С понедельника по воскресенье

— Я тебя убью!

      Громогласный и разъярённый, лишённый всякого благоразумия и ясности…       — Я убью тебя!       …его срывающийся голос, этот оглушающий крик, сопровождающий быстрые и яростные движения, направленные на одну-единственную цель…       — Дотторе…!       …он звучал так громко, так сильно и так яростно, что раскатом проходился в пустоши — в окружении, в этой богами забытой глуши, в которой Кадзухе, его друзьям и полицейским посчастливилось найти злополучный чёрный внедорожник.       — Кадзуха…!       Услышав истошный, разрывающийся слезами крик, услышав неистовую боль и настоящую агонию борьбы за свою жизнь, он даже не подпускал мыслей о последствиях…       — Ублюдок!       Он просто бросился к машине и, превозмогая желание пробить голову Дотторе прямо на глазах у Скарамуччи, схватился за насильника и выволок его, уронив прямо на землю. И вслед за яростным криком, наполненным отчаянием…              …настал момент долгожданного возмездия.

«Дотторе убил твоих родителей…»

      Оно ступало вдоль очень острого ножа, рядом с которым каждый шаг был необдуманным риском и вместе с тем — заветным шансом.       Шансом отомстить и уничтожить.       — Кадзуха…!       Шансом, давшим склониться над ничего не понимающим Дотторе и крепкой рукой, сжатой в кулак, сделать первый удар. Жестокий, резкий, быстрый, окрашенный хлестнувшей из носа кровью, которой вмиг начало заливаться лицо дёргающегося от боли ублюдка, пытающегося закрыться, защититься и увернуться.       — Остановите его!       Но это было лишь началом, это было лишь малой частью того, что предстояло ему вынести на себе. Ведь за первым ударом последовал второй, третий, четвёртый, пятый…       — Он его убьёт!       И каждый из них был ещё безжалостнее, ещё свирепее и сильнее. Этот гнев, эта ненависть, которая буквально пеленой затмевала разум Кадзухи, заставляя его снова и снова избивать Дотторе, вынуждая его громко кричать, оскорблять и вымещать на нём всю свою боль — всю горечь, ужас и ярость, весь спектр чувств, что может переживать человек, заставший омерзительную сцену, в которой кто-то пытался надругаться над его возлюбленным…       — Ублюдок!       …всё это просто накрывало его.              — Кадзуха! Прекрати!              Снова, снова…              — Остановись! Ты его убьёшь!              …и снова.

«Дотторе…»

      Оно бушевало внутри, оно, как безудержный ураганный ветер, несущий сорванную с деревьев листву, подгоняло Кадзуху к одной-единственной цели…              — Кадзуха!

Убить его.

      — Перестань!       И он следовал ей, он гнался за этой целью, превращая лежащего под собой человека лишь в подобие чего-то живого. Брызги крови, окропляющие его лицо и руки, его белые, растрёпанные волосы, выбившиеся из низкого хвоста — абсолютно всё постигало беспорядок и хаос, сопротивляться которому не имело смысла.       

«Мы с папой поедем на выходные за город…»

      Он не искал никакого оправдания, он не был даже уверен в том, что Нива сказал ему правду. Но лишь одно упоминание случившегося заставило его забыться, потеряться и окончательно сгореть…       

«Ты можешь остаться у Томо на пару дней…»

      И теперь перед его глазами, перед его дрожащим, наполненным яростью взглядом, помимо залитого кровью клочка земли, мелькали картинки: чёрного, выжженного пустыря, небрежно утыканного обуглившимися балками, рушащимися прямо на его глазах и поднимающими клубы пыли, гари и пепла…              Того немногого, что осталось от его родного дома и…       

«Мы вернёмся через пару дней, Кадзуха…»

       …его родителей.       — Кадзуха! Остановись!              И это было лишь малой частью той боли, что ему довелось пережить. Это было лишь частичкой в море песка, в котором Кадзуха желал утопить Дотторе, заставив его захлебнуться собственной кровью.       Он не ощущал никакого удовольствия от того, что совершает, он не упивался этим, однако чувство справедливости, долгожданный момент наказания и мести за всё, что этот человек сделал…              …он был прекрасен.              — Кадзуха!              И эта власть в руках Кадзухи, эта сладость от мысли о возмездии — она ощущалась даже сквозь попытки подоспевших Бэй Доу и Тартальи его остановить, она проскальзывала внутрь, подбираясь так стремительно глубоко, что, даже когда Эи с Яэ помогли Скаре выбраться из машины и, развязав его, позволили броситься к Кадзухе…       — Пустите меня!       Каэдэхара не переставал бить Дотторе.              Он не переставал кричать, вымещая на лице лежащего на земле ублюдка весь ужас, что почти разрывал его, с треском ломая изнутри — до боли в окровавленных костяшках рук и заломанных плечах, за которые его пытались удержать.       — Пустите!       Утопающая в чёрных пятнах крови и сухой грязи масса, когда-то бывшая лицом Дотторе — была и оставалась единственной желанной целью Кадзухи. Целью добить и уничтожить, добраться до самого конца, в котором этот человек никогда больше не сможет прикоснуться к Скарамучче.       Не сможет прикоснуться к кому-либо.              — Кадзуха…

Он больше никогда не сможет этого сделать, если просто умрёт.

