Чан теряется, забывает про всё на свете. О том, с чего началась эта охота за убежавшим из спальни Минхо, и чем она должна закончиться по правилам монополии, которую им отправили родители Чана. — Ты безумно красивый, — завороженно шепчет Крис, чем останавливает смех веселящегося Минхо. — Ох, мой партнёр по бизнесу решил, что хочет что-то другое, а не деньги? — зачаровывающий голос ласкает уши. Минхо ловко закинул ноги на торс Чана и подался вперед, изящно выгибаясь в пояснице, чтобы дотянуться до своего мужчины. — Мне хватит одного поцелуя, чтобы забыть все недоразумения, — заигрывающе прошептал Чан, наклоняясь к пухлым губам и начиная нежно посасывать их, тут же получая ответный поцелуй. Но поцелуй резко оборвался, как только Чан услышал назойливый звон телефона. Минхо с недовольным стоном отпустил его, когда тот уже попытался выбраться из объятий. Ли раздраженно перевернулся на живот, сердитыми глазками провожая Чана. Когда тот ушел в гостиную к неумолкающему телефону, Минхо поджал губы и уткнулся лицом в подушку Криса. — Ну блин, все испортили, — проворчал Минхо и, по-прежнему недовольный, стал ждать любимого. Прошло около десяти минут, но Чана все так же не было, Минхо нахмурился, поняв, что не слышит даже голоса старшего. Ли приподнял голову. — Чан? В ответ была тишина. Минхо лениво поднялся с кровати и пошел искать Криса, но его уже не было дома.

***

Хёнджин возвращается в квартиру с приподнятым настроением. Сегодняшний улов был весьма и весьма хорош, чтобы удовлетворить зверя внутри себя. Хван кидает окровавленные перчатки в мусорный бак, снимает обувь, пальто в прихожей, а следом идёт к запертой двери, ведущей в спальню. Краем глаза он заметил, что повар уже всё приготовил и спешил к Господину с подносом. Хёнджин приветливо кивнул ему с легкой улыбкой. — Пахнет восхитительно, — отметил Хван и открыл дверь в спальню, тут же недовольно наклонив голову набок. Чонин, примостившись на краю кровати, отчаянно пытался отстегнуть свои наручники с помощью тонкой иглы, которая до этого была в его вене. — И что это мы делаем? Чонин, встретившись со взглядом Хёнджина, поджал губы и поспешно выдернул иглу из замочной скважины наручников. — Убери иглу, Чонин, — Хёнджин кивнул повару, указывая на стол, чтобы тот поставил поднос и поскорее удалился. С парнишкой Хван хотел побыть наедине. Пока Чонин раздумывал, как поступить, Хёнджин подошёл к своему шкафу и начал переодеваться в домашнюю одежду. — Неужели ты целый час пытался сбежать и так и не преуспел? Чонин исподлобья смотрел на раздетого Хёнджина, закусив нижнюю губу, и едва заметно покраснел. Он невольно обвёл взглядом каждый изгиб мускулов на чужом теле, не понимая, почему не мог оторваться. Это ведь Хван Хёнджин — та самая Опасность, к которой нельзя приближаться и которой нельзя касаться. С ним нельзя иметь ничего общего, даже перекинуться парой слов означало обречь себя на верную смерть. Но почему же тогда? Почему Чонин чувствовал себя в относительной безопасности и совсем не боялся смотреть с укоризной прямо в глаза своему дьяволу? — От тебя пахнет кровью, — тихо произнёс Чонин, ощутив неприятный, металлический запах. — Весь этот час ты кого-то убивал? — Ты поразмыслил над моими словами, Лисёнок? — вопросом на вопрос ответил Хван. Он ухмыльнулся, закрыл дверцу шкафа и, натягивая на себя футболку, двинулся к Чонину. Ян неловко отвёл взгляд. — Да, — коротко кивнул Чонин и почувствовал, как Джин приподнял его подбородок, заставив посмотреть прямо в его глаза. — И что же ты понял? — Что ты окончательно