Когда у нас получится снова

      Выстрел на поражение. Из дробовика прямо в сердце. Чтобы раскрошить наверняка, убедиться в том, что оно больше не будет биться.              И неважно, что этот орган и так давал огрехи в работе с той статьи.              Наблюдать, как остатки этого органа разлетятся по полу Министерства, упадут прямо к его ногам. Прямо к нему, стоящему в паре метров от Гермионы.              В груди зияет дыра без возможности залатать. Никакие — даже самые сильные — заклинания, лучшие хирурги или целители не справятся с этим очагом поражения.              Потому что он поднимает взгляд и смотрит в упор.              Серые глаза распахиваются — застали врасплох — и почти неверяще смотрят на неё. Подойдя чуть ближе: можно было бы рассмотреть, как они наливаются кровью, темнеют; услышать, как сбивается дыхание чертового Драко Малфоя, находящегося в атриуме Министерства.              Достаточно вдохнуть воздух, который они вновь делят на двоих, и воссоздать в памяти все. Если ремиссия наступает внезапно на последней стадии, то рецидив вполне осознанно.              Ее рецидив — сам он.              Сам он, идущий вперед. Руки, мелко подрагивающие, от чего мужчина крепко сжимает кулаки. Не было бы трёх лет, Гермиона поверила бы, что он борется с желанием прикоснуться. Сжать в объятиях.              Но сейчас лишь…              — Грейнджер, — тихо, скучно. Блядский голос, насквозь пропитанный скукой.              И расширенные зрачки. Хочется завыть, потому что она почти смогла забыть цвет его глаз. Не обманывай себя.              — Малфой, — звучит достойно. Подбородок взлетает вверх — неосознанно.              Прищуривается, ждёт чего-то, что сама не может объяснить.              Глаза больше не печет, она уверена, что в них плещется злость и раздражение. Злость на него, на себя. Как он может быть таким безразличным?              А может, и вправду первая любовь должна забываться так же легко, как и имена друзей из младшей школы?              — Не ожидал тебя здесь увидеть.              В воздухе повисает не озвученное «то меня бы здесь не было».              Меня бы тоже.              Грейнджер прокашливается. Ноги слабеют, буквально начинают умолять найти опору, чтобы не рухнуть прямо вниз. В нос бьет запах парфюма. И она борется с желанием заорать прямо ему в лицо, какого черта ты так и не сменил его.              — Я тоже, — говорит она. Даже не пытается выдавить из себя улыбку, потому что он бы сразу понял, что это напускное. Больше никаких слабостей. — Поздравляю, кстати.              Это тоже вырывается неосознанно. И причин тому нет. Возможно, проверить его реакцию, или озвучить для самой себя. Говорят, что как только озвучиваешь какой-то факт, он станет реальным. Так и есть.              Драко непонимающе хмурится. Притворяется — и это почти вызывает улыбку. Делает шаг назад, словно в защитном жесте. Как выйти из-под купола в надежде на спасение.              Он думает о том же — Гермиона уверена. Находятся в зоне поражения. В опасной зоне, балансируя на грани. Потому что каждый раз, когда они находились друг к другу ближе, чем на три шага, срывали одежду, покрываясь липким слоем пота.              — С помолвкой, — уточняет. Пути назад нет. И никогда не было.              Он хмыкает. Издевательски, подобно острому лезвию ножа, проходящемуся безжалостно по горлу.              — О, — лишь произносит он. Не знает, как реагировать. Потому что не ожидал. Сто процентов не ожидал, что она озвучит в их первый диалог, спустя каких-то жалких пару минут, спустя каких-то жалких три года.              — О-о? — тянет, голос схож с лавой, медленно стекающей по коже, сжигающей все на своем пути. Уничтожая мизерные шансы на спасение.              — Благодарю, — говорит Малфой и едва различимо прикусывает губу изнутри. Не трахайся они два года, Гермиона бы и не заметила.              — Могу узнать имя счастливицы? — и снова удар. Только сейчас нанесенный самой себе.              Блаженное неведение всяко лучше. Всегда было лучше. Но сейчас эта информация кажется жизненно необходимой. Как закрыть гештальт. Только это явный самообман, потому что, услышав имя, он откроется еще больше. Распахнется настежь.              — Астория Гринграсс.              Смешок вылетает из неё неосознанно. Но действует на поражение, потому что Малфой отшатывается ещё больше. Будто это была Бомбарда.              Оба вспоминают одно и то же, смотря друг другу в глаза. Не смея отвести взгляд.              Но малышка Астория никогда не сравнится с тобой. Потому что ты вне всякой конкуренции.              Словно это было в другой жизни. В жизни, в которой они ещё могли.              Могли позволить себе предаться предательским фантазиям. Или смотреть друг на друга так в людном атриуме.              Коснуться кожи, удостовериться, что ничего не изменилось. Попытаться убедить себя в этом. Потому что проблема лишь в одном. Изменились они.              Прежние находились еще в пыльном кабинете с тяжёлой одышкой. Обнаженные и разгоряченные, шепчущие тихие признания. И понимающие, что ничего больше не будет как прежде.              И сейчас становится до невыносимости больно, что она тогда так и не произнесла три слова, беря время в кредит. В долг, за который пришло время расплатиться.              В глубине души каждый знал, что наступит этот момент. Коллектор, который выломает дверь и заставит расплатиться по счетам.              Вот и он.              Драко, стоящий в двух метрах от неё. Дышащий, как загнанный в ловушку зверь. Как преступник, приговоренный к смертной казни, на кого уже направлено дуло ружья.              И Гермиона, на момент прикрывшая глаза, больше не в силах удерживать зрительный контакт. Потому что она уже расстреляна. Потому что долг уже почти выплачен. Больнее не будет.              — Я тебя тоже поздравляю, — качает головой и усмехается. И сотни игл впиваются в кожу — только в чью непонятно. Дыхание сбивается.              Грейнджер быстро облизывает губы и вновь поднимает взгляд. Решает урвать последнее, заглянуть еще раз — последний — в его серую пелену. Но он смотрит куда угодно, но не на неё.              Размыкает губы и уже собирается спросить, что он имел в виду, но мужчина растворяется в толпе.              Не смотря. Не прощаясь. Предохранитель, спусковой крючок, выстрел. Чтобы наверняка.      

