С понедельника по воскресенье

Неизвестное время

      Плавное движение текущих по небу облаков, медленно растворяющихся за белой полосой уходящего вдаль горизонта, настолько сильно завораживала своей грацией сознание, что время, проводимое под взором небосвода, переставало быть руководящей силой, держаться которой больше не имела смысла…       Наблюдая за безмятежной, будто неосязаемой картинкой внешнего мира, сознанию юного музыканта совершенно не хотелось касаться чего-то предметного или реального, того, что наполняло его действительность. Ему нравилось, как и подобает истинному творцу, бесцельно, не ориентируясь на время и внешние состояния, созерцать за красотами природы. Не переживая о том, что будет происходить после…       Захочет ли он вернуться в группу, сможет ли снова общаться с ребятами как раньше, пойдёт ли он на учёбу или будет заниматься сольной карьерой…       Впервые за очень долгое время Венти задумывался не о проблемах преследовавших его последние несколько лет — впервые он задумывался о том, что будет дальше — в коротеньком эпилоге, в той сцене после титров, где его имя будет стоять в самом конце…       — Венти…?       Отныне его роль казалась настолько ничтожной и бессмысленной, что единственным для него утешением оставалась лишь природа, за которой он наблюдал, сидя на лавочке в маленьком парке. Он просто бесцельно наслаждался моментом, наблюдая за плывущими облаками, не имеющими смысла — только полное умиротворение…       — Ты не замёрзнешь …?       …нерушимое даже чьим-либо присутствием.       — Мне не холодно, — неспешно повернувшись в сторону приблизившегося силуэта, Венти медленно поднимает залитый отражением плывущих в небе облаков взгляд, являя на бледном лице подобие смиренного приветствия: едва различимого и кроткого, будто в попытке улыбнуться.       — Ты сидишь здесь уже больше часа, — раздаётся такой же спокойный ответ, сопровождающий плавный, медленный шаг — намерение подобраться к сидящему на скамье Венти и, оказавшись рядом, опустить на его плечи длинное чёрное пальто.       — Спасибо, — сдержанно благодарит юноша, спрятав свои всё же холодные руки в тепло плотной ткани, пронизанной знакомым ароматом дорогого парфюма, напоминающего созвучие благородной древесины и ноток мускуса — идеального сочетания для такого человека, как Чжун Ли.       — Машина готова. Мы поедем, как только скажешь, — бесшумно подсаживаясь к барду, мужчина едва заметно касается взглядом его лица, застывшего в тихом созерцании просторного, весеннего неба, на котором впервые за несколько мартовских недель начали пробиваться оттенки: голубые, лазурные и бирюзовые, служащие идеальным полотном для перламутровых облаков…       — Они такие красивые… — мечтательно протягивает Венти, наблюдая за передвижением белых пятнышек по небу — за их стремлением уйти куда-то вперёд, вдаль непроглядного тумана, скрывающего горизонт.       — Тебе в самом деле так полюбилось наблюдать за небом? — многозначительно подмечает Чжун Ли, удерживая взгляд на бескрайнем небосводе.       — Да, оно такое непостоянное, вечно меняется и куда-то движется, — тихо улыбается юноша, говоря о небе с такой нежностью, будто вспоминая о чём-то близком своему израненному сердцу. — Если бы я мог, я бы смотрел за ним вечно…       Если бы только он мог уйти в состояние, которое ещё три месяца назад пытался найти среди переулков и углов, среди объятий человека, что почти каждый вечер укладывал его спать и шептал о любви. Если бы только он имел возможность вновь вернуться в это «вечное», «безмятежное», в котором его не беспокоили ни страшные мысли, ни переживания о предстоящих днях и предметности времени…       Если бы только он мог…       — Знаешь, Венти, — тихим тоном, почти шёпотом начинает профессор, — роль наблюдателя действительно очень расслабляет, однако… — он опускает голову и переводит полный сочувствия и нежности взгляд прямо к юноше, —… мне кажется, она тебе не нужна.       Не нужна…? Ему не нужна роль наблюдателя? Роль человека, который более не вторгается в течение событий, а просто следит за порядком? Но ведь…       — Мне так проще, — понимая, к чему клонит Чжун Ли, Венти пытается ментально отстраниться от предстоящего разговора и обозначить некую грань той мысли, что он вынашивал на протяжении двух месяцев, проведённых в реабилитационной клинике.       — Я больше не хочу путать судьбы и нарушать какие-либо правила. Лучше я останусь здесь и буду просто наблюдать за тем, как облака плывут своим ходом. Это всё, что мне остаётся.       Он считал это единственно приемлемый истиной — неким ориентиром, за который он хватался, словно утопающий, державшийся за спасательный круг.       — И ты готов просто взять и отпустить всё, как есть? Без попыток вернуться к нормальной жизни?       Нормальная жизнь…?       Сколько Венти себя помнил, он никогда не считал происходящее вокруг себя нормальным. Может, ещё будучи ребёнком, он наивно полагал, что помимо цветочной плантации и непроглядной бедности, его жизнь будет наполнена чем-то другим: возвышенным и достойным любых способов и средств. Наверное, именно поэтому он начал заниматься музыкой, но… даже это теперь не имело и толики смысла.       — Я не хочу возвращаться к ребятам, — опуская голову, похолодевшим тоном произносит Венти, давая Чжун Ли понять, что он не сможет после всего оставаться рядом с «ANEMO». Он выполнил свою цель, он сделал всё, что мог, и теперь… его ждало только заслуженное одиночество.       Кадзуха, Скара, Сяо, Итэр и Хэйдзо…       — Пускай они живут дальше свою жизнь…       Пускай они, будто свободные от всех тягот облака, своим холодом плывут вдаль к бесконечным горизонтам…       — А мне лучше остаться здесь.

