Предрассудки

      ***

      Даня не хотел, чтобы от него несло сигаретами с самого порога, а покурить хотелось, — пришлось сделать кружок по аллее, но прогулка затянулась.              До самого вечера. После аллеи он пешком дошёл до своей бывшей гимназии, побродил в округе. Сигареты уже заканчивались, но идти до того самого заветного ларька, в котором продавщица никогда не спрашивала паспорт, было слишком муторно. Думалось, что пора домой. Всё равно холодало.              Подозрительных компаний Данила не боялся с тех пор, как стал частью подобных, пусть и только на ограниченный период времени. Тем не менее, обойти такую, образовавшуюся прямо перед ним, казалось правильным решением.              До того, как его окликнули знакомые голоса.              — О, Данька, здарова, — навстречу ему шли «три шестёрки», как его про себя называл Кашин. По-настоящему человека перед ним звали Алишер Валеев, и шестёрок у него было куда больше.              — О, Даня, привет, — Слава Марлов был тут как тут. Казалось, Данила ни разу не видел, чтоб тот шлялся по улицам один, без Алишера.              Кашин поздоровался почти со всеми собравшимися, перекинулся парой фраз. Судя по блаженным выражениям на заветренных лицах, сегодняшний день можно было обозвать «праздничным», — никаких «дел» или «тем». Только размеренное прожигание времени.              — Мы щас на плаху, — сообщил Алишер. Данила хмыкнул: действительно, на «плахе», — иначе говоря, на площади, — они собирались только под конец дня, когда шныряние по улицам совсем уж надоедало. — Ты как?              — Да я хз… Мне бы отоспаться перед ночной, — ложь далась с неожиданной лёгкостью. Ночные смены не предвиделись ещё как минимум два дня: бригадир оценила его альтруизм и готовность выйти в нерабочий день, поэтому дала отмашку на дополнительный выходной, который Даня планировал использовать по максимуму. То есть, отоспаться. Может, поэтому и удалось так непринуждённо соврать, — по сути ведь сказал полуправду.              — Ты теперь работаешь? — спросил Лёха.              — Ага.              — А Жигана закрыли, ты знаешь?.. Ну, за тот день, — сообщил ему Тимур так, будто Кашин должен искренне посочувствовать братку. Но знал он их всех, включая отбитого Рому Жигана, от силы пару месяцев.              — Хуево… — сухо прокомментировал Даня. Добавить было нечего.              — Да пошли, школота, мы не виделись давно, — Алишер, как всегда беспардонно, обхватил его за плечи и повёл к своим.       Даня чувствовал себя настолько вымотанным, что не смог даже возразить, не то, что поспорить. В последнее время от него будто бы ничего не зависело, — события просто происходили, и он вверял себя в их поток.              — А че, сиги есть? — спросил Данила, чувствуя себя восьмиклассником.              — Пф-ф, он спрашивает, пацаны… — Алишер рассмеялся ему в ответ.              Так Даня и оказался в центре города, когда на часах было уже часов восемь. Его допытывали обо всём: как ему не прилепили соучастие в поножовщине, как приняли в новую школу, зачем устроился работать. Причём вопросы задавали все, но искренние ответы не то чтобы хотели слышать, поэтому Кашин выбирал самые нейтральные фразы и выдавал их, как после чеканки.              — Ну, ты смотри, если кто наезжать будет…              — Да там все тихие… Старосту слушаются, — как-то невзначай сказал Данила.              — И ты тоже? — сипло и равнодушно поинтересовался Лёха.              Кашин неопределённо мотнул головой.              — Ну, он мне пропуски закрывает, так что я ему спускаю… Многое.              Даже сам Даня чувствовал, насколько же неубедительно звучал его тон. Ведь по факту «многое» приравнивалось ко слову «всё».              — Да не, ну, я бы к таким лишний раз не лез, — подметил Тимур и словил непонимающий взгляд Кашина. — Ну… такие, прилежные, тип, любимцы школы… За них потом учителя впрягутся и не спустят. Вот борзых можно легко щемить, от них ниче другого и не ждут.              Данила неоднозначно пожал плечами и поёжился. Холодало. Они застряли на лавочке в парке, в самой отдалённой его части. Кто-то залез на скамью прям с ногами, а кому-то было привычнее сидеть на асфальте, — конечно же, на кортанах. Разнобойная толпа иногда не слишком прилично окликала проходящих мимо девушек, хвасталась последними разборками и курила дешёвые, крепкие сигареты; безызвестные марки на пачках поблёскивали в тусклом свете фонарей.              — Ну, он сразу на Славу, видит же, что дрищ — без обид, Марлов, — я думаю: «вот мудло охуевшее, предъявлял мне, а лезет на Славку»…              — Лёх, а ты че молчишь? Ты опять поди со своими авторитетами торчишь, в шестёрках у них ходишь? Да ладно тебе, шучу я…              — Данька, на дело пойдёшь в субботу?              Только тут Кашин очнулся, — всё это время перед глазами вновь и вновь вставал обозлённый взгляд лежащего перед ним Руслана. «На дело» его ещё не звали. Видимо он, сам на то не рассчитывая, поднялся в их глазах после произошедшего. Что у них могли быть за дела, он имел довольно ясное представление. С Даней делились охотно, со всеми подробностями. «Делами» это обозвать было сложно. А вот хулиганством — вполне.              — А? Да не, у меня там ВПР по истории.              — Че?              — Ну, тип, проверка такая. Нельзя пропускать.              Тимур фыркнул в насмешке, — сам он был ненамного старше, но из школы ушёл ещё в девятом, и то со справкой.              — А я смотрю, кто-то скоро со старостой своим корешиться будет…              — Да не, пошли нахуй, всё правильно, — поддержал его Алишер. — Учись, хуле, а то чему мы тебя научим, — и усмехнулся.              — Не, пацаны, как-нибудь в другой раз мне напишите, — отмазался Даня, внутренне надеясь, что больше они ему никогда не напишут. — Я пойду, наверное, до работы ещё ехать надо. Бывайте.              Прощание вышло скомканным. Хотелось поскорее оказаться дома или, на худой конец, подальше отсюда. Подальше от них.              — Не, ну ты кидала, конечно, — сказал Лёха, пожимая ему руку. — Пиши ес че, мы-то всё равно на связи.              — Ага, лады, забились. Ну, я пошёл.              

