Who am I (to Ask for More)

Уилл подумывал о том, чтобы рассказать об этом своей сестре уже долгое время. Она выросла в лаборатории, так что не похоже, что она имеет представление о гомофобии. Но даже если бы она и имела, Оди — одна из самых милых людей, которых Уилл когда-либо встречал. Он знает, что она не воспримет это плохо. С Макс, с другой стороны, Уилл сблизился только в прошлом году. Она резкая в хорошем смысле этого слова: прямолинейная, но бесспорно добрая. Оди перевернула небо и землю, чтобы разбудить ее, и, видит бог, Лукас любит ее достаточно за всех них вместе взятых. Это две самые сильные женщины, которых знает Уилл, не считая его собственной матери. Несколько лет назад проблема Уилла была не с Оди, а с ее отношениями. Он боялся, что стоит ему рассказать ей об одной части уравнения, как она разгадает все, и все рухнет — их отношения, их новый, условный статус брата и сестры, его дружба с Майком, которую он так отчаянно пытался сохранить. Теперь этот барьер исчез. Уилл не думает, что его сестра может затаить обиду на него за любовь к ее бывшему парню. Она с Майком в хороших, дружеских отношениях. А у нее с Уиллом все лучше, чем когда-либо. Или он так думает, по крайней мере. Он надеется, что это так. Каждую субботу Оди и Макс устраивают ночевку в домике. В основном они проводят время в спальне Оди, но Уилл иногда остается с ними печь печенье, смотреть фильмы и листать журналы. Он думает, что в этот раз все может получиться. Он думает, что он уже достаточно смелый, став более уверенным и опытным с каждым человеком, которого он вычеркнул из своего списка. В последнее время он репетирует эти слова. Он шепчет их себе перед сном, говорит их своему отражению в зеркале в ванной, пишет их в своем скетчбуке, прежде чем стереть улики. Я гей. Я гей. Мне нравятся парни. Чем чаще он это произносит, тем комфортнее слоги чувствуются во рту. Его язык теперь эксперт в этом, он знает, что сказать, еще до того, как он об этом подумает. Он полон решимости: больше не будет неловких заиканий и покрасневших щек, больше не будет «кхм» и «я думаю» и мучительного стеснения, когда он спотыкается о свои слова. Он чувствует себя лучше, чем когда-либо за долгое время. Более честным. Более правдивым. Более собой. Он больше не сидит с Дастином и Лукасом, или с мамой, или даже с Робин, задаваясь вопросами: Что, если они знают? Что, если они смеются надо мной за моей спиной? Что, если они все втайне ненавидят меня? Они знают, и они любят его. Они знают, и они все еще здесь. Ему этого достаточно. Так что к субботе он уже не так нервничает, как раньше. У него нет чувства, что его стошнит или что он упадет в обморок. Что внезапно появится желание выпрыгнуть из окна. Вместо этого он переодевается в пижаму и чистит зубы в ванной. Он сплевывает, наблюдая, как зубная паста спиралью уплывает в слив раковины. «Я гей», — уверенно говорит он керамической чаше. Он поднимает лицо вверх. «Я гей», — говорит он своему отражению. — «Мне нравятся парни.» Он выглядит… счастливым. Успокоенным правдивостью своих слов. Ему комфортно в его шкуре. Его глаза блестят, а на губах играет улыбка. «Я гей», — говорит его выражение лица. — «И что с того?» Двенадцатилетний Уилл никогда бы не подумал, что в его жизни может быть такой момент, когда он будет думать эту фразу, не говоря уже о том, чтобы произносить ее вслух. Не говоря уже о том, чтобы говорить ее другим людям. Честно говоря, он вообще никогда не мог представить себе этот момент в своей жизни. До Изнанки у него были лишь смутные, неясные мечты об игре в D&D в подвале Майка. А после… Ну, тут и представлять