      — …хватит, я прошу тебя…              И лишь единственный, кому удалось вразумить его на короткую долю мгновения, единственный, чьё лицо он мог различить в потоке криков, крови и слёз…       — Успокойся, пожалуйста!              …был Скарамучча.              — Посмотри на меня!              Пока Кадзуху удерживал Аякс на пару с Бэй Доу, к нему подоспел Скара: такой же запыхавшийся, напуганный и растрёпанный. Такой же ни черта не понимающий и заплаканный, с ссадинами на лице и синяками на шее…              — Посмотри на меня, Кадзуха, пожалуйста…              Он хватается ладонями за лицо Каэдэхары, прижимаясь к нему, пока тот, находясь в секундной прострации, цепляется взглядом за посиневшую от удушения шею — тонкую, слабую, покрытую глубокими, почерневшими пятнами…              — Кадзуха…              А его голос, этот хриплый, срывающийся на слёзы голос, молящий Кадзуху остановиться, молящий его успокоиться и прийти в себя…       — Всё хорошо, слышишь? Посмотри на меня, пожалуйста, посмотри…              В тот момент Кадзуха ни черта не понимал. Он не ведал ни боли в своих сбитых напрочь костяшках рук, не ведал ужаса, который накрывал его снова и снова при виде Скарамуччи, пытавшегося его успокоить, не ведал творящегося вокруг него: этого фона из людей, разговоров полицейских, пытающихся повязать лежащего на земле Дотторе, и спешно принятых решений…              — Он… что-то сделал с тобой?              Заметно ослабев и перестав сопротивляться, перестав быть угрозой для Дотторе и заложником Аякса, первое и единственное, о чём спрашивает Кадзуха — это состояние Скарамуччи…              — Нет… Нет, он не успел, — удерживая лицо парня в своих испачканных чужой кровью ладонях, Скара лихорадочно прижимается к Кадзухе, смотря прямо в его раскрытые от ужаса и шока глаза. Такие ярко-алые, всё ещё пылающие в агонии боли и желания мести, но теперь…              — Прости меня…              …это было лишь отзвуком мгновения. Того самого, в котором Кадзуха лихорадочно прижимает юношу к себе, крепко обнимая его на глазах у целой толпы.              На глазах своих опекунов, друзей, полицейских и бригады врачей, прибывших на место на машине скорой помощи.              И все эти звуки, мелькающие на фоне красно-синие огоньки, люди в штатском, звон наручников и вопросы врачей — всё это меркнет и становится пустой, лишённой всякого смысла и веса декорацией…              — Прости меня…              …по сравнению с болью и слезами, которые он слышит на своём испачканном чужой кровью плече.              