***

      В предчувствия Данила не верил. Если честнее, его вся эта тема раздражала, потому что мать неоднократно оказывалась пьяной после упоминания «плохого предчувствия», которое не даёт ей покоя. Сейчас в нём меньше спеси, и стало легче признавать, что, в целом, у неё были причины готовиться к худшему.              Когда-то были. Сейчас же Даня честно пытался не давать поводов. Да и мать ему обещала. Они оба, в общем-то, обещали, как она тогда выразилась: «постараться». И Данила старался. Мама, казалось, тоже.              Так вот, предчувствие, которое пульсировало в груди, Данила списал на тревожность. Было бы удивительнее, чувствуй он себя нормально в конце дня после всего, что произошло. Волнение могли вызвать как события в школе, так и встреча с призраками прошлого. Поэтому, стучась домой, — изнутри дверь закрывалась на щеколду, — он представлял, как без ужина сразу ляжет спать. Желательно не переодеваясь, но тут по обстоятельствам.              Только вот дверь всё не открывали. Замёрзшими пальцами Даня достал телефон, набрал матери. Трубку она не брала. Но, кажется, догадалась, по какому поводу звонили, раз послышались шаги. Вот на этом моменте тревожность вдруг переросла в явную тошноту, — слишком неравномерным, шаркающим и грузным был звук шагов. Запах перегара Данила почувствовал ещё до того, как дверь открылась, и он столкнулся с мутными глазами матери.              — Пришёл… — с пьяным драматизмом сказали ему, не освобождая путь в коридор.              Кашин и сам не торопился заходить. В голове проскочило с десяток мыслей, в том числе о том, что его долгожданные «полноценные» выходные отменяются. Накатила смертельная усталость, — жди апатию на неопределённый срок.              — Какой повод? — спросил он, проходя в коридор. Старался, чтобы вопрос прозвучал цинично, но понимал, что это бесполезно. Внутри заворочалась обида. Опять. Мама обещала «стараться». Обещание не продлилось долго. Но припомнить за собой ни одного серьёзного проёба Данила не мог, как бы ни пытался. Может, повода для срыва и не было вовсе?..       Мать зачем-то ещё секунд десять смотрела в пустой подъезд. Потом развернулась на пятках, параллельно закрывая входную дверь. И, готовая заплакать, — не в первый раз за вечер, судя по всему, — исподлобья взглянула на сына.              — Да вот… из школы звонили. Думаю, когда документы сходить забрать. Может, сам заберёшь?.. А то сколько мне можно унижаться…              — Что ты, блин, несёшь? — голос чуть не перешёл в крик. Сдерживаться рядом с пьяной матерью всегда было сложно, а теперь — ещё тяжелее.              Она сделала свойственную пьяным людям паузу, чтобы понять, что ей только что сказали.              — Конечно, давай дальше ври мне! — представление было окончено. Теперь она искренне эмоционировала.              Мать еле держала глаза открытыми. Опухшие от слёз и алкоголя, они щурились, и она отчаянно фокусировалась, вглядываясь в измученное лицо сына так, словно была обречена с момента его рождения.              Даня не посмел бы к ней прикоснуться, — столько боли в ней было. Она еле держалась на ногах, но продолжала неотрывно смотреть, затягивая его в свое отчаянье.              — Мам, — неожиданно мягко сказал он, отпуская лямку рюкзака, которую всё это время сжимал в кулаке, — что тебе сказали в школе?              Догадка была единственная, но слишком безобидная, чтобы оправдаться. Может, Тушенцов ни разу его не отмазал и не закрыл ни один пропуск, параллельно науськивая учителей воспринимать фамилию Кашина, как бык — красную тряпку?              Мать сдалась под тяжестью заспиртованной крови и опустилась на тумбочку в прихожей, складываясь пополам в протяжном плаче. Даня и шага не мог сделать. Всё им испытанное за последний год всплывало наружу, как вода при засоре. Глаза защипало.              — Научился, сынок, — выплюнула она, когда слёзы закончились. — Покажи хоть деньги, я посмотрю. Ты же у нас… работящий, — кривая дрожащая улыбка обозначилась на её лице. Она одними пальцами, вцепившимися в край тумбы, удерживала себя в сидячем положении.              — Зарплату задерживают, — ответил Данила охрипшим бесцветным голосом.              Пару секунд она с гротескной смешинкой в глазах смотрела на него в ожидании признания.              — Что тебе сказали в школе, мам? Что я старосту толкнул? Из-за этого всё? — поражаясь тому, как послушно он принял этот абсурд за логичное объяснение, спросил Даня.              Кажется, матерью начала завладевать сонливость, больше похожая на предобморочное состояние. Её застывший во времени взгляд устремился в глубину комнаты.              — Я ведь так стараюсь. Так стараюсь… — неопределённо пробормотала она. — Чтобы мне говорили, как ты чуть мальчика не убил?.. С эпилепсией, — последнее слово выговорилось с трудом, ближе к концу звуки смялись в кашу. — Деньги хоть не потратил? Их… — мама апатично махнула рукой куда-то в сторону, — в школу завтра нести.              — Какие деньги, мам? — не выдержал Кашин. Он шмыгнул носом и стёр со щеки назойливую слезу. Лампочка в коридоре со звуком мигнула, прорезая желтизну. Дане казалось, что это не он продолжал диалог, а кто-то за него. Потому что сам Данила чувствовал неестественную растерянность. Словно забыл, почему он здесь, где этот сжатый коридор, залитый желтизной, в общем пространстве, и есть ли что-то за его пределами.              — На подарки… Девочкам каким-то на подарки деньги, которые ты взял.              Его выбросило в реальность. Мысль одна за другой взялись за руки и дружным паровозиком привели его к пониманию. К пониманию того, что его подставили. Он опустился перед матерью на колени и вкрадчиво торопливо попытался объяснить, что не брал никаких денег. Она то и дело роняла голову на грудь, и ему приходилось держать её лицо в руках, чтобы до неё точно дошло, о чём он толкует.              Но она уже не с ним. Говорить сейчас было не с кем. Он на руках донёс уснувшую мать до её комнаты, уложил в кровать и выключил свет. Уходя, Даня забрал с собой недопитую бутылку, а затем вылил содержимое в унитаз.              Усталость и апатия, собравшиеся уже поселиться в нём надолго, бесследно улетучились. Вместо них — обида и самый настоящий шок. Он не ждал от Руслана ничего хорошего, но и этого тоже не ждал. В спальне Данила намеренно не включил свет, чтобы не видеть отражения в настенном зеркале, — не хотелось проникаться жалостью к себе. Это перебьёт злость.       Кашин открыл ноутбук, чтобы написать Тушенцову напрямую, но застыл перед почти что пустым диалогом. Его трясло. Руки — потные и ледяные, а зубы свело от того, как крепко он сжал челюсти.              Сначала Данила выписал что-то из разряда «в твою ложь никто не поверит», но сразу же стёр, мирясь с тем фактом, что поверят. И ещё как. Не Кашину же верить.              Потом перешёл к угрозам: в красках расписал то, как сломает Руслану ебало при следующей встрече, если он не исправит ситуацию. Но Даня ещё достаточно вменяем, чтобы понять свою уязвимость в случае, если Тушенцов предоставит кому-то эти переписки.              Данила вжал пальцы в клавиатуру, ничего не печатая, и ненадолго завис, позволив экрану расплыться перед глазами.              Наконец, он отправил одно лаконичное сообщение.              И полез искать диалог с Алишером.              

***

      За прошедшие двадцать минут спина затекла вплоть до едва ощутимой боли в лопатках, — он стоял, прислонившись к стене, рядом с дверью кабинета, в котором должен пройти первый урок. Учительница литературы была нерасторопна: Даня помнил, что она частенько просила старосту открыть класс, а сама объявлялась либо за считанные минуты до начала урока, либо после звонка. Сейчас это не имело большого значения, — Кашин пришёл настолько рано, насколько это было возможно, поэтому не рисковал столкнуться с ней в любом случае.       Вспотевшие ладони лежали в кармане толстовки; Данила перебирал пальцы левой руки, словно пересчитывая их, но делал это неосознанно. Он ждал, и ждал давно, — настенные часы в коридоре отчётливо показывали десять минут восьмого. Охранник на входе задал ему пару вопросов, прежде чем пустить внутрь. Благо, что Кашин догадался соврать. Уже сам не помнил, что именно. Вроде, что-то про долги, пересдачу…       Минутная стрелка шла вперёд. Пятнадцать минут восьмого.       Даня уже успел поздороваться с парочкой проходящих мимо учителей. Те здоровались в ответ и, к счастью, ничего не спрашивали. Только смотрели странно, но их можно было понять: мало того, что такое рвение к учёбе для него нетипично, так ещё и выглядел он, мягко говоря, не очень. Невыспавшийся, сгорбившийся, напряжённый. Утром как-то было не до полноценных сборов, — Даня спал от силы часа четыре, хотя и пытался выспаться. Не получилось. Мысли были заняты другим.       Долгое ожидание начинало сказываться на его уверенности. Казалось, вот он, стоит и сжимает в руке свой покоцанный телефон, зная, что всё выгорит, — иначе ведь и быть не может. Даня же этот момент продумал. Прокручивал его в голове. Не один и не два раза. Представлял, что он скажет, как он это скажет. Ворочался сегодня ночью, укладываясь то на один бок, то на другой, а в голове крутились варианты, множество их. Негативные исходы он старался продумывать в первую очередь. Естественно, ведь последствия в данном случае будут не просто «плохими». Скорее «грандиозно-пиздецовыми». У него не было права на ошибку, — всё должно случиться правильно. Но Данила хорошо себя знал. И, нервно поглядывая на часы в запустелом коридоре, всё больше разуверивался в своей задумке.       Он не знал, как придать себе духу. Чем больше Даня вдумывался в детали, тем больше замечал недочёты, — ситуативные неурядицы, которые от него нисколько не зависели. Единственное, что казалось правильным, — попытаться не думать. Или вспомнить, сколько усилий ему пришлось приложить, чтобы обрести то, что сейчас покоилось в его «Галерее» на телефоне.       