____________________

      

      В комнате появляется патронус Нотта. И девушка моментально взмахивает палочкой, так и не дав серебристому покровителю передать сообщение.              Потому что неинтересно.              — Пошёл ты, — обращаясь в пустоту.              Она устало массирует виски и делает ещё один глоток красной жидкости. Так и спиться недолго.              Гермиона прищуривается — зрение немного расфокусировано — и смотрит на пергамент. Подходит ближе и аккуратно, словно это дорогущий хрусталь, кладет его к себе на колени. Пальцы проходятся по буквам, обводя каждый завиток.              Запоминая. Пряча в памяти на самой верхней полке, покрытой слоем пыли. Там ей и место — убеждая. Она воссоздает в памяти встречу, и его безразличный взгляд. Наносит еще одно ножевое на и так изувеченное тело.              Потому что он никогда не смотрел на нее безразлично. С первой их встречи еще в Хогвартс-Экспрессе. В серой пелене всегда плескалось нечто. Отвращение, презрение, ненависть. Или всего понемногу.              И потом это заменилось. На более порочное и запретное. Страсть, похоть, люб…              Звук рвущейся бумаги.              Вытянутая рука, и письмо летит в камин. Языки пламени нежно целуют верхнюю часть пергамента. Она наблюдает, как буквы становятся пеплом, оседающим на горящих углях. Вторая — летит следом, издевательски мелькая последней строчкой, оставляющей шрамы где-то под сердцем.              “Твой Драко”              С последним поцелуем огня вздох срывается с ее губ. Сердце успокаивается, даря время отдышаться. Возможно, проститься. Всего на мгновение — со старой собой, которая его ещё не познала.              — Иногда, мне кажется, что мы встретились не в то время, — говорит Гермиона, подтягивая легкую простынь выше.              — Да ну? — щурится и улыбается, обнажая верхний ряд зубов. Его пальцы танцуют на коже девушки, выводя незамысловатые узоры. Каждое его касание можно приравнять к удару тока.              Девушка ведет плечом и закатывает глаза.              — Встреча с тобой, Грейнджер, не может быть не вовремя, — он звучит серьезно, безапелляционно. Гермиона на секунду замирает и кивает, а потом вновь тянется за поцелуем.      