Около семи лет назад

      — «Я же сказал, что не стану ничего делать с этим…»       Аккуратным движением руки толкая тяжёлую дверь отцовского кабинета, Кадзуха осторожно выглядывает за порог, пытаясь найти его знакомую фигуру, сидящую за столом — уставшую, склонившуюся над кипой бумаг и проблем, которые в последнее время беспричинно преследовали семью Каэдэхара.       — Пап…?       Увидев отца и встретившись с его слегка удивлённым взглядом, Кадзуха замирает на месте, боясь предположить, что именно он застал: важный разговор с партнёрами или очередное судебное разбирательство, в котором отец участвовал в качестве свидетеля.       — Кадзуха, — вмиг натягивая на лицо мягкую улыбку, Кагэхару убирает телефон и, спрятав его в кармане брюк, поднимается из-за стола. — Ты почему так поздно не спишь?       Делая несколько неспешных шагов к мальчику, Кагэхару пытается поправить рукава своей помятой рубашки: небрежно торчащие манжеты и непривычно лежащий воротник, который мужчина старается пригладить, вероятно, боясь показаться перед сыном неряхой.       — Я ждал, пока ты вернёшься… — следя за лицом отца, тихо произносит двенадцатилетний Кадзуха, сонно потирая глаза ладонью. — Но я уснул…       — Ох, — подходя к сыну, Кагэхару присаживается рядом с ним, начиная заботливо поглаживать его по растрёпанным, торчащим во все стороны волосам. — А мама знает, что ты не спишь так поздно?       — Нет, она… крепко уснула, — негромко зевая, проговаривает мальчик, в уголках глаз которого начинают собираться маленькие капельки слёз. Он хотел бы поделиться с папой причиной «крепкого» сна мамы, но не решался признаться ему в том, что за ужином она выпила почти целую бутылку красного вина. В последнее время мама очень плохо спит.       — Прости, что пришлось меня подождать, — виновато улыбается Кагэхару, — на работе было много дел, я вернулся буквально минут двадцать назад.       — У тебя всё хорошо? — в очередной раз интересуется Кадзуха, зная, что отец не скажет ему правды. Он всегда старался делать вид, что всё под контролем, но в последнее время… ему всё хуже удаётся скрывать правду.       — На работе много дел, я просто не успеваю за всем следить, — усмехается мужчина, медленно приподнимаясь и возвращаясь обратно к столу. — А у тебя? Как дела в школе?       — Нормально, — отвечает мальчик, следя за папой, — только мама переживает, что я не хочу идти в художку. Она сказала, что мне нужно там заниматься, но я совсем не умею рисовать…       — Если не хочешь, то, конечно, не стоит, — спустя недолгую паузу произносит Кагэхару, садясь обратно за стол, который был завален бумагами и какими-то папками, — нужно заниматься тем, чем хочется.       — Я просто… Я боюсь расстроить маму, она уже и мольберт мне купила… — подходя ближе к папе, вздыхает Кадзуха, на самом деле даже не желая этого диалога. Он вообще не хотел рассказывать отцу о своих проблемах в школе — судя по всему, у него и без того хватало забот.       — Твоя мама просто беспокоится, что после школы ты без дела пропадаешь на улице, — улыбается Кагэхару, протягивая мальчику руку и подзывая его поближе к себе. — Может, ты хотя бы попробуешь походить на занятия пару недель? Ей будет приятно.       Задумавшись, Кадзуха чуть виновато опускает взгляд, понимая, что, кажется, его проблемы сейчас… ни в какую не идут с теми трудностями, с которыми отец столкнулся на работе. Подобное случалось крайне редко, и Кадзуха с пониманием относился к этому: он не обижался, не сердился, и, даже будучи совсем ребёнком, он понимал, что мама с папой любят его. Он доверял им и был благодарен за всё, что они делали.       — Подойди ко мне, — просит его Кагэхару, продолжая удерживать руку, на которую мальчик вновь обращает внимание и делает несколько робких шагов навстречу. Он не боялся отца, просто он ощущал себя крайне странно, находясь прямо сейчас в кабинете, в котором почти не горел свет и витал неприятный запах табака.       — Я вижу, ты волнуешься, — вновь улыбается мужчина, стоит только Кадзухе подойти чуть ближе, — твоя бабушка была права, ребёнка очень тяжело обмануть.       Поднимая взгляд, мальчик непонимающе хлопает ресницами, в ответ слыша, как отец начинает негромко посмеиваться. Так ласково и осторожно, как это обычно бывает. Хоть что-то в нём оставалось прежнее.       — Я расскажу тебе одну вещь, Кадзуха, — начинает Кагэхару, не убирая с лица улыбки, — знаешь, когда я учился в школе, мой отец, твой дедушка, заставлял меня ходить на борьбу. Я ненавидел её, ненавидел все эти правила и тренировки и поэтому сбегал в город. Я ездил в один музыкальный магазин, где проводил всё своё свободное время. Я смотрел на скрипки. Лакированные и с вырезанными на них узорами, они казались мне настоящим чудом искусства. Но они были очень дорогие, и я прекрасно знал, что отец никогда не позволит мне играть на ней… — убирая руку от мальчика, Кагэхару устало вздыхает, опуская взгляд куда-то вниз, куда-то к своим туфлям, которые он так и не снял после улицы.       — Конечно же, отец узнал, что я сбегал с тренировок. Он сильно отругал меня и после этого начал следить за мной. Он отвозил меня на занятия на машине и контролировал каждое моё действие. И я сдался, я перестал мечтать о музыке и скрипках. Я делал так, как хотел мой отец. Спустя много лет, благодаря моему послушанию, он отдал мне бизнес. Не моим братьям, а мне. Потому что я делал так, как он того хотел. И благодаря его делу, благодаря его доверию, я смог заработать много денег, купить этот дом. И твоя жизнь, благополучие твоей мамы и всё, что у нас есть — это итог моего выбора в прошлом. Я отказался от скрипки, отказался от музыки и пошёл по пути, который был мне уготован. И, знаешь… — прерывая свой длинный рассказ, Кагэхару на мгновение смолкает, снова являя на своём лице мягкую, хоть и уставшую улыбку. — …Если бы у меня снова представилась возможность выбора, я бы всё равно выбрал отказаться от скрипки. Я бы всё равно пожертвовал собой и своей свободой ради вас. Даже если бы мне предстояло пережить ещё больше трудностей, чем сейчас.       Наблюдая за тем, как отец поднимает руку и, потянувшись, касается ею лица Кадзухи, мальчик попросту застывает на месте, отчего-то начиная ощущать в груди приятное, щемящее тепло — чувство благодарности и любви к человеку, который хотел играть на скрипке, который мог сделать выбор в отношении себя, но вместо этого… он выбрал кого-то другого.       Кого-то, кто был ему по-настоящему дорог.       — Поэтому, делая сейчас выбор, помни об этом, — произносит Кагэхару, грустно улыбаясь, — и, как бы ни было сложно… — продолжает он, поглаживая мальчика по плечу, — помни, что ради близких тебе людей ты должен оставаться сильным. Что бы ни случилось.       Ощущая тёплую отцовскую ладонь, Кадзухе вмиг кажется, что Кагэхару не пытался прямо сейчас утешить его или помочь с выбором клуба в школе. Он как будто… желал сказать нечто более важное.       — Спасибо, пап, — тихо произносит мальчик, подойдя к отцу чуть ближе, чтобы обнять его. — Когда я вырасту, я обязательно куплю тебе скрипку, — обещает он, закрывая глаза.       — Хорошо, сынок, — ласково усмехается Кагэхару в ответ, прижав Кадзуху к себе.       Так сильно и так крепко, словно боясь отпустить его в этот самый момент…       — Я буду ждать.