спятил, — ровным тоном прошептал Ян, бесстрашно глядя в темные омуты. — У тебя есть парень, ведь так? Но ты его, видимо, не ценишь, раз решил поразвлечься со мной. Услышав эти слова, Хёнджина словно пронзило разрядом тока. На мгновение он застыл, удивлённый и ошеломлённый наглостью Чонина. Ярость, вспыхнувшая внезапно, подобно молнии, исказила его черты. Его глаза сузились, а в уголках губ проявилась злая складка. — Да что ты знаешь о моей любви, чтобы так говорить? — голос Хёнджина прозвучал сдавленно, словно он сдерживал бушующий внутри ураган. Он сжал до легкой боли чужой подбородок, со злостью вглядываясь в эти лисьи глаза, словно пытаясь выжечь их своим взглядом. Внезапно он почувствовал, как Чонин царапнул его иглой, и ярость вмиг вырвалась наружу. Он мгновенно схватил его за эту руку, сдавив хрупкую кисть так, что пальцы побелели. — Я же велел убрать, — раздраженно прорычал Хёнджин, с трудом сдерживая себя. — Почему ты такой непослушный? Чонин жмурится от боли; ему приходится выпустить иглу, ведь он уже не чувствовал пальцев, а кисть покраснела от чужой хватки. Казалось, что Хёнджин может с лёгкостью её сломать. Как только Чонин выпускает острую иглу, Хван немного отпускает чужую руку. — Ты слишком дерзкий для маленького парнишки, — Хёнджин убирает руку с подбородка и задумчиво проводит ладонью по мягким волосам. — Неужели не понимаешь, что твоя жизнь прямиком зависит от меня? — Ну вот опять… Грозишься меня убить, но не сможешь, — насмехается Чонин, но тут же чувствует резкую боль у корней волос. — Никакой благодарности, никаких манер, — Хёнджин дёргает Чонина за волосы, доставляя ему боль, от которой малыш шипит. — Ты испортил мне настроение после того, как я благородно избавился от тех свиней, что трогали твоё хрупкое тело. — Сделал… Что? — Чонин удивлённо распахнул глаза, боль на миг отступила, подавленная внезапным изумлением. Перед его взором, словно кадры жуткого фильма, пронеслись сцены, где Хёнджин безжалостно убивал тех подонков. Вот почему от него так несло кровью, вот почему он был так доволен, войдя в комнату, но тут же разозлился, обнаружив, что парнишка пытается сбежать, спастись от него. Чонин криво усмехнулся и неожиданно рассмеялся. — Ты хочешь благодарности?! Я ведь не просил делать этого. Ты решил, что я здесь упаду на колени перед тобой, узнав, что ты сделал? Хёнджин, стиснув зубы от ярости, с отвращением отбросил Чонина от себя, сверху вниз пронзая его взглядом. Ян сжался, испуганный резким движением, и поджал губы, не желая показывать свой страх. — Ты не получишь ни крошки, Лисёнок, — серьёзно произносит Хёнджин и отходит от парня, который, осознав всю ситуацию, подскакивает с кровати. — Хёнджин… — быстро зовёт Чонин, который очень хотел есть, но теперь, из-за своих слов, которые, по-видимому, очень задели Хвана, остался без еды на неопределённое время. — Что, решил поползать на коленях? — оглядывается Джин, подняв со стола поднос, что полностью набит различными вкусностями. Он с колкостью ждёт ответа от Чонина, который жуёт губу и опускает взгляд, не желая сдаваться. Он стискивает зубы. Нет, он ничего не станет просить. Чонин садится обратно, а Хёнджин усмехается и покидает просторную комнату. Хёнджин идёт с едой в свой кабинет, чтобы поесть самому, наплевав на этого нахального Лисёнка. Хёнджин проваливается в своё кресло и глубоко вздыхает, отправляя в рот пару кусочков мяса. — Не думал я, что с тобой будет так тяжело, — искренне удивляется Хван и прикрывает глаза. — Какой же он упрямый. А казался таким хлипким мальчишкой.