____________________

             Раздражение клубится в воздухе, пронизывая каждый участок кожи.              Драко закатывает глаза и откидывается на спинку кресла, крепче сжимая стеклянный бокал с огневиски. В голове гудит. В висках пульсирует.              — Милый! — звонкий голос заставляет сильнее вцепиться в хрусталь, чтобы не вцепиться ей в горло. — Тебе совсем наплевать? — слова так и пропитаны обидой. Такой отвратительно наигранной, что хочется выблевать остатки ужина.              — Да, милая, мне плевать на цвет салфеток, — отзывается Малфой. Яд, чистый яд. В глубине души надеется, что он ее убьет.              — Вообще-то, я говорила про…              Мужчина пытается абстрагироваться, не вникать в поток ненужной информации, вылетающей изо рта Гринграсс.              Раньше Астория была… терпимой. Настолько, насколько может быть невеста, выбранная родителями. Родителем, точнее. Нарцисса настаивала, что этот брак сможет спасти их положение, вернуть в общество.              А Драко… он согласился. Ведь, когда умирает мать — умирает последний родной человек — ты готов согласиться на всё.              На переезд в другую страну посреди учебного года, ведь там и целители есть, и атмосфера другая. Там не было той войны, которая вспыхнула в Англии, а значит, имя Малфоев мало о чем говорит.              На брак, на котором настаивала Нарцисса почти что сразу. Сначала это было чем-то схожим с соломинкой, за которую хватается утопающий. Чистый материнский страх, что сын останется один после ее кончины.              А потом…              А потом, после заключения договора с Гринграссами, Драко получил письмо. Письмо, которое заставило его перестать бороться. Перестать желать вернуться, потому что его не ждут. Больше не ждут.              Жалкая желтоватая бумажка, вывернувшая его наизнанку. Заставляющая ненавидеть, переосмыслить. Проститься и начать все сначала.              Астория была терпимой. Но после встречи с Грейнджер, Драко понял, что не может смотреть на невесту без бушующего под кожей раздражения.              Какого черта Грейнджер не изменилась?              Почему ещё вызывает блядский зуд под ногтями? Желание вцепиться ей в шею, сдавить, а потом опрокинуть в ближайшем кабинете и сцеловывать с кожи прошедшие годы? Оставить метки по всему телу, чтобы все знали, что она — его?              Чтобы она стала его.              Астория машет руками и недовольно закатывает глаза, мерит шагами кабинет и что-то недовольно бормочет себе под нос. Резко поворачивается к нему и упирается ладонями в талию.              Что ты хочешь, Гринграсс? Разве ты ещё не поняла, что у нас не получится?              — В чем твоя проблема, Драко?              В том, что ты — не она.              Малфой хмыкает и поднимается с кресла. Борется с желанием сказать что-то резкое и ядовитое. Но он стал другим, сейчас уже не может позволить себе огрызнуться и хлопнуть дверью. Почему-то не может.              — Чего ты ждёшь, Малфой? — Астория начинает злиться. Ее скулы багровеют, а дыхание становится тяжелым.              И правда, чего? Наверно, когда у нас получится снова.              — Позже поговорим, — лишь бросает он и выходит из комнаты, тихо закрывая за собой дверь.      