«Я сделал всё, что мог…»

      — И продолжить наблюдать.

«Я сказал всё, что хотел…»

      — А что если… — протягивает вдруг Чжун Ли, следя за небосводом, — …впереди их будут ждать грозовые тучи?       Хм…?       — Представь, что тебе, как наблюдателю, видящему линию горизонта, будет известно о наступлении грозы, о том, как беспечные белые облака подбираются к ней всё ближе и ближе. Что ты будешь делать тогда? Ты останешься на месте или…       Или…?       — …станешь ветром, способным отогнать грозовые тучи?       Поднимая голову и переводя слегка настороженный взгляд к Чжун Ли, Венти едва заметно сжимает губы, ощущая нарастающую тяжесть где-то в самой сердцевине своей груди — там, где ещё три месяца назад распалялась боль от переживаний и любви к людям, которым он посвятил последние два года своей жизни…       Два долгих года противостояний и борьбы с грозовыми тучами, которые он, будучи ветром, отгонял от перламутровых облаков…       — Это не вопрос времени, Венти, — вставая со своего места, произносит Чжун Ли, опуская взгляд к растерянному и запутавшемуся в своих чувствах музыканту…       — В этом и есть истина праведной силы — защищать тех, за кого ты навечно в ответе.

17:09

      Постепенно сменяющееся направление ветра, звучащего словно прощальная песня наступающего заката, отзывалось в сжимающейся груди Скарамуччи подобием успокоения, мгновением, позволяющим ему, стоящему на краю широкого моста, отстраниться от себя настоящего и наконец-то проститься с болью своего прошлого — с человеком, из-за которого его жизнь… разделилась на «до» и «после».       — Дзуши…?              После известия о том, что Хисахидэ Нива, помимо того, что он жив, оказался ещё и сводным братом Кадзухи, в голове Скарамуччи наконец-то начала складываться общая картина событий, заставших его четыре года назад. На протяжении долгого времени Куникудзуши не притрагивался к этим воспоминаниям, вычеркнув их из своей жизни, как кусок бесполезного текста, выдернутого из новой песни и брошенного куда-то прямо в мусорное ведро. Именно так он воспринимал историю своей жизни, продлившуюся семнадцать лет — ровно до того момента, пока ему не стало известно о смерти Нивы.              Человека, что научил его бороться, несмотря на тяготы судьбы; того, кто стал его маленьким островком спокойствия, каким-то чудом сумевшим задержаться посреди огромного, бушующего океана…       Он стал ориентиром, лучшим другом, первой любовью и надеждой на полярность мира, в котором тьма не сможет существовать без света и наоборот.              Нива стал не просто смыслом жизни юного Куникудзуши, он и был его жизнью, которой в один злосчастный миг… его лишили.              — Дзуши, это…              И вот теперь он стоял, как ни в чём не бывало, абсолютно живой и настоящий, мучающийся от боли растёкшихся на лице синяков, к которым прикладывал банку холодного кофе, заботливо купленном Эи в ближайшем автомате. Кажется, сестра Скары была единственной, кто был хоть немного обеспокоен состоянием Нивы после драки.              Скарамучча явно перегнул палку, бросившись избивать своего старого друга, впрочем, он совершенно не сожалел об этом.              — Извиняться не стану, — не желая поднимать взгляда на рядом стоящего парня, солист продолжал просто любоваться рекой и её поблёскивающей в свете закатного солнца гладью воды. Когда-то давно Скарамучча невероятно сильно любил подобные мгновения, намеренно ища их на крышах высоких зданий и мостов, ну а теперь…              Ему не нужна была эта иллюзия свободы…              — Я понимаю, я не прошу тебя, — звучит робкий ответ, прерывающий поток безмятежных мыслей — таких же, как и звучащая мелодия ветра, постепенно подгоняющего облака к линии розового горизонта.              — Это я единственный здесь, кто должен просить прощения… — тихо шепчет голос со стороны, заставляя Скарамуччу лишь устало прикрыть глаза. Он не ведал, как именно ему стоит реагировать на слова Нивы, учитывая всю сложность обстоятельств и того внезапного факта, что все эти невыносимые четыре года, которые Скара провёл в фактическом рабстве больного психопата, Нива… спокойно жил где-то в отдалении от всего этого хаоса и не знал проблем.              Как Скарамучче нужно было реагировать на это? Что он должен был думать, осознавая, что его ненависть к себе, что его постоянные мысли и чувство вины за смерть друга оказались просто фальшивкой? Бессмысленной и жестокой, как финал плохого романа.              — Я знаю, что одним разговором ситуацию не исправишь, но я бы очень хотел объясниться перед тобой… — поднимая взгляд к Скарамучче, Нива едва заметно сжимает свои дрожащие, треснутые от побоев губы, отнимая от них металлическую банку холодного кофе.              — Эти несколько лет, что я прожил в другом городе… были очень непростыми для меня, — начинает парень, вызывая у Скары мысленную усмешку. И как только ему совести хватало говорить нечто подобное…?       — Я знаю, что со стороны я кажусь обычным слабаком, который, в отличие от тебя, не смог противостоять Дотторе… — он делает вдруг короткую паузу, слегка сжав свои дрогнувшие ладони, — …на самом деле так и есть. Я действительно очень испугался, когда он пригрозил мне, пообещав, что убьёт меня, если я осмелюсь вернуться. И, может, он и подстроил мою смерть, желая сделать тебя слабее, однако… — Нива неожиданно смолкает, пытаясь, кажется, перебороть чувство стыда или боли, что он испытывал в это мгновение…              Скара не винил его и не раздражался. Он как никто другой знал, насколько неподъёмным может ощущаться миг столь глубоких откровений.              — Дотторе и в самом деле сломал мою жизнь, — договаривает парень, едва слышно, почти лихорадочно усмехаясь. — Он уничтожил мои документы и стёр мою личность, будто меня никогда и не было. И в те дни, что я жил в маленькой квартире, из которой я не мог ни выбраться, ни связаться, я читал книги и писал дневники, раз за разом вспоминая слова своих тётушек…              После смерти матери, Нива долгое время, почти до самого выпуска из школы, жил у дальних родственников, которые никогда не принимали его, как своего…              — Они называли меня отродьем, говорили, что отец никогда не признает меня частью семьи Каэдэхара, потому что я — всего лишь ошибка…       