было нечего. Он не думал, что доживет до тринадцати. Но вот он здесь, семнадцатилетний и спокойный, семнадцатилетний и счастливый, семнадцатилетний и в безопасности. Гей. Любит парней. И впервые в его жизни эти две последние вещи не так уж и плохи. Они не обязательно должны быть пугающими, опасными или угнетающими. Это просто правда. Просто факты. Просто, как сказала мама, то, что делает его уникальным, особенным и хорошим. Он повторяет это в мыслях, действительно пытаясь поверить в это. Пытаясь взглянуть на себя объективно, без привычной призмы самоуничижения. Пытается посмотреть на себя так, как смотрит на него мама, как смотрят на него его друзья. Как Джек смотрел на Адриана. «Ты думаешь, что я урод.» «Нет. Я думаю, что ты особенный.» (Я тоже думаю, что я особенный.) Может, это правда. Уилл одет, его зубы чисты, дыхание пахнет мятой и свежестью, и он отработал свои слова до тех, пока они не стали привычными. Он готов, как никогда. На нем старая футболка Майка из Адского пламени, та, из которой он вырос и подарил Уиллу. Она немного велика ему, топорщится у воротника, заношенная и удобная. Его пижамные штаны старые и клетчатые, а носки разноцветные — один синий, другой желтый. Это все, что было у него чистого, потому что он не занимался стиркой уже около недели. Но он не знает, почему он так сосредоточен на своем наряде. Ему не нужно быть нарядным или в какой-то официальной форме, чтобы сделать каминг-аут. Ему просто нужно быть самим собой. Ладно, это вся дурацкая риторика, которую он может вынести за одну ночь. Пора заняться делом. Дверь Оди приоткрыта, но он все равно стучит, просто из вежливости. — Входи! — зовет она, тон легкий и дружелюбный. Уилл просовывает голову внутрь и улыбается. Оди читает Макс, чья голова лежит на ее животе. Ее глаза закрыты, и она впитывает слова Оди с умиротворенным выражением. — Что вы, ребята, читаете? — говорит Уилл, проходя немного дальше в комнату. Он садится в кресло за столом Оди, рассеянно рассматривая украшения вокруг ее стола. У нее море фотографий Партии, Хоппера, их семьи. Она сохраняет множество случайных безделушек, таких как билетики в кино и конспекты, которые они проходили в классе, и приклеивает их вокруг зеркала. Рисунок Уилла, на котором изображены она и Макс, вставлен в рамку и расположен по центру на трюмо, что постоянно заставляет его краснеть от смущенной гордости. Все здесь пропитано Оди. Каждый дюйм этого места пропитан ее присутствием, ее личностью. Яркой, громкой и непримиримой. В углу стоит ее новый скейтборд, уже немного потертый после первых нескольких тренировок. — «Рассказ служанки», — с гордостью говорит Оди. — Макс говорит, что это феминистский роман. — Он чертовски грустный, — хмыкает Макс, пристраивая голову на коленях Оди, чтобы было удобнее. — Но действительно хороший. Я могу одолжить его тебе позже, если хочешь. — Да, конечно, — тут же говорит Уилл. — Звучит хорошо. — Он и есть хороший, — говорит Оди. — Хочешь послушать? Уилл откидывается в кресле, рассеянно теребя ремешок своих часов. — Определенно, — соглашается он, и на его лице появляется мягкая улыбка. Торопиться некуда. Они пробудут здесь всю ночь. Кроме того, возможно, оглядываясь назад, со стороны Уилла было немного грубо ворваться сюда со своими личными планами. Самое меньшее, что он может сделать, это послушать. Присоединиться. Одной рукой Оди проводит по волосам Макс — в последнее время они стали довольно длинными. Она обычно носит их собранными, и Оди экспериментирует с разными прическами вместе с ней. В большинстве дней они совпадают, как созависимые неидентичные близнецы. Другой