04:09

«Я убил твоего отца…»

      Поток холодного света, что заполнял усеянный множеством дверей больничный коридор, с каждой новой бесконечно протекающей минутой всё больше ощущался на коже, словно болезнь, въедающаяся в самую глубь.       

«Я убил бы всех и даже тебя…»

      Сидя в кресле и прижавшись головой к одной из выкрашенных в белую краску стен, Скарамучча старался не обращать внимания на фантомную боль, вызванную потрескиванием холодных ламп на потолке. За последние несколько часов, которые он провёл здесь, он возненавидел этот звук и ощущение на своей коже липкого, омерзительного света, от которого ни в одном из даже самых дальних углов невозможно было спрятаться.

«Но я позволил тебе остаться…»

      Первые пару часов нахождения в больнице, в которую его, Дотторе и Кадзуху забрали сразу же после случившегося, Скарамучча пребывал в лёгкой прострации: он всё ещё не до конца верил в произошедшее и только благодаря Итэру и ребятам смог успокоиться и прийти в себя.       Это было крайне тяжело, учитывая, как много событий происходило вокруг него после того, как Дотторе забрали врачи. Все эти бесконечные вопросы от полицейских, беспокойство Эи, перевязки и обезболивающее, осторожные разговоры ребят, пытавшихся выяснить детали случившегося — и так по бесконечному кругу…

«Тебе и твоей драгоценной сестрёнке…»