«Меня не должно было существовать…»

             Слыша отчаяние и горечь в голосе человека, которого точно так же, как и Куникудзуши в прошлом, лишили ценности собственной жизни, Скарамучча невольно начал вспоминать… почему несколько лет назад он позволил себе довериться этому человеку…              Не из-за ориентира и тепла, что Нива ему дарил, а потому что… находил в нём себя.              — И существуя несколько месяцев в той каморке, которую Дотторе снял для меня в старом подвале, я похоронил себя прежнего, начав жить под другим именем. Я ненавидел себя за слабость, не знал, что мне делать и кого просить о помощи, даже не пытаясь бороться, потому что… для всего остального мира я был мёртв.              Говоря о тяжестях судьбы, которые ему пришлось пережить, Нива почему-то улыбался… Была ли это тихая истерика или он просто сходил с ума, пускаясь в воспоминания о своём заточении — Скара не понимал.              Всё, что ему теперь оставалось — это потеснить недоумение и ярость сожалением и толикой сочувствия. Он как никто другой знал, что значит быть узником обстоятельств, из которых невозможно было найти ни выхода, ни ответа…              — Но даже несмотря на всё это, где-то в глубине души я надеялся и мечтал, что вновь увижу тебя, — медленно поворачиваясь к Скарамучче, Нива обращает к его лицу слегка виноватый, поблёскивающий из-за скопившейся влаги взгляд. — Я верил, что снова воочию услышу твой прекрасный голос и твой нежный, добрый взгляд…       Аккуратно вглядываясь в глубину чужих глаз, в их так хорошо знакомый охристый оттенок, названный когда-то «потухшей осенью», Скарамучча не ведал, что ему чувствовать и осязать…       — И не было ни дня, когда бы я не думал о тебе, Куникудзуши…              Что ему делать теперь, стоя напротив человека, которого он считал частью своего прошлого…? Что ему говорить в ответ на эти трепетные откровения, произнесённые так ласково и так бережно, словно касание весеннего ветра, качнувшего прядки его тёмных волос…?              Что ему нужно было предпринять, ощущая, как чужая ладонь, заботливо потянувшись к его лицу, опаляет кожу теплом, рождая в груди приток знакомого чувства, прямиком из прошлого…       — Не нужно…              … которое, как бы Нива не старался, ни за что не сможет встать между Скарамуччей и… его настоящим.              — Я верю, что ты прошёл через многое, оказавшись в плену у Дотторе, и, кажется, ты и правда не имел возможности вернуться, однако… — мягко отводя от себя чужую ладонь, Скара бросает взгляд куда-то в сторону, прямо за спину Нивы — туда, где в отдалении, у ступеней, ведущих к мосту, в ожидании сидела тихая фигура…       

«И не было ни дня, когда бы я не думал о тебе, Куникудзуши…»

             — Эти четыре года… не было ни дня, когда бы я не думал о собственной смерти.              Не было ни дня, когда бы он надеялся на своё будущее…       

«Его будущее, о котором он никогда не задумывался, как о чём-то действительно возможном...»

      Не было ни мгновения, когда бы он не корил себя за ошибки прошлого…              И всё же…              — Но вот я здесь, стою рядом с тобой — живой и почти целый, — удерживая внимательный, почти вкрадчивый взгляд на Ниве, Скара делает короткий шаг назад, визуально пытаясь отстраниться…              — …потому что один человек захотел бороться за мою жизнь. Не ты и не я, а… он.              Стоило ли вообще говорить о том, насколько много для Скарамуччи сделал… Кадзуха? Сколько он вынес на себе и, невзирая на всё, продолжал бороться…?              — Значит, ты и в самом деле любишь его…? — мягко улыбаясь, тихо спрашивает Нива.       — Да, — отвечает Скара, немедля ни секунды, — я люблю его.              Безумно. Бесконечно. Бесповоротно.              Так сильно, как никогда прежде, так отчаянно и так нежно, что готов был смириться с чем угодно, с любой болью и горечью, лишь бы только…              …оставаться рядом с Кадзухой.              — Он хороший парень, — медленно кивает Нива, проведя ладонью по своим влажным от собирающихся слёз глазам. — Надеюсь, когда-нибудь мы сможем с ним поладить.              Несмотря на остроту и лёгкую неловкость всего происходящего, Скарамучча почему-то верил желанию Нивы сблизиться с Кадзухой. Вероятно, у них более не будет причин конфликтовать и отказываться от родственной связи, для которой, впрочем, понадобится некоторое время…              — Я так понимаю, ты хочешь пойти к нему…? — оглядываясь назад, вздыхает Нива, — прежде, чем ты уйдёшь, могу ли я попросить тебя об объятиях?       — Прости, — качает головой Скарамучча, взглядом следя за тем, как Кадзуха, вставая с широкого парапета, гасит сигарету и отряхивает джинсы от пепла. — Сейчас он очень уязвим, поэтому не стоит, — договаривает юноша, обращаясь к Ниве, в надежде, что он всё прекрасно поймёт.              Кадзухе сейчас любая вещь может показаться очень болезненной, поэтому…              — Хорошо, — соглашается Хисахидэ, вновь добродушно улыбаясь. Как и всегда, очень нежно и ласково… Как он умеет.              — В таком случае, позволь просто поблагодарить тебя за всё и ещё раз попросить прощения. Я обещаю, что не стану донимать тебя, но был бы очень счастлив, если бы мы поддерживали общение.              На самом деле Скарамучча не представлял себе этого: как именно в будущем он сможет примириться с мыслью о том, что Нива продолжает жить и находиться где-то рядом, однако…              …и он не видел причин отказывать ему в подобной просьбе. Ведь каким бы прошлым Нива не был…              — Хорошо. Я не против.              …отказаться от него — значит снова проиграть.       