рукой она держит книгу и читает вслух ровным, натренированным голосом. — Влюбленность, сказала я. Влюбиться — мы все это делали так или иначе. Как он может так упрощать? Насмехаться даже. Будто для нас это было тривиально — излишество, каприз. Наоборот — это было тяжко. В маленькой спальне воцаряется благоговейная тишина. Слова Оди проникают сквозь деревянный пол, стены, потолок. Они проникают в сознание Уилла, в его мозг, впитываются, как вода в губку. У нее это хорошо получается. Рассказывать истории. Даже естественно. Когда она говорит, люди слушают. И Уилл всегда слушает. — Это сердцевина всего, — продолжает она мягко, — метод постичь себя; если этого никогда с тобой не случалось, ни разу, ты была как мутант, существо из космоса. Все это понимали. Молча, Макс берет у нее книгу, держа ее так, чтобы она могла продолжить чтение. Свободной рукой Оди начинает заплетать волосы Макс, начиная ото лба и искусно вплетая крошечные пряди. — Влюбленность, влечение, говорили мы; я влюбилась, запала — я упала в него. Мы были падшие женщины. Мы верили в него, в это движение вниз — столь прекрасное, точно полет, и в то же время столь жуткое, исключительное, столь невероятное. Прекрасное. Жуткое. Исключительное. Невероятное. Уилл чувствует каждое слово, словно оно вырезано на его ребрах, вытатуировано вдоль изгиба позвоночника. Его сердце кажется тяжелым, слишком большим для его тела. Он летит. Он падает. Я упала в него. Господи Иисусе. Более правдивых слов еще никто не произносил. Уиллу кажется, что он падал всю свою жизнь. Кажется, что падение в Изнанку было менее болезненным, менее ощутимым, менее реальным. Иногда ему кажется, что то, что он чувствует к Майку, — самая истинная часть его самого. Самое истинное, что он когда-либо чувствовал. — И временами такое случалось — на время. Такая любовь приходит и уходит, ее трудно вспомнить потом, как боль. Однажды посмотришь на мужчину и подумаешь: я тебя любила, — и время будет прошедшее, и тебя переполнит изумление, ибо то было деяние столь поразительное, и опасное, и дурацкое; и еще ты поймешь… Сначала Уилл не понимает, почему Оди останавливается. Она все еще заплетала косу, руки замерли прямо над макушкой Макс. Потом он чувствует влагу на своих щеках, жжение в глазах и думает: «Черт. Черт, почему я всегда плачу, почему я не могу хоть раз сделать все нормально, почему я не могу…» — Уилл, — говорит Оди с щемящей душу нежностью. — Ты плачешь. — Простите, — говорит он густо, слегка всхлипывая. Он вытирает глаза рукавом рубашки Майка Адского пламени. — Черт, простите. Это правда хорошая книга. Она… Она правда хороша. Она ждет. Даже Макс хранит молчание, будто тоже ощущая, что в комнате закончился воздух. Даже стены как будто бы тоже задыхаются, пульсируя в такт биению сердца Уилла: раз, два, три. Раз, два, три. — Я люблю его, — говорит он. Черт. Черт, это не то, что он хотел сказать. Это не то, что он практиковал. Он даже не думал об этих словах, не говоря уже о том, чтобы произнести их вслух. Но теперь они прозвучали, стали реальностью в звуковых волнах между ними, стали реальностью в дрожащем резонансе голоса Уилла. Реальностью в неустойчивом стуке его сердца, молящего освободиться. Молящего присоединиться к своей второй половине. — Я знаю, — отвечает Оди. Макс тихонько загибает уголок страницы и откладывает книгу. — Вовремя, Байерс, — говорит она, и если слова звучат насмешливо, то ее тон — совсем нет. — Черт, — бормочет Уилл, сильнее растирая лицо, как будто может стереть тот факт, что он плакал. — Черт, я люблю его. — Так будь с ним, — мягко говорит Оди. — Чего ты ждешь? — Она делает