      Единственное, чего хотел Скарамучча прямо сейчас — это увидеться с Кадзухой и убедиться, что он в порядке. Его следом за Дотторе забрали врачи, вероятно, дабы отмыть от крови и обработать руки, но… прошло уже больше пяти часов с того самого момента — и всё это время от Кадзухи не отставали полицейские. Бэй Доу пыталась поторопить их и ускорить процесс допроса, но сделать это, учитывая все прошедшие эпизоды и события, которым необходимо было дать не только вразумительное объяснение, но и доказательства — оказалось не так-то просто.              Один из следователей опрашивал и самого Скарамуччу, но разговор с ним продлился недолго. Скара рассказал, как обстояли дела с Дотторе в последнее время, рассказал о завершённом контракте, об отпуске и всём том, что имело хоть какую-то ценность в рамках расследования. Парней из «ANEMO» опросили следом, и каждый рассказал то, что знал со своей стороны.              И только Кадзуху, напавшего и чуть не убившего Дотторе, полицейские задержали больше, чем на пять часов.              Отчасти Скарамучча понимал, почему именно его, но… осознание этого не делало ситуацию лучше.              — Скара…?              Услышав знакомый женский голос, парень нехотя открывает глаза и отнимает голову от стены, встречаясь взглядом с появившейся в коридоре Эи. Уставшая, взъерошенная, одетая в длинную тёмно-синюю юбку и тонкий, испачканный грязью свитер, она походила на жертву домашнего насилия или свидетельницу зверского убийства — настолько кожа её впалого лица казалась бледной, а глаза тусклыми, лишёнными всякой жизни.              — Привет.              Она стояла у самого начала длинного ряда полумягких кресел — тех самых, на которых обычно сидели родственники, ожидавшие вердиктов врачей.              — Привет.              Оставаясь на своём месте, Скарамучча холодно приветствует девушку, украдкой наблюдая, как робко она присаживается на край одного из кресел, находящегося в нескольких метрах от него.              — Как ты себя чувствуешь?              Она задаёт этот вопрос, не поворачивая головы и не решаясь подсесть к брату ближе, словно боясь нарушить его личное пространство, к которому ей, по очевидным причинам, запрещено было прикасаться.              — Нормально, — коротко вздыхает Скара, вновь откидываясь на спинку своего кресла.       — Это хорошо, — кивает коротко Эи, слегка опуская голову, взглядом проходясь по своим слегка дрожащим ногам, — а где твои друзья?       — Они ушли поесть, — сложив руки на груди, отвечает парень, не выказывая ни безразличия, ни холода в своём голосе. Прямо сейчас у него не было ни сил, ни желания отрекаться от общения с сестрой.              Особенно учитывая то многое, что сегодня произошло.       — Ты знала об этом?              Внезапно решается спросить Скарамучча, не осмелившись повернуться лицом к Эи, которая в ответ заметно вздрагивает…              — О чём именно…?       — О Дотторе.              Повернувшись к юноше, Эи слегка хмурится, явно не очень понимая, что именно она должна была знать о Дотторе…              — В машине, когда он, ну… — неспешно начинает Скарамучча, понимая, что вопрос требует немного разъяснений, — в общем, тогда, в порыве эмоций, он сказал, что убил отца.              Произнеся это с лёгким пренебрежением, Скара наконец позволяет себе повернуться лицом к Эи, дабы застать её реакцию…              — Это правда.              …в которой вместо ужаса, испуга или удивления он видел только сожаление и тень беспокойства. И помимо того, что Эи сидела слишком далеко, чтобы детально распознать оттенки её эмоций, Скарамучча и сам не мог собраться и адекватно сконцентрироваться на происходящем диалоге. Он ничего не чувствовал по отношению к смерти своих родителей: когда они умерли, Куникудзуши давно перестал быть частью семьи Райдэн. Его не волновала ни причина, ни следствие, ни даже судьба их компании «RAIDEN LTD», которой родители заведовали.       Всё, что оставалось у Скары из части этого прошлого — это ключи к высотному зданию их офиса, куда он иногда выбирался, желая посидеть на крыше и покурить.       — Дотторе действительно это сделал, но я не уверена, что знаю причину, — продолжает Эи, вновь опуская взгляд, — Розалина пообещала, что расскажет. Она знает правду.       — Розалина, значит… — слегка нервно усмехается Скарамучча, проводя ладонью по своему лицу. — …Я всегда подозревал, что она ебанутая.       — Не надо так, — обращаясь к брату, взволнованно возникает девушка, вероятно, припоминая, что когда-то давно Розалина была её очень близкой подругой, — она такая же жертва, как и ты.       — Жертва…? — горько улыбнувшись, протягивает юноша. — Она бегала за ним, как послушная собачка, в надежде, что он когда-нибудь похвалит её за старания. Уверен, что, когда начнётся суд, она не скажет и половины всего, что Дотторе делал с нами, будет покрывать его и…       — Скара, — вдруг перебивает его Эи, заставляя парня осечься и замолчать, — прекрати, пожалуйста. Ты ведь не знаешь и половины всего, что происходило на самом деле.       — Зато ты знаешь, да? — отмахивается парень, закатывая глаза. — Ну конечно, ты же у нас, как всегда, большая умница…       — Перестань, — глотая все эти подобия унижений, Эи сжимает дрожащие губы и резко отворачивается, желая закрыть лицо спадающими к щекам длинными прядями тёмных волос. — Я знаю, что виновата перед тобой. Я хотела уже очень давно попросить за это прощения, — тихо продолжает она, заставляя Скару замереть от услышанного…       — Но ты никогда не давал мне шанса, и… даже это я считаю справедливым, — признаётся Эи, поднимая голову к потолку — к тому самому, на котором мерцали светодиодные панели.       — Я просто хотела, чтобы всё это закончилось, чтобы люди перестали преследовать тебя и причинять тебе боль. Но то, что сейчас происходит… — она вдруг смолкает, зажмуривая глаза, вероятно, пытаясь задержать скопившиеся в них слёзы…              — …это следствие моих решений.              Выпрямившись, Скарамучча на долю секунды замирает на месте, пытаясь внять хотя бы толику из того, что прямо сейчас говорила ему сестра…              — О чём это ты…?              Заметив, как она снова сжимает губы, словно борясь с собой, дабы не произнести лишнего, юноша едва слышно, нервно сглатывает — сквозь боль, исходящую от синяков на перевязанной бинтами шее.              — Есть один человек, с которым ты просто обязан встретиться, — наконец договаривает Эи, поворачиваясь к Скарамучче, — он знает куда больше, чем я, и…              …и?              — А, вот вы где…!              Что…?              Их замедлившийся диалог в один миг внезапно прерывается из-за голоса возникшей в коридоре Бэй Доу. Она в сопровождении Аято уверенным, размеренным шагом сокращала дистанцию между собой и Эи, что в то же мгновение, заметив капитана, резко смолкает…              — Эи, тебя там Яэ с парнями ждут внизу. Ребята завтракают и попросили тебя позвать, — подходя к девушке, произносит Бэй Доу, взглядом касаясь чуть дальше сидящего Скарамуччи. — А ты, милый, поесть не хочешь? Всю ночь тут сидишь.       — Нет, — отказывается юноша, слегка негодуя от внезапно оборвавшегося разговора с сестрой.       — Бэй Доу права, тебе нужно отдохнуть, — вставая со своего места, обращается Эи к брату, — а я лучше пойду. Мико, наверное, волнуется.              И перед тем, как уйти, перед тем, как попрощаться с Бэй Доу и Аято, а после направиться в сторону лифтов, она вдруг замирает на месте и, обернувшись в сторону Скарамуччи, произносит негромкое:              — Мы договорим позже… ладно?              …с этими словами она спешно уходит, оставляя Скару наедине с Бэй Доу и Аято, многозначительно переглядывающимися так, словно прекрасно понимающими суть предстоящего разговора.              — Кстати, следователи отпустили Кадзуху, — сообщает капитан, тем самым нарушив повисшую в коридоре тишину. — Он сейчас в перевязочной. Не хочешь сходить к нему?       