18:39

      Шёлковая тишина уже породнившейся квартиры, несмотря на застоявшееся в воздухе напряжение, встречает уставшего Скарамуччу тёплыми и нежными объятиями, позволяя ему наконец выдохнуть и немного расслабиться.              Возвращаясь домой, всю дорогу после встречи с Нивой, Скара задумчиво молчал, пытаясь переосмыслить произошедшее, в которое не хотелось пускаться ещё глубже, однако…              Едва ли Скарамучча мог избавиться от роя вопросов в своей и без того воспалённой голове.              — Хочешь поужинать? Я могу что-нибудь приготовить.              Услышав вопрос от Кадзухи, вошедшего в квартиру следом за Скарой, юноша на мгновение замирает на месте, не решаясь ни взглянуть на своего парня, ни подать голоса в ответ.              — Скара…?              Всю дорогу домой, пока они ехали в такси, Кадзуха старался сохранять спокойствие и, оставаясь предельно внимательным к чувствам Скарамуччи, тактично молчал, не позволяя себе ни излишних вопросов, ни каких-либо реакций. Он прекрасно понимал, насколько неподъёмным могло быть осознание, что человек, из-за смерти которого он чуть не свёл счёты с жизнью, оказался… жив.              И всё же…              — Я должен у тебя кое-что спросить, — не поднимая головы, произносит Скара, заставляя Кадзуху, снимающего с себя куртку, внезапно замереть…       — Как давно ты знал об этом?              Задавая этот вопрос, Скарамучча не ведал, чего именно ему стоит ждать в ответ — будет ли он честным или, может, Кадзуха в очередной раз приукрасит его капелькой вранья… А, может, он и вовсе не хочет отвечать.              — Скара, это… — и вполне ожидаемо Кадзуха не желал поднимать этой темы, однако…       — Просто скажи, как давно ты узнал, что Нива жив, — обернувшись к парню, Скарамучча вновь требует ответа, прося более настойчиво и даже агрессивно. Это вечное молчание, эти вечные утайки и загадки, которые Кадзуха прятал по всем углам…              — Я узнал об этом ещё до того, как мы поехали на море.              Его ответ, несмотря на нотку сожаления в голосе, звучал так сухо и даже немного… отстранённо, будто в попытке мысленно избежать всевозможных последствий.              — Значит всё это время, что мы провели на море, ты мне лгал? — делая шаг навстречу парню, Скарамучча подбирается к нему чуть ближе и заглядывает прямо в его в дрожащие от волнения глаза:       — Я не лгал тебе… — шёпотом отрицает Кадзуха, — я просто утаил от тебя правду, понимая, насколько она может ранить тебя.       — Но ведь я всё равно узнал, — повышая голос, бессильно разводит руками Скарамучча, — рано или поздно это бы случилось, Кадзуха! И этого разговора могло бы вообще не быть, если бы ты просто сказал мне правду!       — Я бы ни за что этого не сделал! — резким выпадом отвечает Каэдэхара, удерживая пристальный взгляд алых глаз прямо на лице ничего не понимающего Скарамуччи:       — Ты только-только начал приходить в себя после всего. Ты начал заниматься музыкой, писать песни, ты общался с ребятами и впервые за последнее время почувствовал себя лучше. Ты не видел себя в том ужасном состоянии, в котором пребывал с фестиваля, а я видел. Я видел, Скара…              Спешно всё проговаривая это, Кадзуха не просто пытался объясниться и как-то оправдаться в глазах своего возлюбленного — он желал поделиться с ним своей болью, всей той горечью, что он переживал последние пару месяцев…              — И я не мог позволить, чтобы всё, чего ты добился, как встал на ноги и оправился после Дотторе… вновь порушилось из-за человека, вернувшегося из твоего прошлого.       

«…меньше всего ему хотелось прямо сейчас возвращаться к переживаниям и всем этим… людям.

Людям из прошлого Скарамуччи.