паузу, впервые с тех пор, как вошел Уилл, выглядя неуверенно. — Я надеюсь, что это не я. Ты поэтому пришел сюда? Чтобы получить мое… благословение? Разрешение? — Нет, — поспешно отвечает Уилл, качая головой. — Нет, я вообще-то… я собирался открыться вам, ребята, — На этот раз он делает паузу. — Я, кстати, гей. — Нихрена себе, — резко выдыхает Макс, затем, чтобы смягчить эти слова, — спасибо, что рассказал нам, Уилл. — Да, — соглашается Оди. — Спасибо. Надеюсь, ты знаешь, что… ты мой брат. И я очень тебя люблю. Уилл шмыгает носом, все эмоции, кажется, накапливаются сразу в его пазухах. — Я тоже люблю тебя, Оди, — говорит он. — Очень сильно. — И ты любишь Майка, — осторожно говорит она. — По-другому, — и молча заканчивает заплетать косу Макса, завязывая ее на конце. — Люблю, — шепчет он, зажмуривая глаза. Слова эхом отдаются в его черепе, дешевая имитация брачных клятв. (Брак. Брак, свадьба, замужество — костюмы и галстуки, приемы, размазывание торта по щеке Майка, слизывание его, поцелуи после этого…) Глупо. Люди вроде него не получают таких вещей. Неважно, насколько он счастлив или доволен собой. Его чувства не изменят мир. Не изменят существующего положения вещей. Ибо то было деяние столь поразительное, и опасное, и дурацкое. Кем бы ни была эта служанка, она абсолютно права. Уиллу и правда стоит прочитать эту книгу. — Уилл, — говорит Макс, приподнимаясь и пересаживаясь на край кровати. Она неуверенно вытягивает руку, пока ее ладонь не ложится ему на плечо. — Это хорошо. Слышишь? Неважно, что чувствует этот тупица — потому что, честно говоря, кто знает, что у него в пустой голове — твои чувства не плохие. Они не неправильные. Любовь — это… такая мощная вещь. И чем больше у тебя ее будет, тем лучше. — Дерьмо, — говорит Уилл, немного водянисто смеясь. Он должен смеяться, потому что если он этого не сделает, то расплачется еще сильнее. — Когда ты стала такой умной? — Все благодаря моей коме, — говорит Макс, насмешливо-серьезно. — Мой мозг впитал тонну дополнительных знаний, пока я спала. Оди сталкивает их плечи вместе, ее лицо слегка хмурится. — Не шути так, — бормочет она. Макс смягчается. — Прости, Оди. — В любом случае, — говорит Оди. — Макс может не знать, о чем думает Майк, но я знаю. Возникает подозрительная пауза. Уилл поднимает бровь. — Оди, ты шпионила за ним? — Что? Нет! — вскрикивает она, обидевшись. — Он просто очень очевиден. Ночь кино снова всплывает в голове Уилла, словно надоедливый камень в ботинке, от которого он никак не может избавиться. Не то чтобы он пытается думать об этом, в основном потому, что считает, что сойдет с ума, если он будет копаться в воспоминаниях, но они все равно всплывают. Рука Майка вокруг его плеч. Пальцы Майка, проводящие по его бицепсу. Голова Майка, покоящаяся на его собственной. Мягкие волосы Майка, касающиеся его лица. И все же, поскольку он не может думать о том, что это значит, он говорит: — Это не так. Я не… я не знаю, что он думает. Оди придвигается на край кровати к Макс, затем протягивает руку Уиллу. — Он думает, что любит тебя, — говорит она со всей серьезностью. — Любит меня, — смутно повторяет Уилл. — Как… Брата? Лучшего друга? — Тебе придется спросить у него, — говорит она, подхватывая его ускользающие мысли. — Я не могу найти ответ за тебя, Уилл. Но я знаю, что он любит тебя. Он любил тебя еще до меня. Что-то в ее голосе звучит немного грустно, поэтому Уилл пытается ее успокоить. — Это только потому, что он встретил меня первым. — Вот именно, — говорит Оди. — Он полюбил тебя первым. Он любит тебя дольше, —она вздыхает. — И он любит тебя по-другому. — Как