04:32

      Мягкий полумрак, оседающий в полупустой больничной палате, в одно внезапное мгновение прерывается потоком яркого, настойчиво пробивающегося из-за открытой двери света — холодного и липкого, отдающего запахом хлорки, с которой по сотне раз на дню отмывали коридоры больницы.       У Кадзухи не было никакого отвращения или неприязни ко всему этому, он с пониманием относился к обстоятельствам, что окружали его в данный момент — он принимал их как должное в ответ за совершённое…       Даже когда следователи на протяжении пяти часов не выпускали его из кабинета главврача, пытаясь выяснить подробности случившегося, он спокойно отвечал на все их вопросы, не жалуясь и не возникая в процессе допроса.       Это был разговор, который касался не только Дотторе, но и огромного количества людей, задействованных в учинённых им ужасах. Полиция выдвинула ему обвинения в убийстве пяти человек, а также в серии тяжёлых преступлений, среди которых значились имена Скарамуччи, Нивы, Аякса, Розалины и… далее по списку. По огромному, бесконечному списку людей, кто пострадал от рук свихнувшегося ублюдка…       — Кадзуха…?       Подняв голову, Каэдэхара всё же решается взглянуть на фигуру, стоящую на пороге, ту, на которую он поначалу не обратил никакого внимания — из-за физической слабости после того, что он сотворил с Дотторе, и очевидной усталости спустя пять часов допроса Кадзуха не мог адекватно и своевременно реагировать на происходящее извне.       — Привет…?       Однако стоило ему узнать в знакомом силуэте Скарамуччу, что, пройдя в палату, осторожно закрывает за собой дверь и спешит подойти — и лёгкое осознание реальности всё же достигает его рассудка, позволяя немного прийти в себя и опомниться.       — Как ты…?       Подходя к Кадзухе, Скара первым делом опускает взгляд к его перебинтованным рукам. Они обе выглядели вполне пристойно, если не учитывать огромное количество бинтов, закрывающих открытые раны на костяшках.       — Я в порядке, — слабо улыбнувшись, отвечает Каэдэхара, — прости, что сам не пришёл к тебе, я жду медсестру.       — Мы с Бэй Доу видели её, она немного занята, — оглядываясь по сторонам, поясняет юноша, словно пытаясь что-то найти.       — Бэй Доу здесь…? — переспрашивает Кадзуха, наблюдая за тем, как Скарамучча, подойдя к раковине, засучивает рукава и, включив воду, принимается намыливать руки.       Что он делает…?       — Да, она с Аято пошла к Дотторе. Врач сказал, что он пришёл в себя.       Заканчивая с мытьём рук, Скара подходит к столу, рядом с которым сидел Кадзуха, и, взяв с подноса ящичек с бинтами, принимается доставать из него инструменты и всё необходимое для перевязки.       — Что ты делаешь? — интересуется Кадзуха, наблюдая, как Скара берёт небольшие ножницы и, обработав их, опускается прямо на койку рядом.       — Сядь здесь, — тихо просит юноша, кивая на место рядом с собой.       Немного не понимая, какие цели Скара преследует, Кадзуха едва заметно хмурится, но всё же выполняет чужую просьбу и садится рядом с ним.       — Медсестра очень занята, а ребята уже давно ждут нас внизу, — начинает пояснять Скарамучча, осторожным движением берясь за руку Кадзухи, дабы уложить её на свои колени и, аккуратно поднеся ножницы, разрезать бинт.       — А ты справишься? — позволив своему парню поухаживать за собой, коротко улыбается Кадзуха.       — Для перевязки много ума не надо, — хмыкает солист, откладывая ножницы, и, взяв в руки бутылочку с обеззараживающим средством, принимается промакивать бинт, дабы с лёгкостью снять его с повреждённой кожи руки.       Даже после обработки и нескольких часов заживления она выглядела ужасно: разорванные куски тканей слегка кровоточили, а пятна синяков расползлись до самых пальцев.       При виде этого Скарамучча на мгновение замирает, задерживая свои руки, словно боясь прикоснуться к Кадзухе и причинить ему ещё больше боли.       — Тебе не обязательно этого делать, — спешит предупредить его Каэдэхара, — ты можешь спуститься к ребятам сейчас, а я подойду позже.       — Нет, — тихим шёпотом отказывается Скара, продолжая снимать слои старого бинта. — Я прождал почти пять часов и не хочу больше здесь находиться…       — Но, если тебе неприятно… — продолжает настаивать Кадзуха, — не нужно этого…       — Перестань, — внезапно перебивает парня Скарамучча, поднимая обеспокоенный, полный необъяснимой тревоги взгляд прямо к его лицу, — почему ты просто не можешь принять мою помощь?              Он задаёт этот вопрос, слегка сердито сводя тёмные брови к переносице и едва заметно поджимая губы — пересохшие и потрескавшиеся от постоянных покусываний, они казались такими израненными и…              — Научись хотя бы иногда её принимать, — договаривает Скара, резко отворачиваясь, тем самым пытаясь увлечься перевязкой. Он достаёт тюбик с мазью, которой аккуратно пачкает ватную палочку, и принимается промакивать ею рваные ранки…              Он делает это так осторожно, так бережно и нежно, боясь причинить ещё больше дискомфорта и боли, которой Кадзуха на самом деле даже не чувствовал. От мази раны слегка жгло и щипало, но Скара, ласково дуя на поражённые места, успевал позаботиться даже об этом…              Наблюдая за тем, как он, склонившись над рукой, пытается поухаживать за ним, Каэдэхара… не находил в голове ни одной вразумительной мысли, которую мог озвучить в благодарность за его старания.              