Все они. Нива, Дотторе, даже Тарталья с Синьорой — они были лишние в этой истории. Они тащили за собой уйму проблем, решать которые теперь не имело смысла. Потому что теперь у Скары всё хорошо. Он лечится, наблюдается у врача, он восстановится на учёбе, будет петь в группе…

Всё стало нормальным. Всё стало таким, каков и должен быть порядок вещей…»

      Слыша его пронизанный отчаянием и сожалением голос, чувствуя и понимая, насколько глубоки были эти небессмысленные переживания, Скарамучча, хоть и не сразу, но всё же мог признать, что Кадзуха действовал лишь из лучших побуждений.              Вероятно, если бы сам Скара оказался в подобной ситуации, он бы тоже не смог признаться в чем-то столь опасном, таком, что могло ранить близкого ему человека ещё больше…              Однако…              — Ты такой придурок, Кадзуха… — негромко усмехается Скарамучча, мягко приблизившись к парню, будто желая ещё глубже заглянуть в алый омут его распахнутых в изумлении глаз. Таких красивых и завораживающих даже сейчас, в столь неоднозначных чувствах…              — Ты прав. Нива — в самом деле человек из моего прошлого, но…— тихим голосом продолжает Скара, — в этот момент ты не подумал о себе.              Какой же он дурак…              — Рядом с тобой мне ничего не страшно, Кадзуха, — желая прикоснуться к изумлённому лицу Каэдэхары, юноша подносит свою ладонь к его щеке, ласково проведя по слегка прохладной коже, делясь с ней частичкой своего тепла — точно так же, как когда-то это делал Кадзуха…              — Пока ты рядом, никто из прошлого не сможет мне навредить, — слегка дрогнувшим голосом, позволяет себе откровение Скарамучча, различая в глазах напротив искренние удивление, граничащее с очень глубоким и важным осознанием…              — Потому что ты стал моим настоящим и моим будущим.       

«Не было ни дня, когда бы он надеялся на своё будущее…»

             До тех пор, пока он не встретил его…

«За время, которое Кадзуха был рядом… он смог вселить в Скару надежду на их будущее.

На его будущее…»

      До тех пор, пока он не нашёл способы сломать все маски, стены, все те ужасные вещи, которые тянули Скарамуччу пуститься камнем вниз — прямо в поток холодной реки, смиренно бушующей под грохот фейерверка…              — Дзуши…              И вот теперь, оказавшись лицом к лицу с этой истиной, способной успокоить его сердце, единственное, что Кадзухе оставалось — это крепко обнять своего драгоценного, нежно любимого Скарамуччу, прижав его к себе так сильно и так желанно, будто в последний раз…              — Я люблю тебя…              Тем самым вызвав на губах влюблённого юноши мягкую, счастливую улыбку, сопровождая её ответом на такие же трепетные и чувственные объятия — касание ладони, скользнувшей по мягким белым волосам…              — И я…              Вот бы навсегда сохранить это чувство. Чувство свободы, личной полноценности и настоящего, искреннего желания…       — И я люблю тебя, Кадзуха…              Желания любить, творить и… жить.