***

Феликс сидит на кровати в уютной одежде; совсем недавно он вышел из душа и весь день не собирался ничего делать. Отец расширял свои территории в Сеуле, просил отправиться в один из районов, чтобы преподать урок одной группировке, но Ликс отказался, чем вызвал у того очередной приступ гнева. Но это было весело. — Безумец, — с легким смешком пробормотал Ликс. — Не думай, что я буду как послушный пёс выполнять всё, что тебе взбредёт в голову, — парень цокнул языком и, довольно улыбнувшись, зарылся в теплое одеяло, прикрывая глаза. Решив немного вздремнуть, он расслабился и уже проваливался в сон, когда внезапно услышал, как хлопнула входная дверь, а следом послышались чужие шаги. Феликс резко подскочил с кровати и, схватив свой дао, обнажил лезвие, после чего настороженно направился на шум. «Неужели он настолько разозлился, что решил вломиться ко мне?» — раздраженно прошептал под нос Ликс, но в следующую секунду удивлённо распахнул глаза, увидев, как Хан Джисон бесцеремонно бросает свою сумку на диван и, зачёсывая волосы назад, изображает вселенскую усталость. — Поверить не могу, что твой отец решил наброситься на юг Сеула. Он совсем из ума выжил: жадность его ослепила, — Джисон с усмешкой рухнул на диван и достал сигарету, которую тут же зажал между зубов. Этот жест был скорее для того, чтобы быть уверенней. Он довольно оглядел остолбеневшего Ликса и самодовольно усмехнулся. — Представляешь, Хёнджин устроил сегодня резню в одной из тюряг. Убил троих мужиков, а Чан поехал всё улаживать, а я, как всегда, уже всё стёр с камер. Я сначала подумал, что у Хвана какой-то приступ неконтролируемой агрессии. Но позже до меня дошло, что кто-то действительно заинтересовался в Ян Чонине… — Ты… Какого хрена ты здесь забыл? — отходя от оцепенения, гневно прорычал Ликс, направив лезвие в сторону Хана. В его глазах читалось недоумение и раздражение. Феликс совершенно не понимал, что, чёрт возьми, происходит. — Это обидно, малыш, — надул губы Хан и тут же заметил, как дернулась бровь Феликса от этого обращения. С чего бы это Джисон так уверенно себя вёл? — Разве тебе совсем не хочется ко мне вернуться? — Что за хрень ты несёшь? — Феликс был в полнейшем замешательстве от поведения Джисона. Что с ним произошло? Он почувствовал, как бешено заколотилось сердце, волнение охватило всё его тело. Что, чёрт возьми, происходит? — Ну чего ты так испугался? — с напускной нежностью спросил Джисон. — Я не злюсь на тебя ни капли. Хоть я и представлял нашу встречу по-другому, не смог сдержаться. Я ведь так безумно скучаю по своему любимому, — сладко признался Джисон и мечтательно вздохнул, заметив, как в глазах Феликса вспыхнуло что-то похожее на ярость, но тут же погасло, сменившись замешательством. — Убирайся вон, — прорычал Феликс, нетерпеливо махнув лезвием в сторону двери. Его голос начинал звучать неуверенно, как будто он сам не верил в свои слова. Ему это не нравилось, внутри что-то ломалось и сдавалось из-за этого нежного взгляда — Как ты, чёрт возьми, узнал, где я живу? — Неужели всё настолько плохо, что ты не помнишь, как я тебя сюда привёз после того, как ты накачался наркотой? — Джисон, уже без былого веселья в голосе, спокойно приподнял брови, изучая Феликса. Он внимательно следил за его реакцией, чувствуя, как тот борется с противоречивыми эмоциями. В голове Феликса вихрем проносились обрывки мыслей, но взгляд Джисона... Этот спокойный, даже теплый взгляд, совсем не походил на тот, полный жалости и вины, что был раньше. Джисон словно стал другим после того, как оказался в этой квартире. Сейчас он буквально излучал уверенность, как будто знал что-то, чего не знал сам Феликс, и совсем не боялся быть отвергнутым. Признаться честно, Феликс ничего не помнил о том, что происходило после приезда в бордель, не помнил и того, как добрался домой. Но слова Джисона звучали правдоподобно: это он его сюда и привёз. Но что с ним не так? Неужели, всего лишь оказавшись здесь, он всё понял? Это казалось невозможным. — Присядь, малыш, Хани хочет серьёзно с тобой