___________________

      Гермиона взмахивает палочкой и шепчет заклинание патронуса. Тихий всхлип срывается с ее губ. Пришло время признать, что она не справляется.              Через пару минут камин вспыхивает зеленым, и вот девушка смотрит в глаза лучшему другу. Возможно, это повлечет за собой последствия. Возможно, нужно было позвать Нотта, который каждые полчаса отправлял ей покровителей, или Джинни, которая поняла бы ее чисто по-женски.              Но сейчас, держа зрительный контакт с зелеными глазами, Гермиона понимает, что приняла правильное решение.              Гарри шумно выдыхает и, ничего не спрашивая, моментально сокращает между ними всякое расстояние, прижимая подругу к себе. Девушка утыкается носом в футболку Поттера и позволяет двум соленым дорожкам скатиться по щекам.              — Вы виделись, да? — через какое-то время спрашивает Гарри.              Грейнджер замирает. Дыхание перехватывает.              Она быстро облизывает пересохшие губы и отстраняется, отползая к противоположной части дивана.              — Что? — лишь произносит она.              В глазах Поттера читается понимание. И все становится на свои места. Тот странный разговор в библиотеке на восьмом курсе, обеспокоенные взгляды, которыми он иногда скользил по ней, пока никто не замечал.              Его вопросы на протяжении последних дней…              — Гермиона, ты как? Хочешь, выпьем кофе? Приходи к нам в гости, Джинни приготовит ужин. Хочешь остаться у нас на пару ночей?              — Как долго, Гарри? — на выдохе. Тяжело сглатывая. Боясь услышать ответ.              Поттер усмехается и немного качает головой. Словно не верит, что она не знала. Что даже не могла предположить.              — С сентября восьмого курса я знал наверняка. Подозревать начал еще на шестом.              Гермиона кивает и прикрывает глаза. Стыд и страх затапливают ее. Она боится его реакции. Боится, что сейчас он начнет кричать, размахивать руками. Что обвинит ее в предательстве, задаст такой невыносимый вопрос “как ты могла, Гермиона? Я думал ты не такая!”.              И в то же время ей стыдно, что она не рассказала все сама. Самому близкому человеку. Что так и не набралась смелости на протяжении четырех лет, чтобы открыть свой порочный секрет. Выложить все как на духу.              — Как? — шепотом. Будто это имеет значения. Будто имеет значения, увидел ли он их на карте, выходящими вместе из подсобки или фиолетовый засос на всю шею. Будто сейчас хоть что-то из ее прошлого имеет значение.              Наверно, ничего. Кроме того, что он женится. Газеты пишут, что свадьба запланирована на август. Видимо, не одна Молли считает, что откладывать свадьбу на осень — дурная примета.              — Он смотрел на тебя. А ты на него.              Гермиона усмехается. Чуйка аврора?              — И хватило лишь взгляда?              — Ну, и карты Мародеров, — смеется, будто ничего не произошло. Будто не его лучшая подруга любила их заклятого врага, а сейчас не лила по нему слезы.              Воцаряется молчание. Не давящее, а наоборот — спасающее. Гермиона успокаивается, а слезы в какой-то момент заканчиваются.              Кончик языка горит, она понимает, что должна сказать хоть что-то. Как-то объяснить, попытаться оправдаться. Или хотя бы рассказать их историю. Она еще ни разу не рассказывала ее от и до. Даже Нотту. Он что-то знал, и этого хватало, чтобы говорить абстрактно, не углубляясь в подробности.              Чтобы просто говорить. И искать спасение. Только спасение так и не наступило.              Гермиона чувствовала себя как на Титанике, который уже врезался в айсберг и медленно шел ко дну. А она допивала вино и вспоминала, делая последние вдохи. Даже не надеясь на спасательную шлюпку. Потому что уже не спастись. Лишь расплатиться по счетам.              — Я…              — Не надо, — Гарри хмурится и вновь качает головой, а девушка ежится от внезапной резкости в голосе. — Я не хочу… — закусывает губу и подбирает слова. — Тебе не нужно оправдываться, Гермиона. Я уже говорил, что поддержу любое твое решение, и я не отказываюсь от своих слов. И я понимаю, что…              — Мне стыдно.              Гарри смеется. Стягивает с себя очки и сжимает переносицу.              — Мерлин, Гермиона! — говорит он. — За что? За свои чувства?              Нет, за них ей никогда не было стыдно. Страшно — да, но не стыдно.              — За то, что не рассказала тебе сама, — отвечает, набрав в грудь воздух, словно готовясь к погружению под воду.              — Не буду скрывать и говорить, что мне не было обидно, но я правда понимаю. Понимаю, что для тебя все это было трудно и слишком. Я могу только предполагать, что между вами происходило и что случилось. Я не идиот, Гермиона, я видел твое состояние после рождественских каникул. И мне кажется, что ты пришла в себя только ближе к концу года. И я видел, как ты вздрагивала каждый раз, когда кто-то произносил его имя. Но я никогда не злился, клянусь.              Гермиона прячет лицо в ладонях и тихо дышит. Почти не верит в слова лучшего друга. Потому что так не могло быть. Он не мог так отреагировать и поддержать ее. Но он это сделал, и сейчас Грейнджер чувствует себя идиоткой, которая пыталась справиться одна, когда не была одна.              И она рассказывает всё. С самого начала шестого курса по сегодняшний день. Не утаивая, не увиливая. Лишь делая паузы, чтобы глотнуть кислорода и вина. Гарри молча слушал, кивая. Иногда сжимая ее колено, даря безмолвную поддержку.              Когда девушка закончила, Поттер выдохнул вместе с ней.              Гермиона опускает взгляд и чувствует, как камень — булыжник — падает с ее плеч. Ей это было необходимо. Необходимо кому-то выговориться. Необходимо выговориться именно Гарри. А он все еще молчит, не отрывая взгляда от языков пламени в камине.              — Вам нужно поговорить.              — Что? — Гермиона смотрит на друга в упор. Неверяще.              — Говорю, что вам нужно поговорить. Уверен, что вы найдете о чем.              — Гарри, ты, вероятно, не совсем понял, но он…              Три тяжёлых стука в дверь. Тишина, и один короткий.              Сердце перестаёт биться, тугой узел волнения завязывается внутри. Гермиона так и не доносит бокал до губ.              — Это… — начинает Поттер, но так и не заканчивает, получая быстрый кивок. Мужчина встает и подходит к камину. — Удачи, — лишь говорит он и исчезает в языках пламени.              Гермиона на гнущихся ногах подходит к входной двери. Руки дрожат. Смысла спрашивать, кто стоит по ту сторону, нет. Холодный металл ручки обжигает, пока она нажимает на нее.              Растрепанный Драко Малфой. И кредитор, который хочет получить их росписи, потому что за это вновь придется расплатиться.