Два месяца спустя,

Тот самый день, 19:02

      — Ребята…! Вы там скоро…?!              Громкий хлопок двери, раздавшийся на всю гримёрную, заставляет всех присутствующих резко вздрогнуть и обратить взгляды на вошедшую в помещение Ху Тао, заставшую ребят в полном недоумении застыть на месте…              — А, э-э-э… — вопросительно хлопая глазами, девушка оглядывает парней из «ANEMO», спокойно продолжающих заниматься обычной рутиной: Скара сидел на коленях у Кадзухи и пытался накрасить ему глаза, Хэйдзо за обе щёки уминал рисовые булочки, приготовленные Горо, а Сяо, выглянув из-за ширмы, переодевался в сценический образ: плотную аквамариновую жилетку, сшитую на китайский манер и чёрного цвета свободные штаны — идеальное решение по части комфорта для бас-гитариста.              — Ху Тао…              И единственным человеком, которого девушка не застаёт в гримёрной — был Итэр, что, подойдя к гостье со спины, укладывает ей на плечо руку и произносит негромкое:              — Ты что тут делаешь…?              Вскрикнув из-за неожиданности услышанного, Ху Тао резко оборачивается и делает несколько шагов назад, взглядом встречаясь с непосредственным менеджером группы «ANEMO» — жизнерадостным и улыбчивым Итэром, держащим в руках цифровой планшет и пару бутылок воды.              — Итэр! — восклицает Ху Тао, оглядывая друга, одетого в короткий тёмно-синий топ и шорты, идеально сочетающихся с пшеничным оттенком его длинных, собранных в косичку волос. — Ты так красиво выглядишь…! — подмечает девушка, радостно улыбаясь. Кажется, она и забыла, зачем с самого начала пришла…              — А, это… — смущённо протягивает юноша, пожимая плечами, — спасибо, я первый раз в таком на большой публике, немного неловко…       — Даже удивительно, как Мистер Злючка тебе позволил такое надеть, — усмехается втиснувшийся в разговор Скарамучча, не отвлекаясь от Кадзухи и маленькой кисточки, которой он красил гитаристу глаза.       — Кадзуха, скажи своему парню, чтобы заткнулся, — раздаётся мрачный голос Сяо из-за ширмы, на что Каэдэхара лишь усмехается, слегка качнув головой:       — Парни, перестаньте ругаться перед выступлением, это плохо кончится…       — А ты перестань дёргать головой, — сердито командует Скарамучча, пытаясь вывести аккуратную стрелку.       — Зачем мне это вообще… — хмурится Каэдэхара, — меня со сцены всё равно не видно…       — Ну уж нет, — хмыкает Хэйдзо, до того молчавший из-за набитого едой рта, — холопы мучились, пускай и царь теперь мучается…       — Главная неженка высказалась, — закатывает глаза Скара, припоминая Хэйдзо, как тот чуть не разрыдался из-за макияжа на глазах…       — Скара, а почему ты сам красишь ребят? — обходя ничего не понимающую Ху Тао, интересуется Итэр, попутно отдавая бутылку воды Хэйдзо, кривляющемуся в сторону солиста.       — Я послал её ко всем чертям, — сухо отвечает Скара, швырнув в барабанщика первую попавшуюся вещь (ею оказалась коробка с салфетками). — Она ни черта не умеет, и я её выпроводил.       — Да-да…— смеётся Хэйдзо, — она просто начала флиртовать с Кадзухой, вот ты и…       — Заткнись ты уже!              Пока парни в очередной раз вступают в перепалку, Итэр, переглянувшись с устало улыбающимся Каэдэхарой, подбирается ближе к ширме и протягивает стоящему за ней Сяо бутылку с водой.              — Спасибо, малыш, — благодарит он юношу и, подойдя чуть ближе, целует его в щёчку, заставляя Итэра в очередной раз радостно смутиться. В последнее время Сяо вообще не стеснялся проявлять на людях свои чувства, а у Итэра всякий раз от подобных моментов вздрагивало сердце…              — У тебя всё в порядке? — быстро оглянув полураздетого Алатуса, решается уточнить юноша, — помощь не нужна?       — Нет, — открывая бутылку воды, отвечает парень, — а у вас? Там в зале всё в порядке?       — Да, всё более, чем хорошо. Все очень быстро собираются, Тома с Аято тоже пришли.       — Ещё бы они не пришли, — ухмыляется Хэйдзо, вставая со своего места. — А Горо там с ними?       — Да, они в баре сидят, — кивает Итэр, краем глаза наблюдая, как Сиканоин, проходя мимо Ху Тао, направляется прямо к двери:       — Я пойду проведаю их.       — Не опоздай только к началу… — бросает ему в спину менеджер, встречаясь взглядами с сестрой Сяо, которая продолжала молча стоять у стены, не понимающе водя глазами по гримёрной и всему тому бардаку, что в ней царил…              — Ху Тао, что случилось…? — интересуется Итэр, в потоке дел решаясь наконец выяснить, зачем именно она пришла к ребятам.       — Я просто… я думала, выступление будет в семь вечера, а не в восемь, — тихо признаётся девушка, поджимая губы, — я всех друзей позвала к семи…       — Друзей…? Поэтому в зале так много народу…? — подходя ближе, уточняет менеджер, взглянув на время, показывающее, что до начала выступления, оставалось ещё целых сорок минут…       — Ну, я позвала Аяку и девочек из студсовета… — слегка виновато протягивает Ху Тао, — и ещё Куки здесь, и ребята из лаборатории. В общем…              О, чёрт…              — Выходить раньше времени мы не будем, — подаёт голос Скарамучча, так же, как и все присутствующие понимая сложность возникшей проблемы. Если большое количество людей пришло на выступление на целый час раньше, то это могло плохо сказаться на общем впечатлении от мероприятия, особенно под его конец, когда все эти люди будут уставшие и…              — Не волнуйтесь об этом, — резко подхватывает Итэр, оглянувшись на ребят, — готовьтесь спокойно к восьми вечера, я что-нибудь придумаю, — заявляет юноша и, подойдя к двери, спешит покинуть гримёрку, прихватив с собой извиняющуюся Ху Тао…              Для Итэра, успевшего за последние несколько недель подготовки к первому концерту разрешить уйму проблем и форс-мажоров, ещё одна ситуация, слегка выбивающаяся из графика, не стоила даже усилий. Пускай Ху Тао привела за собой друзей раньше времени — для Итэра это было лишь очередным маленьким пунктом в его списке внезапных задач.              «ANEMO» готовились к этому выступлению почти два с половиной месяца, начиная ещё с конца своего отдыха на море, когда Скара начал всех подгонять с репетициями, попутно дописывая тексты и партии для ребят. И пока Кадзуха тащил на себе всю группу, звоня Хэйдзо каждое утро, дабы вызволить его дома, не дав проспать очередную репетицию, следя за тем, как Сяо со Скарой уживаются в новом коллективе и попутно занимаются начавшейся учёбой; пока Сяо «разведывал обстановку», по ночам оттачивая свои партии вместе с Хэйдзо, вместе с тем изо всех сил стараться соблюдать расписание терапии и режима; пока сам Хэйдзо, едва не скатившись в запой, в обе руки учился играть под зорким наблюдением Скарамуччи — пока парни так старались, не оглядываясь на уйму проблем, Итэр не мог позволить себе отставать.              Как официальный менеджер группы, он вкладывал не меньше сил и нервов на организацию первого живого выступления «ANEMO». Аренда помещения, подготовка зала и сцены, проверка всего оборудования и положения дел в процессе самого мероприятия. Конечно, Итэр не обходился без помощи Скарамуччи или Тартальи, имевших достаточно опыта в этом непростом деле, не говоря уже о Кадзухе, Сяо и Чжун Ли, на деньги которых и было спонсировано сегодняшнее выступление.              Все они… так много старались ради этого особенного дня.        