поговорить, — словно очнувшись от собственных мыслей, приказал Джисон, не сводя глаз с парня. Феликс нахмурился, словно от невыносимой боли, когда Джисон произнёс это прозвище. По коже пробежала неприятная дрожь, смешанная с чем-то отдаленно напоминающим панику. — Пошёл вон, — с лёгким испугом повторил Ликс, но рука с дао предательски дрогнула. Он ощущал, как с каждой секундой вся его уверенность тает, как и злость на этого человека. Но этого не должно было быть, он уже давно всё решил и не мог так просто разрушить эти стены вокруг себя. — Сядь, я сказал, — твёрже произнес Джисон, недобро взглянув на Ликса, — я всё знаю. Феликс, молча сглотнул, поджал губы, и, нахмурившись ещё сильнее, отступил назад. Нет, он не будет с ним говорить. Он скользит взглядом по Джисону, и его вдруг пронзает какое-то острое чувство. Стыд? Вина? С чего бы это? Почему его глаза вообще наполняются влагой? Джисон заметил, как Феликс усмехается и медленно отворачивается, чтобы уйти, но Хан не дает ему этого сделать. Он мгновенно поднялся и быстрым шагом сократил между ними то расстояние и пустоту, которые создал Феликс. Он резко схватил его за запястье и, не давая опомниться, втянул в крепкие объятия. — Пусти, — сквозь зубы угрожающе шипит Феликс, сделав попытку вырвать руку, но наткнулся на стальную хватку, и почувствовал, как его грубо прижали к стене, чтобы он не мог сдвинуться вообще. — Отпусти, Джисон… — по щеке скользнула предательская слеза, из рук вырвали оружие и отбросили его в сторону. Теперь Феликс в прямом смысле был безоружен. — Сколько же дерьма ты наворотил, Феликс, — тихо прошептал Хан, игнорируя попытки Феликса освободиться, и голос его дрогнул, словно струна. Ему стало трудно дышать от этой неожиданной волны любви, пронзившей его электрическим током, от прикосновений, от близости Феликса, от его горьковатого запаха, от захлестнувших воспоминаний — Как же я сразу не понял… Его слова затронули какую-то струну в душе Феликса, обнажив его тоску, печаль и вину, и вызвав в нём болезненную реакцию. Джисон скользнул руками к его талии, а Феликс, судорожно выдохнув, впервые не мог пошевелить своим телом, понимая, что Хан Джисон его слабость и что перед ним не осталось сил притворяться. Впервые за долгое время, он ощутил себя уязвимым и беззащитным рядом с этим человеком. Впервые за долгое время, он чувствовал себя таким оголенным и уязвимым рядом с этим человеком. Эти ладони, такие родные, так сладко прижимали его к себе, даря то самое тепло, которого ему так не хватало. — Тебе больше не нужно притворяться, родной. Феликс словно утратил опору, ноги стали ватными, и, не выдержав, он обмяк на глазах, маска его окончательно рассыпалась на мелкие кусочки. Ноги, не слушались. Феликс, словно марионетка, медленно сполз по стене на пол, смотря куда-то сквозь. Джисон, с тревогой глядя на него, осторожно помог ему опуститься на пол, но неожиданно почувствовал слабый, почти неосязаемый, толчок в грудь. — Уходи… — прошептал Феликс сухим голосом и взглянул на него глазами, полными боли. Джисон, ничего не понимая, неловко отдернул руки, не осмеливаясь снова прикоснуться к нему. — Я не уйду, — мотает головой Джисон, замечая, что в глубине глаз Феликс решил, что ему это не нужно. Он не хотел ощущать себя слабым. — Я тебя не оставлю, — твёрдо заверяет Хан, ощущая, как Феликс вновь толкает его. Он понимал, что Феликс отталкивает его не из-за ненависти, а из-за чего-то другого. — Мне плевать на то, что ты там знаешь. Проваливай, Хан Джисон, — холодно повторяет Феликс и сжимает губы в одну полоску, чтобы не сорваться. Чтобы не разрыдаться. Он не может подпустить к себе Джисона, который прекрасно видит всё то отчаяние и безнадежную тоску в Ликсе. — Я не уйду! — Джисон хватает Феликса за плечи и грубо встряхивает . — Я никогда не откажусь от тебя. Мне плевать, что ты творил. Я прощу тебе всё, потому что безумно люблю тебя. Если весь мир пойдёт против тебя, то я буду с тобой против него. Плевать, что люди вокруг считают тебя монстром, убийцей — для меня ты всё равно будешь