по-другому? — Уилл спрашивает снова, на этот раз более отчаянно. Любит меня как? Что в этом «по-другому»? Что ты видишь такого, чего не вижу я? Общая миска попкорна. Общая наволочка с конфетами на Хэллоуин. Сойдем с ума вместе. Но… Дождь по крыше. Мокрые волосы, колотящееся сердце, страх, страх, страх. Это не моя вина, что… Ярость в бурю. Ободранные колени. Порванные фотографии. Глупый. Черт. Уилл не знает. Правда не знает. В его голове слишком много противоречивых образов, слишком много воспоминаний, которые показывают разные стороны Майка, как игральная карта с бесконечными возможностями, бесконечными исходами. Шанс выпадения двадцатки почти ничтожен. Шанс, что Майк ответит взаимностью на эту сумасшедшую, дурацкую, поразительную вещь… Ну, примерно такой же. — Спроси его, — снова говорит Оди, на этот раз более твердо. — Уилл, ты не можешь провести всю свою жизнь в раздумьях. Ты всегда будешь жалеть об этом. О том, что не воспользовался шансом. — Она права, — говорит Макс. — Что ты можешь потерять? И действительно, не говори, что вашу дружбу или что-то глупое вроде этого, потому что ты не глупый, и Майк никогда не перестанет дружить с тобой. Мы все это знаем. «Правда?» — думает Уилл. — «Мы действительно знаем это?» Он вспоминает совет Робин. Не полное признание. Только первое предложение. Он дошел до этого с Дастином и Лукасом. И, возможно, он думал о Майке как о… последнем боссе, или как там Дастин сказал, но, возможно, это достаточно глупо. А он не глуп, по словам Макс. С Майком все не должно быть другим. Уилл делал это уже несколько раз, и каждый раз все проходило хорошо. Он знает, что Майк не разозлится на него, не перестанет быть его другом — по крайней мере, не из-за одного предложения. Менее опасного. Того, которое он практиковал. Я гей. И, ну… Не то чтобы Майк уже не знал это. Не то, чтобы все не знали. (Это не моя вина, что тебе не нравятся девушки.) Майк был прав. Это не его вина. Даже если иногда Уиллу кажется, что все его представления о любви вращаются вокруг него, что сама идея романтики неразрывно связана с его лучшим другом — это проблема Уилла, и с ней должен справиться он. А не Майк. И он справится с ней. Он справлялся с этим двенадцать лет, так что что такое еще несколько десятилетий? Есть и другой вариант. Тот, который повторяет признание Робин Вики, аккуратный план из трех шагов. Я сказала ей, что мне нравятся девушки. Она сказала, что ей нравлюсь я. Мы поцеловались. И вероятность того, что это произойдет, примерно такая же, как и выпадения 20. Незначительная или даже равная нулю. Но может быть, просто может быть, если Уилл сделает первый шаг… остальное встанет на свои места. Он просто должен надеяться, молиться и скрещивать пальцы. Он просто должен бросить кости. — Спасибо вам, ребята, — говорит Уилл девочкам, немного задыхаясь. — Я... я даже не знаю, что сказать. Спасибо вам огромное. — Не за что, — говорит Оди, голос мягкий. — Всегда пожалуйста, Байерс, — добавляет Макс, прочищая горло. Уилл может сказать, что она достигла своего максимального уровня уязвимости на сегодня, потому что она уже отступает назад в свой затвердевший панцирь, как эмоционально зажатая черепаха. — Хочешь пошпионить за знаменитостями вместе с нами? Уилл закатывает глаза. — Оди! Я думал, ты перестала этим заниматься, — укоряет он, сдерживая улыбку. — Я никогда не давала никаких обещаний, — говорит она чопорно и тянется к тумбочке, чтобы достать фиолетовую бандану, лежащую там в ожидании. — Так ты остаешься или нет? Ну. Конечно, он остается. — Я бы ни за что не пропустил это, — говорит он и присоединяется к ним на матрасе Оди.