Это было так странно, так непривычно и даже неприятно — ощущать себя настолько бесполезным и беспомощным в момент, когда самому Скарамучче нужна была поддержка. Дотторе чуть не изнасиловал его, он чуть не убил его, оставив на шее и теле уйму синяков и ссадин…              — Тебе не больно…?              А вместо отвращения ко всему этому, вместо травмы и слёз, вместо того, чтобы снова закрыться и отвернуться от всего мира, он сидел здесь, полный сил и эмоций — тех самых ярких оттенков в его сапфировых глазах, которые Каэдэхара временами боялся не застать…               — Скара…              Смотря за тем, как он принимается разматывать чистый бинт и, отрезав его, начинает аккуратными движениями накладывать на руку, Кадзуха пытается заглянуть прямо в его лицо, увидеть в нём хоть что-то и понять, что прямо сейчас он чувствует…              — Скара, ты в порядке…?       — А ты?              Отрезав кусок бинта и начав завязывать его, Скарамучча поднимает голову, встречаясь с Кадзухой взглядами — уверенно и ровно, даже без тени каких-либо колебаний.       — Я…?              Робко переспрашивает Каэдэхара, глазами опускаясь к рукам юноши, которыми тот продолжал перевязку…              — Почему ты спрашиваешь?              Почему вдруг ему стало интересно, в порядке ли Кадзуха? Да, возможно, он немного разошёлся, избивая Дотторе, но… это ведь не его пытались задушить и…              — Может, потому что… ты чуть не убил человека? — дрожащим голосом вдруг спрашивает юноша, вновь опуская голову, будто не желая, чтобы Кадзуха видел его. И, судя по вздрагивающим пальцам, которыми он снова брал ножницы, чтобы перерезать бинты на второй руке, и лёгкому тремору, что вмиг настиг его…              — Скара…?              …к Кадзухе закрадывается одна ужасная, совершенно… отвратительная мысль.              — Ты боишься меня…?              А что, если сцена, свидетелем которой он стал, внезапно… напугала его? Что, если вдруг…              — Что? — вопрошает Скара, вновь поднимая взгляд к парню. — Что ты несёшь? Почему вдруг я должен бояться тебя?       — Тогда… — спешит ответить Кадзуха. — К чему это всё? Этот странный разговор?              Уведя взгляд в сторону окна, сквозь которое проступал едва тусклый, различимый утренний свет, Скарамучча молчаливо сжимает губы, буквально кусая их в попытке сдержать себя, дабы… не заплакать.              — Дзуши…              В уголках его глаз в то же мгновение Кадзуха замечает поблёскивающие капельки слёз, которые медленно скатываются по его щекам…              — Блять, — выругивается юноша, сразу же проходясь ладонью по своему лицу. — Я… я просто пытаюсь понять… — начиная всхлипывать, прерывисто шепчет Скарамучча, выпуская из рук ножницы, которые он больше не мог удержать в своих дрожащих пальцах…              — Ты… ты чуть не убил человека из-за меня.              Выпаливает Скара, поднимая к лицу Кадзухи раскрытые от слёз глаза, полные сожаления и боли, полные такой глубокой горечи…              — Скара, он ведь конченый мудак, он…       — Я знаю, — перебивая Кадзуху, восклицает Скара. — Он омерзительный и заслуживает самой ужасной смерти, но не твоими же руками… — повышая голос, юноша вдруг оказывается чуть ближе к Кадзухе, заставляя того в откровенном недоумении раскрыть глаза и…              — А если бы ты убил его?! Что, если бы Бэй Доу не смогла бы остановить тебя? Что, если бы ты прямо сейчас оказался убийцей, Кадзуха…? — сквозь рвущиеся наружу всхлипы и горькие слёзы Скара сыпал вопросами, на которые Каэдэхара, как бы ни хотел, не знал, что ответить…              — Скара, он ведь хотел сделать с тобой нечто ужасное, и это было необходимо, это была самооборона, это…       — Да? Правда?! От его лица не осталось живого места, Кадзуха, из-за смерти этого уёбка ты мог сесть в тюрьму, и тогда что…? Скажи? Что тогда случилось бы, Кадзуха?!       — Скара…       — Я бы потерял тебя!              Его голос, сорвавшийся на крик, сорвавшийся на отчаянную попытку, на секундную возможность донести частичку своей боли, своих переживаний о том, что могло произойти, если бы только Кадзуха приложил чуть больше силы, если бы только его не остановили…              — Эти пять часов, что тебя допрашивали… — тихо всхлипывая, протягивает Скара. — Они ведь не отстанут от тебя теперь, верно? Дотторе наймёт себе дорогущего адвоката и…              Ах, вот оно что. Он боялся, что тот допрос был связан с нападением на Дотторе…?              — Нет-нет-нет, — торопится заверить юношу Кадзуха, одной рукой касаясь его плеча, — дело не в том, что я… избил его, — сделав паузу, поясняет гитарист, — полицейские допрашивали меня не из-за этого…              Он ведь ещё не знает…              — Что…? — недоумённо нахмурившись, переспрашивает Скара. — В каком смысле? Я думал… Я думал, что тебя допрашивают, потому что он выдвинул тебе обвинения или…              — Нет, Дзуши, — качнув головой, отвечает Кадзуха, — Дотторе виноват в смерти некоторых людей, и…       