Вспоминать остаток субботы было тяжело, — обращаться за помощью к тому, кого он предпочёл бы в целом не знать, было само по себе унизительно, но на тот момент это не имело значения. Сожаление пришло уже позже, когда Даня довольно деликатно отклонил первое же предложение Алишера, — устроить «тёмную». Казалось, что больше тот ничем помочь не мог или просто не хотел, но, спустя минут десять, Валеев придумал кое-что другое. Данила не удивился, — не зря он решил написать именно ему. Среди всех Даниных незадачливых знакомых именно Алишер был… сложнее. Или замороченнее. Кашин не мог объяснить это ощущение даже самому себе, но подсознательно чувствовал, что Валеев способен орудовать не только кулаками, — среди всех собравшихся в тот злополучный день соучастие не приписали только Дане, Алишеру и Славе Марлову. И это точно не могло быть простым везением.       Почти всё воскресенье Данила провозился с «задумкой», и настолько измотал себе нервы, что ничем другим не занимался. Даже домашнюю работу не открыл, всё гипнотизировал взглядом телефон, не выпуская его из рук, и ждал, пока ему ответят. Ближе к полуночи он отчаялся настолько, что начал мерить комнату шагами. В мыслях проклёвывалось параноидальное «наебали». Такой вариант Кашин не исключал, но надежда умирает последней, и, если у него был хоть какой-то шанс отомстить, то упускать его было бы глупо. «Ждать до последнего», — так он решил.       И, как оказалось, не напрасно.       Когда он потерял всякую надежду и почти смирился с тем, что придётся завтра идти в школу и смотреть в глаза Руслану, — мало того, сидеть с ним за одной партой, — в комнату зашла мама. Ему хватило меньше секунды, чтобы понять, — она тут не для того, чтобы пожелать «спокойной ночи». Мать опёрлась о косяк и даже не открыла дверь до конца. Так и замерла в проёме, скрестив руки на груди. Молча. Словно готовясь к чему-то.       А к чему ещё она могла теперь готовиться? В такие периоды — что тогда, что сейчас — мама переставала с ним разговаривать в классическом понимании этого слова. Нет, она, конечно, не молчала, не избегала его. Наоборот: старалась как можно чаще пересекаться. Становилась в дверях его комнаты, рядом с ним на кухне или в коридоре. Подбирала слова, — что-нибудь едкое, невыносимое, — и начинала говорить. Потом срывалась в крик. Потом в слёзы. Потом могла извиниться. Извинения — самая нелюбимая Данина часть программы. От них он чувствовал боль почти что физическую, и, даже когда ему казалось, что он очерствел, что привык и научился абстрагироваться, на деле выяснялось — не привык. Всё ещё больно.       Воскресный вечер — точнее, ночь — не стал исключением. Мать уже набрала воздуха, чтобы начать монолог, — Даня редко встревал, старался молчать, но иногда всё же не сдерживался, — и даже ступила в его комнату. Кашин медленно поднял на неё глаза. Он уже собирался спать: лежал на своём расправленном диване, придерживая голову ладонью. В свободной руке — разблокированный телефон, на экране — переписка в «Телеграмме». Вместо имени собеседника наверху — набор цифр. Всё это время Даня смотрел в экран, но в диалоге не прибавлялось новых сообщений, сколько бы он ни пялился на небрежное «ок. жди», отправленное ему ещё в семь вечера. Теперь пришлось отвлечься. Мама заговорила.       Первая фраза. Экспрессия подвела, — получилось сжёвано, нечётко. Вторая, уже яснее, обиднее. Даня медленно выдохнул, но телефон не отложил. Яркий свет экрана оттенял его лицо, и в потёмках это было особенно заметно, — в комнате горела только маленькая настольная лампа. Мама сорвалась на полукрик. Данилу передёрнуло, — едва заметно пошевелились плечи, — и она это заметила.              Мать спросила что-то, кажется, сама не до конца осознавая суть вопроса. Обращалась она к сыну, но звучало так, будто и не к нему вовсе. Это могло бы продолжаться ещё долго, по ощущениям — бесконечно, но смартфон в руке мягко и отрывисто провибрировал. Дане не нужно было, чтобы мама подумала, будто он её не слушает, и поэтому он как можно незаметнее опустил взгляд в телефон. Хотел только глянуть мельком, — может, писал вовсе и не тот самый абонент или пришло уведомление из какого-нибудь приложения. Глянуть мельком не получилось: как только картинка перед глазами сложилась в чёткое изображение, Даня резко хлопнул телефон экраном вниз, в одеяло.              Он неожиданно резво встал с дивана, подошёл к матери и, настойчиво тарахтя неубедительные оправдания, попросил её уйти. Ничего оригинальнее, чем «мне завтра рано вставать» и «в школу же, к первому уроку» на ум не пришло. Мама с секунду смотрела на него, недоумевая, и, решив зацепиться за слова о школе, продолжила говорить, теперь уже с большим рвением. У Данилы не было иного выбора, кроме как взять её за предплечья и мягко направить к выходу, — толкнуть или вывести мать силой он бы ни за что не смог. Но ей нужно было уйти. Прямо сейчас. Без вариантов.              Перепалки не случилось: она вышла из комнаты, махнув на него рукой, и переместилась на кухню. Закрывая дверь на замок, Данила слышал, как мама неразборчиво что-то говорила вполголоса, стуча кружкой — или бокалом — о стол.              