Именно поэтому Итэр, взяв на себя ответственность главного менеджера и организатора, никак не мог подвести близких ему людей, подвести свою группу и тем более человека, ради которого «ANEMO» и собрались сегодня здесь, под крышей небольшого, но вместительного клуба…       — О, боже…              …зал которого и в самом деле постепенно начал заполняться людьми. Их было настолько много, что Итэр даже не успевал этому удивляться: его преследовали только первостепенные задачи, по решению возникших проблем…              — Ху Тао, собери своих друзей у бара, — просит он девушку, наконец выпуская её руку из своей, а затем, пробираясь сквозь толпу, спешит прямиком к бару, завидев там несколько знакомых лиц: Тому, Аято и Горо, мирно разговаривающих о чём-то весёлом, судя по тому, как парень Хэйдзо счастливо смеялся…              Кстати, о Хэйдзо…              — Итэр.              Едва вспомнив о барабанщике, который вроде как должен был навестить друзей в баре, менеджер вздрагивает, слыша знакомый голос, заставивший его резко обернуться и встретиться с Хэйдзо… с его слегка мрачноватым взглядом, вызвавшим тень беспокойства:       — Что случилось…? — замерев, спрашивает Итэр, следя за тем, как Сиканоин на мгновение отводит глаза куда-то в сторону…       — Я случайно встретил кое-кого у входа, — коротко вздыхает парень, — он сказал, что не уйдёт, пока не поговорит с тобой.              Услышав о неком человеке, отчаянно жаждущим с ним встречи, Итэр буквально сразу же понимает, кого имеет в виду Хэйдзо…              — Иди, с баром я разберусь, — серьёзным тоном просит юношу Сиканоин, — до начала ещё полчаса. Ты успеешь.              Полчаса. Целых полчаса на что, чтобы наконец решить вопрос, который мучил его на протяжении последних нескольких месяцев. Тот, что он скрывал от Сяо, от Люмин, с которой Итэр не близко, но всё же начал общаться и…              — Хорошо, — уверенный в принятом решении, Итэр позволяет Хэйдзо взять ситуацию в свои руки, а сам, отойдя в сторону, быстрым шагом направляется через весь зал, прямо на выход.       У него было всего лишь полчаса. До начала выступления «ANEMO», до того момента, пока одна знакомая машина не остановится на парковке клуба, привезя с собой человека, ради которого всё это и было организованно…              Вероятно, именно это и подталкивало Итэра прямо сейчас спешить на улицу, в надежде увести от чужих глаз человека, которого, вероятно, не стоило видеть ни Чжун Ли, ни ребятам из группы…              Альбедо.              Именно его профиль Итэр замечает, стоит ему только выглянуть на улицу и, пройдя сквозь толпу людей, выбраться на небольшую дорожку, ведущую ко входу в клуб.       Именно его фигура в тенях падающего света фонарей, стояла, прислонившись к стене. Он будто замер в ожидании, в надежде, что его появление, его мелькнувшее в толпе лицо, спровоцирует нужную реакцию: Хэйдзо, вероятно, решив выйти покурить, заметит его, а после обратится к Итэру с одной единственной просьбой…       — Здравствуй, Итэр. Я рад, что ты пришёл.              … о разговоре, который юноша откладывал почти три месяца.              — Привет, — подходя ближе к Альбедо, Итэр делает несколько осторожных шагов, прижимая к груди планшет, будто в желании защититься им от всего, что прямо сейчас может произойти. Нет, Итэр не боялся Альбедо, он более того не считал его ужасным и плохим человеком, он просто… не знал, что ему делать и что чувствовать, учитывая все обстоятельства.              — Итэр…?              Услышав знакомый женский голос, юноша резко оборачивается в сторону подошедшей фигуры, которой внезапной оказывается… Люмин.              — Люми…? — недоуменно хмурится парень, оглядывая сестру, которую не видел вот уже пару недель. После того, как Итэр переехал жить к Сяо, они с Люмин почти не пересекались. — А ты что тут делаешь…?              — Альбедо попросил меня прийти, — подходя ближе к брату, спокойным тоном отвечает девушка, — и у меня вообще-то куплен билет на ваш концерт.              Вот как. Она всё-таки захотела прийти…? Несмотря на прошлые обиды и недоверие к Сяо, которое она испытывала до сих пор…?              — Нам нужно поговорить, — продолжает Альбедо, нарушая возникшую тишину. — Времени у меня немного, поэтому я должен успеть и…       — Успеть что…? — перебивает его Итэр, взглянув в лицо своему старому другу, — если ты намереваешься оправдываться, то не нужно…       — Итэр, послушай…       — Нет, я серьёзно, Альбедо, не надо, — не даёт ему вставить и слова Итэр, заставляя того слегка напрячься. — Проблема не в том, что я не хочу тебя слушать, просто… я не хотел бы знать всех подробностей той жизни, которую ты выбрал.              Это было вполне закономерным и естественным желанием человека, боящегося определённых последствий: Альбедо связан с очень опасным и крайне неприятным делом, вдаваться в которое Итэру казалось самой большой и страшной ошибкой…              — Итэр прав, — соглашается вдруг Люмин, заставляя брата слегка удивиться. — Тебе не стоит оправдываться перед нами, все люди ошибаются, однако… принять случившееся нам, по крайней мере мне, будет очень тяжело.              Говоря про «них», Люмин имела в виду себя и Итэра и, несмотря на недавние конфликты и проблемы в отношениях с сестрой, он был полностью с ней согласен. Да, он игнорировал Альбедо на протяжении трёх месяцев, да, он не отвечал на его звонки и сообщения, ну а что он должен был делать, окончательно запутавшись в своих чувствах?              Альбедо, вопреки всему ужасу, что он творил, оставался для близнецов самым близким и лучшим другом, человеком, с которым они прожили всё детство и дальше больше…              — Что я могу сделать в надежде на ваше прощение…? — опуская взгляд, спрашивает Мел, вероятно, понимая, что его оправдания и в самом деле ничего не стоят. Неважно, какая была причина его деяний, главное, чтобы…              — Ты ведь больше не занимаешься этим, верно? — уточняет Итэр, на самом деле прекрасно зная ответ. — Ты ведь делал это ради конкретного человека…?       — Да... — обрывисто проговаривает Мел, проведя ладонью по лицу. — Я собираюсь уехать из города, поэтому прежде, я хотел поговорить с вами и увидеться с ним, но…              Он приехал сегодня сюда, потому что надеялся на встречу с человеком, ради которого и затевалась вся эта история: длинная, глубокая, с уймой перипетий и нюансов, требующих пристального разбора и внимания…              — Хорошо, — кивает Итэр, переглядываясь с Люмин, на лице которой на мгновение расцветает улыбка. — Пойдём, — предлагает он, делая шаг в сторону входа в клуб.       — Что…? — вопросительно хмурится Мел, не понимая, куда именно Итэр подзывает его. — Но ведь…       — Пошли уже, — подначивает Люмин, — десять минут осталось, мы как раз успеем дойти.              Эта история, в которой не оказалось ни правых, ни виноватых…              — Ты хочешь увидеться с ним или нет…?              Эта история, в которой каждый совершал ошибки. Обманывал, предавал или скрывал нечто столь ужасное…              — Парни там, наверное, уже во всю развлекаются…              Эта история, в которой каждый получил своё признание и прощение. Даже тот, чьими руками было совершенно неоспоримое, истинное зло. Даже ему, отпуская грехи, прямо сейчас, дозволено было ступить за порог искреннего прощения...              — Давайте на балкон, оттуда всех хорошо будет видно.              Даже ему хотелось посочувствовать и предоставить возможность в последний раз взглянуть на человека — того, кто стал не только центром его жизни, но и всего происходящего вокруг…       Темноты, в которую погрузился затаившийся зал, движения фигур на тихой сцене, что спустя пару секунд озаряется белым светом и…       