«Дотторе убил твоих родителей…»

      — …полицейские допрашивали меня только из-за этого.              Вспоминая разговор с полицией, вспоминая о деталях дела, в котором, как оказалось, действительно был обвинён Дотторе — Кадзухе вмиг становилось паршиво и гадко. И не из-за ужасных воспоминаний о том дне, когда его родителей не стало, а из-за мысли, что всё это поведал полиции его сводный брат.              Тот самый, с которым Скарамучча, вероятно, так и не пересёкся…              — Так… Дотторе не выставлял тебе обвинений? — слегка успокоившись, вновь спрашивает юноша.       — Пока нет, но Бэй Доу и мой адвокат уверены, что он обязательно это сделает, — начиная медленно и грубовато, так, насколько его хватало, поглаживать возлюбленного по плечу. — Но даже в этом случае у него нет шансов, поверь мне. Он сделал нечто ужасное, превратил жизнь нескольких людей в настоящий ад, и… то, что я сделал с ним, это было просто… необходимо.       

«Дотторе убил твоих родителей…»

      — Прости, если это напугало тебя.              Молчаливо замерев, Скарамучча вновь опускает взгляд к своим рукам, пытаясь успокоить их, дабы продолжить перевязку, но…              — Спасибо тебе…              Вместо сожаления, вместо слёз или тревог, которые прямо сейчас начинали сходить на нет, Скара озвучивает слова благодарности.              — Спасибо за то, что спас меня. Снова…              Слова, в которые он не вносил никакого другого смысла, потому что он и в самом деле, несмотря на всё случившееся, был искренне благодарен…       

«Помни, что ради близких тебе людей ты должен оставаться сильным…»

      — Не стоит, Дзуши, — мягко улыбнувшись, шепчет Кадзуха, позволяя юноше прижаться к нему и крепко-крепко обнять. — Так отчаянно и так желанно, будто пытаясь выказать свои истинные чувства.       

«…что бы ни случилось…»

      — Я просто делаю то, что должен.