Он остался наедине с собой. Телефон всё ещё лежал на диване и слегка подсвечивал постельное бельё. Перепугавшись, Кашин забыл его заблокировать. Даня подошёл, взял смартфон в руки и зачем-то замер посредине комнаты. Одно лёгкое нажатие, и перед ним открылась полноразмерная картинка, а не просто маленькая превьюшка. До этого он не всматривался, запаниковав, но всматриваться и не нужно было, — без того всё понятно. Данила пролистал дальше. Ещё дальше. И ещё.       Где-то к шестому файлу он рефлекторно приоткрыл рот, резко вдохнул и прикрыл губы ладонью, сжатой в кулак. Параноидальное «наебали» бесследно растаяло. У него в руках, на этом экранчике диагональю в тринадцать сантиметров, высвечивалось всё, что ему было нужно.              Теперь Данила не мог просто лечь спать, — взбудораженные резким приливом адреналина нервы не давали ему не то что сидеть, даже просто стоять на месте. Нужно было что-то придумать. Сначала он прибёг к уже излюбленному методу, — накрутил несколько кругов по комнате, сосредоточенно разглядывая прорези в линолеуме. Но потом подуспокоился, сел на своё рабочее место, начал барабанить пальцами по столешнице. Из раздумий его вывел погасший свет в коридоре: мама переместилась в комнату. Старенькие механические часы в углу стола показывали полвторого. Время пролетело незаметно, и к этому моменту Даниле казалось, что можно было лечь спать. Завтра рано вставать. Раньше, чем обычно.       Полноценный сон не шёл, вместо него — сомнения. Даня то подскакивал, то успокаивался, то проваливался в дрёму, то выныривал из неё, упираясь взглядом в тёмный потолок. В отрывочных сновидениях ему виделось всякое: как его исключают из школы, как он успешно мстит, как над ним смеются его новые одноклассники и как ему в очередной раз делает выговор Руслан. Среди этого хаотичного потока то ли предзнаменований, то ли опасений был и ещё один сон. Тот, который Данила игнорировал и старался забыть. Ничего детального в нём не было, только образы, да и те — нечёткие. Связанные с тем, что ему прислали сегодня ночью.              Он встал раньше будильника. Лежать на грани между бодрствованием и забытьём и дальше было просто невыносимо. Скидал немногочисленные пожитки в рюкзак, переоделся. Хотел поесть, но вдруг понял, что его подташнивает, — если он позавтракает, велика вероятность, что яичница надолго не задержится в желудке. Всё равно еда бы его разморила, а это бы ему сильно помешало. Сегодня нужно держать себя в лёгком нервном напряжении, быть готовым.              Задумка с «лёгким» напряжением провалилась ещё на этапе идеи, — уже собираясь выходить, Данила вдруг поддался странному порыву и передумал, вернулся назад. Скинул все вещи у порога, не разуваясь, прошёл в комнату, включил чуть тарахтящий компьютер. Ещё минут десять он работал над последним недостающим элементом своего и без того завершённого плана. Всё и так было хорошо, никаких дополнений уже не требовалось. Просто, пока он обувался, ему вдруг пришло в голову, что не хватало… так называемой «затравки». Только после того, как результат его десятиминутного труда был скинут на телефон, Данила снова накинул куртку, пристроил рюкзак на плечо и вышел в подъезд, стараясь тихо провернуть ключ в замке, чтобы не потревожить маму. И тут же вспомнил, что вряд ли теперь это могло её потревожить.              И вот он стоял около кабинета русского и литературы. Ждал. Думал. Подготавливал себя морально к тому, что собирался сделать. И игнорировал сомнения. Представлял, что их не было. Даня не передумает, не в этот раз. Он уже приучен терпеть, приучен чувствовать, как прогибается его эго под напором извне. Теперь же оно прогнулось настолько, что послышался хруст. И поначалу тонкий, с каждым мгновением крепчающий, набирающий амплитуду голос, вопящий на грани слышимого:              «Это нечестно».              Пора было к нему прислушаться.              Даня, впрочем, услышал кое-что ещё. Кто-то шёл к кабинету, — уверенно, быстро. Такая походка была у человека, которого Кашин усердно выжидал уже полчаса. Он вскинул голову и — наконец-то — увидел Руслана. Подмышкой у него — классный журнал, в руке — ключи. Тот, видно, пребывал в странном расположении духа: то ли не выспался, то ли просто ещё не проснулся. Но, как только староста пересёкся с Даней взглядом, с его лица сошло всякое выражение. Не было испуга или раскаянья, не было насмешки или злорадства. А было… ничего.              Тушенцов держал лицо, и стоило отдать ему должное — хорошо справлялся. Даже заметно не удивился, но Данила знал, что тот не ожидал увидеть его в школе так рано. Да ещё и первым из своих одноклассников. Даня пришёл спозаранку не просто так, — он не единожды слышал подтрунивания Руслановой компашки: «Ты че, опять первый пришёл?», «Ты ж в курсе, что уроки в восемь начинаются, а не в семь тридцать?». Кашин точно знал, что староста появлялся в стенах школы раньше всех, хоть и иногда изменял этой привычке. К Даниному облегчению, не сегодня: часы оттикали двадцать минут восьмого. Кроме них двоих никто ещё не подошёл. Первый пункт — «Застать Руслана без посторонних, желательно в школе» — выполнен.              