— Ночь, гроза…

      …громким голосом солиста, сопровождающегося восторженными возгласами толпы и начавшимися аккордными звуками…

— И я ревную тебя к ветрам...

      Среди них Итэр, едва успевая шагать по ступеням, мог видеть множество знакомых лиц: и Тому с Аято, которые подгоняли Горо подойти ближе к левой стороне сцены, где за барабанами сидел Хэйдзо; и девочек из студсовета...

— Что могут обнимать тебя…

      ...пришедших вместе с Ху Тао, и даже Аякса, вокруг которого толпились бывшие фанаты «FATUI», нагрянувших на концерт новой группы, чей солист ещё в прошлом полюбился им своей харизмой и, конечно, проникновенным, красивым голосом…       

— Целующим твои глаза…

      …звучащим так чувственно и мягко, как никогда прежде.              Всё это, наблюдая сверху, Итэр наконец видел и слышал воочию, только сейчас, оказавшись в зале вместе с Альбедо, осознавая весь масштаб и суть происходящего…       

— Вечное «мы»…

      О том, как «ANEMO», все вместе собравшись на сцене, наконец-то исполняли свою первую песню…

— Стало лишь бессмысленным местоимением, воспоминанием…

      …ради человека, которого можно было лишь мельком увидеть среди толпы…       

— Звёзды всё ещё горят…

      …заметить его, стоящего чуть в отдалении ото всех...       

— Снегопады так метут…

      …того, кто своими усилиями желал сохранить порядок вещей…       

— Можно всё начать с нуля, вот увидишь…

      …того, кто хотел защитить израненные души и спасти поломанные судьбы…       

— Ведь звёзды всё ещё горят...

      …того, кто прямо сейчас стоял и, смотря на сцену распахнутым от изумления взглядом, следил за ребятами, исполнявших песню в его честь…

— Снегопады так метут…

             … всё это было ради Венти. Его истории. Его свободы.       

— Можно всё начать с нуля, вот увидишь…

      — Ты видишь его…? — подойдя чуть ближе к Альбедо, спрашивает Итэр, почему-то начиная невольно улыбаться, замечая, как Мел, пристально вглядываясь в спину юноше, заворожённо замирает, кажется, испытывая что-то подобное искреннему счастью…       

— Не говори

Что всё было зря, что мы полюбили

Ведь мы были б другими без этого…

             — Я и не мечтал вновь увидеть его… — шепчет Альбедо, прикладывая ладонь к губам, вероятно, пытаясь сдержать нахлынувшие чувства. — Спасибо, Итэр…       

— Не говори

Что жалеешь о всём, что приключилось…

      Поток восторга, которым наполнялись души: от простых слушателей, радующихся долгожданному дебюту «ANEMO», самих ребят, старающихся на сцене, влюблённых сердец, наблюдавших за происходящим…              — Спасибо, Итэр…              …и наконец…       

— Ведь мы научили друг друга жить…

      …юного музыканта, стоящего теперь у самой сцены, звуки которой пробирались под кожу, в самую глубинку его распалённой чувствами груди, заставляя его вздрагивать и плакать, не веря в то, что прямо сейчас он слышал заветную музыку…

— Звёзды всё ещё горят…

      …льющуюся так глубоко и ярко, так нежно и плавно, подобно мечте, которую каждый из них преследовал в своём начинании…       

— Можно всё начать с нуля…

      

«Кадзуха, давай откроем свою группу...?»

Мечту о взаимной любви…

«Скарочка, хочешь стать новым солистом «ANEMO»...?»

      — Я бесконечно рад видеть его…

«Сяо, пожалуйста, давай попробуем...?

Мечту о спокойной жизни, и наконец…

«Ты даже не представляешь, что происходит, Хэйдзо...»

      — Он выглядит таким счастливым… он это заслужил.

…мечту о

…желанной свободе.

      — Спасибо.              

Конец.