самым любимым. Я ни за что не откажусь от тебя. Сейчас, когда я знаю правду, я не стану отступать и не стану следовать тому, что ты говоришь, — говорил Джисон со всей искренностью, крепко держа Феликса за плечи. Он был уверен, что тот слышал всё и теперь не заставит его уйти, не оттолкнёт, а позволит быть рядом. Они и так настрадались, теперь пора бы уже и воссоединиться… Но. — Ты давно отказался от меня... — голос Феликса словно доносился издалека, прозвучал хрипло. Он усмехнулся. — Я так нуждался в тебе, Джисон. Но сейчас этой нужды нет, — он в ответ с разбитой улыбкой также встряхивает Джисона за плечи, чтобы тот пришёл в себя. После чего отталкивает его, как будто их близость вызывала невыносимое жжение. — Никто... Ни ты, ни Минхо не стал спасать меня из Китая, — его слова звучали как обвинение, а в груди поднималась дикая, необузданная ярость. Он с улыбкой отвернулся и помотал головой. — Я звал тебя. Ты был мне так нужен, когда они выкололи мне глаз, когда они издевались надо мной, пытаясь выяснить то, чего даже я не знал. Но ты не пришёл! — Феликс ударяет Хана по груди. Джисон отшатывается, услышав в голосе Феликса всю ту горечь, с которой он жил. Он прав. Ни он, ни Минхо не смогли спасти его. Не смогли уберечь лучик солнца. — Я блять звал тебя! Я думал, что продержусь, потому что надеялся, что вы придёте. Я ждал вас обоих! — сквозь дрожащий голос проговаривает каждое слово с обидой Феликс. Он делает глубокий вдох, стирает непрошенные слёзы с лица и продолжает: — Но когда… Когда я узнал, что никто из вас даже не пошевелил пальцем, я убил их всех. Я выбрался сам, Джисон. И теперь мне ни ты, ни Минхо мне не нужны… Уходи, — Феликс, вернувшись к своим силам, отталкивает его и пытается подняться. — Проваливай. — Нет! — Джисон резко хватает его за руку и с силой тянет на себя, чтобы обнять, показать, что Феликс не прав, и что он нуждается в нём, в тепле и в любви. — Прости мне. Прости, умоляю... Если бы я только знал, Феликс... Прости. Слова Джисона обжигали его, как раскаленное клеймо. Он не хотел его слушать, не хотел впитывать эту фальшивую нежность, эти запоздалые признания. Его нутро корчилось от боли, от того, что его вдруг, внезапно, пытаются окутать любовью, словно спасательным кругом, брошенным в бушующее море. И самое страшное, что это ощущение так манило, так звало его ко дну, что отчаянно хотелось сдаться. Но нельзя. Нельзя позволить этому случиться. Феликс задыхался от этого противоречия. Он не мог вынести эту близость. Не мог вынести этих слов, пронизанных искренностью и, что самое ужасное, любовью. Внутри всё переворачивалось, словно его душу насильно вывернули наизнанку. Хватит этой показной заботы, хватит этого нежного касания, от которого по телу разливалось какое-то невыносимое, запретное тепло. Хватит этих извинений, которые ничего не изменят, ничего не вернут. Они не сотрут с его памяти пережитый кошмар, не исцелят его раны. Эти ласки не вернут ему вырванный глаз, не восстановят его сломанную психику, не воскресят его загубленную душу. Он чувствует, как забытый маленький ребёнок внутри себя пытается обратить на себя внимание. Он кричит во весь голос, требуя, умоляя о помощи, требуя успокоения. Он хотел, чтобы Джисон не отпускал его ни за что, чтобы обнимал крепче, чтобы доказал, что он не один. Иначе, Феликс это знал, что он никогда не сможет возродиться из пепла. Но одновременно с этим криком, рождался и другой – крик страха, отчаяния, и ненависти. Страха перед тем, чтобы снова довериться, отчаяния от осознания, что это не принесет ему исцеление, и ненависти к человеку, который говорит сейчас правильные слова, но слишком поздно. Он понимал, что, если Джисон перестанет его обнимать, прекратит просить прощения, если исчезнет, это будет концом, потому что тогда Феликс навсегда застрянет во тьме. Его руки задрожали, он не знал, как себя вести. То ли прижаться к этому теплу и раствориться, то ли оттолкнуть от себя эту возможность счастья, выбрав ту боль, которая уже давно стала его домом. Но Феликс выбирает первое.