Староста, будто бы не смущённый и нарочито спокойный, не уделил присутствию Данилы должного внимания; только открыл класс и прошёл внутрь. Кашин слышал, как тот положил журнал, как звякнула о столешницу связка ключей. Недолгая тишина. Шелест листков, короткое жужжание молнии на рюкзаке. Шаги. Размеренный скрип мела по доске. Рутинная идиллия.              Долго ей продлиться не суждено, — уж об этом Данила позаботится.              Кашин глубоко вдохнул. Сжал корпус телефона покрепче, вминая кожу на ладонях в пластик. Рвано выдохнул. Поправил назойливую лямку рюкзака. И вошёл в кабинет, прикрыв за собой дверь, чтобы их разговор не было слышно и видно из коридора.              — Доброе утро, — Руслан вздрогнул. Голос прозвучал непозволительно близко, почти что в ухо. Он не успел даже обернуться, как почувствовал настойчивое объятие, — такое побратимское, бесцеремонное. Корпус напрягся мгновенно; плечи опустились вниз под весом чужой руки. — Как выходные?              «Нет, ну это уже просто пиздец», — Тушенцов поднял взгляд. В голове не укладывалось: Кашин совсем по-дружески приобнимал его за шею и стоял рядом, чуть ли не касаясь бедром.              — Ты совсем ебнулся или че? — всё ещё не верилось. Данила вопросительно склонил голову на бок, будто реально ждал ответа на вопрос о выходных. Будто они общались с давних лет, ещё с первого класса. Единственное, что не вписывалось, — серьёзное выражение Даниного лица.              На пару долгих мгновений Руслану показалось, что он попал в какую-то параллельную Вселенную. Или во сне заболел гриппом, не проснулся и до сих пор видел затяжной температурный кошмар, в котором они с Кашиным — лучшие друзья. Но это всё бред; долго его замешательство не продлилось:              — Отпустил, — потребовал он с нажимом. Данила не отреагировал. — Блять, ты реально… — Руслан попробовал скинуть с себя чужую руку, но шею стиснули только крепче, — его нелепые барахтанья не принесли никакой пользы. Возмущение стремительно трансформировалось в злость; Тушенцов уже хотел начать пинаться, но Кашин заговорил:              — Стой, — такого тона от Данилы Руслан ещё не слышал. — Это много времени не займёт. Стой спокойно.              — Че тебе надо? Я сейчас… — хотел было сказать «заору», но прервался. Ещё раз почувствовал Данину руку на шее, — ткань толстовки смялась, и он явственно ощутил это кадыком, когда сглотнул. Вспомнились синяки, которые заживали долго и тщательно скрывались от мамы и от друзей. Три недели ходил в водолазке, — кто-то из того столпотворения умудрился едва задеть шею носком ботинка.              К горлу подступило леденящее отвращение. Попытки вырваться ненадолго прекратились.              Данила всё это время свободной рукой копался в своём телефоне, отвернув экран в сторону. Руслан не видел, что он там выискивал. И не хотел видеть.              — Я вот че нашёл, — деловито сказал Кашин, прекращая тыкать в смартфон, — за эти… продуктивные выходные. Это ж ты? Не ожидал такого, Руслан. Ты же староста. Постыдился бы… пример, всё-таки. Гордость школы.              Прибавив яркость, Данила развернул телефон и впихнул его слишком близко к лицу Тушенцова, — старосте пришлось самому отодвинуть экран подальше, чтобы увидеть…              — Ты реально на голову больной?              Перед ним маячила его фотография из профиля «Вконтакте». Единственное отличие от оригинала — прифотошопленый член где-то сбоку картинки. Причём вырезанный рвано, будто в «Пейнте».              В ушах зазвенело до того противно, что Руслан поморщился. Это явно какой-то крайне неуместный прикол. Это всё ещё тот гриппозный кошмар. Это…              Что это?              — Ты прикалываешься или че? Что за хуйня… — более подходящих слов Тушенцов не нашёл. Он вообще начал в них путаться; в голове вроде бы и жужжал рой мыслей, — и писклявый звон в придачу, — но Руслан всё повторял на выдохе заевшее: — Ебанутый… Ты ебанутый… Это, по-твоему, смешно?              Сказал и уже хотел было пихнуть Кашина под ребро, но фотографию перелистнули.              — Не знаю… А вот так? Смешно?              Снимок был сделан явно для чьей-то личной коллекции. Вспышка освещала обнажённое тело, распластанное на вырвиглазно белой простыне, и узкую спину с очертаниями мышц, выпирающими от напряжения. Рука фотографа уверенно держала парня за чуть отросшие волосы, поворачивая его лицом к себе. Расфокусированные зрачки под полуприкрытыми веками и раскрытый, словно в лёгком удивлении, рот, — модель явно наслаждалась съёмкой. Всё бы ничего, но ниже поясницы кадр захватывало по-настоящему порнографическое действо, — ничем не прикрытое, не скрашенное загадкой, присущей эротике. Взгляду представало полноценное проникновение.              Хотелось бы, чтобы на этих фотографиях Руслан держал камеру. Но лица фотографа не было видно. А вот его лицо, — раскрасневшееся, мокрое, заснятое в самый уязвимый момент, — было видно настолько чётко, что ошибиться никак нельзя. Там, на этой белой простыне, он. Руслан.              