***

Поздний вечер давно окутал город, а звонки Чану так и оставались без ответа. Минхо, укутавшись в плед, словно в защитный кокон, сидел у панорамного окна, наблюдая за мерцанием городских огней и медленно потягивая горячее какао. Ожидание грызло его изнутри, как назойливая мошка. Он не понимал, что могло случиться, почему Чан так внезапно сорвался, оставив за собой лишь эхо хлопка двери. Безусловно, это было связано с работой — Минхо не сомневался, но в новостях не было ни слова о каких-либо громких происшествиях, а интернет хранил молчание. Наконец, спустя мучительные часы ожидания, щелчок замка в дверях пронзил тишину. Минхо мгновенно обернулся, поднимаясь на ноги с такой поспешностью, словно его подбросило пружиной. Он подошел к Чану, и его тут же кольнуло беспокойство. Тот выглядел измотанным, сбитым с толку, словно его мысли запутались в лабиринте. — Что случилось? Ты так внезапно ушел, — Минхо подошел ближе, скользя ладонями по его плечам, помогая снять тяжелую куртку, словно пытаясь сбросить с Чана всю тяжесть его дня. — Ох, прости, золотой, — Чан нагнулся к его губам, оставляя на них легкий, уставший поцелуй. — Вызвали на работу. Срочный вызов. — Да, это я понял, — буркнул Минхо, стараясь скрыть свою тревогу, и потянул Чана на кухню, внимательно всматриваясь в его лицо, словно читая по нему ответы на свои невысказанные вопросы. — Так что же там произошло? — Сначала сообщили, что трое преступников сбежали из тюрьмы, — Чан говорил механически, словно пересказывая сюжет фильма, не смотрел под ноги и просто следовал за Минхо, поглощенный своими мыслями. — Но в итоге… Мы нашли их мёртвыми в нескольких километрах от города. И они были… усыпаны лепестками роз. Словно их похоронили. Минхо нахмурился, чувствуя, как холодный страх скользит по его спине. Что, черт возьми, происходит? Он помог Чану сесть за стол и принялся накрывать на стол, зная, что его любимый сейчас наверняка голоден. — Это… очень странно, — продолжил Чан, массируя переносицу пальцами, словно пытаясь выжать из себя ответы. — Потому что эти трое сидели за изнасилование. Пять лет назад… — Чан метался в лабиринте своих мыслей, пытаясь сопоставить детали этой странной картины, которая никак не хотела складываться. Лепестки были чёрного цвета, почему ему потребовалось убить их? Они были как-то связаны с ним? — А... Какого цвета были лепестки? — осторожно поинтересовался Минхо, стараясь не выдать себя, но его внутренний голос требовал ответа. Ему было необходимо знать, чьих рук это дело. — Чёрные, — машинально ответил Чан, беря палочки в руки, чтобы начать есть. «Зачем Хёнджину потребовалось их убивать?» — едва не вырывается с его губ и он поджимает их. — Подожди, — Чан переводит взгляд на Минхо и слегка склоняет голову вбок. — Тебе кто-то сказал, что цвет имеет значение? Я… Ведь не говорил. Минхо сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком, и закусил губу. Он подошел к столу, ставя миску с густым супом из свинины, который так любит Крис. — Ну… Я просто… услышал в отделении, — неловко отмахнулся Минхо, отводя взгляд и виновато поджимая губы, пока Чан, прищурившись, наблюдал за каждым его движением, словно пытался прочесть мысли. А потом отложил палочки, нежно прикоснувшись тыльной стороной ладони к щеке Минхо. — Из-за моей работы тебе приходится это всё узнавать, — разочарованно выдохнул Чан, притянув его к себе, чтобы коснуться лбом его лба. — Прости меня, что все эти кошмарные вещи происходят все чаще и чаще, а я даже ничего не могу с этим поделать. Минхо удивленно захлопал глазами, не ожидая услышать от него таких слов. Обычно такой сильный и уверенный, сейчас он был растерян и даже немного беспомощен. Чан нежно потрепал его за щеку и, кажется, даже немного умилялся его замешательству. — Всё нормально, малыш, — всё же тихо ответил Минхо, подойдя к Чану, чтобы устроиться у него на коленях. — Мне не страшно. Единственное, о чём я беспокоюсь, это ты, — он уткнулся лицом в шею Чана, закрыв глаза, чувствуя, как его крепкие руки обвивают его, даря ощущение безопасности. — Как же я хочу, чтобы в следующей жизни мы жили в тихом, спокойном месте, где все подобные кошмары обходили нас стороной, — мечтательно выдохнул Чан, наслаждаясь моментом их близости. Минхо слабо кивнул, также желая этого всем сердцем. Молясь, чтобы в следующей жизни их судьба не была такой жестокой и тяжелой.