Такая простая, казалось бы, естественная вещь — дыхание. Но не сейчас: Тушенцов хотел вдохнуть, но воздуха в лёгких не почувствовал. Вдохнул сильнее. То же самое. Ещё раз, на этот раз ртом. Вместо вдоха получился странный звук, — примерно такой издают пловцы, когда, выбившись из сил, плывут к финишу, и в последний раз поднимают голову над толщей воды.              Руслан словно физически стал меньше: спина и ноги согнулись, руки обвисли безвольными плетьми. Если бы не надёжный захват вокруг шеи, он бы уже давно осел на пол. Но Тушенцов этого не заметил. Тело — отдельно, разум — отдельно. Еле удерживаемое равновесие — тело. Пристальный взгляд в экран, на котором ярко светилась его фотография — разум.              — У меня ещё есть.              Большой палец мазнул по экрану, оставив протяжный след. На экранчике — Руслан, сидящий сверху на каком-то парне, упершись руками ему в грудь. Ещё один свайп. Руслан, стоящий на коленях. Перед его лицом — ширинка чьих-то джинсов. Пока что застёгнутая. Взгляд Тушенцова не направлен прямо в линзу камеры, он чуть смещён, и сразу понятно, что Руслан смотрит на фотографа. В его глазах — просьба. По крайней мере, сам староста знал, что просьба. Но, наверное, любой смотрящий на этот снимок со стороны смог бы расшифровать значение такого взгляда по контексту. Ещё один смах влево. На следующем кадре картина лишь немного меняется: Тушенцов уже не ждёт, а приступает к действию. Человек, держащий камеру, мажет по его рту членом, чуть оттягивая головкой нижнюю губу. Руслан всё ещё не сводит глаз с фотографа, но теперь он ни о чём не просит. В глубине зрачков плещется нечто иное. Там — похоть. Откровенная, не стеснённая. Искренняя.              Замершие в мгновении сюжеты сменяли друг друга. Позы, локации и свет отличались, но одно оставалось неизменным — предмет съёмки. В глазах плыло, — Руслан уже не фокусировался. Больше не мог. Когда Данила долистал свой альбом до конца, в сознание вплыла мысль, — совсем слабая, быстро угасающая:              «У него весь фотосет. Целиком».              Данила убрал телефон, — это староста понял, когда яркий свет экрана перестал бить в глаза, — и наклонился к нему. Наверное. А, может, просто слегка повернул голову. Руслан не понимал, — не чувствовал пространство, в котором находился; само присутствие Кашина ощущалось лишь потому, что его рука — уже не просто тяжёлая, а будто свинцовая, — обвивала старосту за шею. Данила почти начал что-то говорить, но вместо его голоса Руслан услышал другой:       — О, Руслан, привет. Как всегда рано.              В дверном проёме замер Илья Плавник. Не ясно было, как долго он там стоял. Но, судя по тому, что одноклассник лишь нахмурился и ничего больше не спросил, неторопливо направившись к своей парте, чего-то компрометирующего он не услышал.              — Да… Привет, — Руслан запоздало поздоровался в ответ. Плавник не обратил внимания на заминку: уже раскладывал свои вещи на столешницу, педантично ровняя их по краю парты. Зная его характер — безучастный к чужим личным драмам и мирским заботам, — несложно было догадаться, что об увиденном он вряд ли кому-то расскажет. На всё, что не касалось учёбы, Илье было глубоко наплевать, да и закадычных друзей, с которыми можно посплетничать, у него не было. Даже со случайным свидетелем Дане повезло, — стечение обстоятельств оказалось к нему невероятно благосклонно.              Теперь, при Илье, говорить было нельзя. Данила это понимал, но, вообще-то, рассчитывал расставить все точки над «и» сейчас, а не после уроков. Это понимал и Руслан. Но по-своему.              Всё. Его школьная жизнь кончена. Вся его жизнь — кончена. Кашин сядет с ним за парту, снова достанет свой крошечный телефон, откроет общую беседу класса и выгрузит туда целый пак снимков. Или — ещё жёстче — сначала скинет в пацанский чат, тот, который «восьмое марта». А его участники уже сами разнесут эти фотки по всем уголкам интернета: в общую беседу класса, в «Подслушано» их школы, в «Подслушано» всех районных школ, в какие-нибудь группы со сливами несовершеннолетних. И, самое главное, в группы, особо характерные для Казани. Те, в которые кидают личную информацию людей нетрадиционной ориентации, чтобы подписчики знали, на кого обращать особое внимание на улицах. И к кому можно спокойно подойти «побазарить», даже не придумывая повода. И к чьему подъезду можно прийти в любое время суток с неожиданным визитом. И чьей матери можно написать в соцестях или на личный номер, спросить, не стыдно ли ей за то, что родила такого сына?              И — самая «смешная» часть — Руслан не мог это никак предотвратить.              — Позже тогда, — подал голос Данила. Только сейчас Тушенцов понял, что его больше не удерживают, — Кашин отошёл от него ровно на один шаг, встал, опёршись плечом о доску. Но садиться за своё место почему-то не спешил. Он сказал что-то ещё. Руслан не услышал.              — …что? — переспросил Тушенцов, стараясь звучать… нормально. Услышав свой голос, явственно понял: он его не контролировал. Ничего уже не контролировал.              — Дата, — сказал Кашин. Не потрудился даже предложение развернуть. Просто «дата».              — …что? — словарный запас Руслана явно был больше, чем одно слово. Точно больше. Но сейчас казалось, что нет, — он не понимал, что ему говорили, и что надо говорить в ответ. И надо ли вообще что-то говорить.              — Дату допиши, — Данила отрывисто стукнул по доске костяшкой указательного пальца.              Словно в наваждении, Руслан обернулся. Действительно, слово оборвалось на половине, от буквы «м» вниз протянулась кривая, скачущая линия, — мел выскользнул, укатился куда-то. Тушенцов вгляделся в пол, начал искать. Слегка заторможено побродил около доски, выискивая белый — именно, что белый, такой сложно не заметить — брусочек. Но перед глазами расплывались всякие очертания, смешивались в непонятную муть, и ромбовидный узор школьного линолеума совершенно не помогал; казалось, что он ступал по бесконечно меняющимся картинкам калейдоскопа.              Чем пишут по доске? Мелом. Где он обычно лежит? Рядом с доской. В коробке или в специальном держателе.              Следуя логической цепочке, Руслан взял в руки мелок. Обычно ему не нравилось держать его в пальцах, — подушечки неприятно сушило. На этот раз, судя по ощущениям, в руках оказался не мел, а деревяшка. Он чувствовал кожей каждую шероховатость, каждую выемку, каждую крошку, и пальцы словно цеплялись за них. Пришлось проверить, чтобы убедиться, — нет, в руках точно мел.              Никогда ещё он так сосредоточенно не выписывал число. И вообще — литература была единственным предметом, на котором ему приходилось это делать. Такой уж заскок у преподавательницы. От излишней усердности аккуратности почерку не прибавилось, — учительница наверняка спросит, кто умудрился так накосячить. Руслану нечего будет ей ответить.              Наконец, закончил. Собрался к своему месту, развернулся. И встретился взглядами с Данилой, который всё это время наблюдал, прислонившись к первой парте, — ждал, пока он допишет.              На стулья они сели в удивительном синхроне, Руслан заметил это непроизвольно, как и то, что класс потихоньку начал заполняться людьми. С ним поздоровалась пара человек; он почти автоматически жал чьи-то руки, отвечал на приветствия, даже умудрился сказать что-то Насте. Но что конкретно сказал — сам не понял. Главное, что никто ничего больше у него не спрашивал.              «Может, все уже видели? Или нет — не стали бы подходить, здороваться. Или да… Блять», — Руслан огляделся, пытаясь поймать чей-нибудь взгляд. Кулич, Стэфан и Никита стояли рядом с партой Гены, он что-то показывал им со своего лощёного восьмого айфона.              «Началось», — Тушенцов замер. Закрыл глаза. Не хотел застать момент, когда они вчетвером оглянутся на него. Медленно и одновременно, не сговариваясь.              Он выждал секунду, две. А потом услышал их громкий смех и распахнул глаза: Никита стучал Стэфану в плечо и тыкал пальцем в Кулича. Из динамика Гениного телефона тихонько звучал отрывок какого-то видео.              — Не, ну это тупо ты! — не унимался Кадников. — Скажи?              — Скажу, — согласился с ним Стэфан. — Микро чуть не сломал, я оглох, реально…              Дальше Руслан не слушал, — речь явно шла не о нём, а, скорее всего, об очередной катке в «кс». Они ведь и его звали, и он даже иногда играл с ними, но не слишком долго. Времени не было. А теперь его вряд ли ещё раз куда-либо позовут.              Настя махнула ему рукой, пытаясь привлечь внимание, и одними губами спросила: «всё хорошо?».              Она, конечно, знала. Но Руслан был уверен, — увидев эти снимки, больше Шпагина с ним не заговорит. Не сможет даже посмотреть ему в глаза. И он тоже не сможет, — слишком стыдно.              Тушенцов слабо кивнул Насте в ответ. Она не выглядела до конца убеждённой. По коридору промчалась трель звонка; ей пришлось отвернуться.              Перед Русланом — заранее раскрытая тетрадь и чистый белый лист. Учительница появилась после звонка, объявила тему урока и назвала нужную страницу учебника. В классе зашуршали листы, заскрипели стулья, пошли тихие шепотки тех, кто ещё не настроился на сорокапятиминутное обсуждение творчества Твардовского.              Его запоздало попросили назвать отсутствующих, — в очередной раз пришлось вспомнить, что он всё же староста, — и Руслан беспомощно огляделся, выискивая взглядом пустые парты.              — Сегодня нет… — протянул Тушенцов, но закончить предложение так и не смог. Не знал он, кого сегодня нет. И не мог быстро сориентироваться: натыкался на взгляды одноклассников, тут же отводил глаза, — не хотел видеть их пытливых лиц, — и только больше от этого запутывался.              — Не записал? — участливо спросила учительница. — Подскажите тогда, — обратилась она уже ко всему классу, — вот, вижу, Неред отсутствует. Проспала опять или на больничном?              Когда фокус внимания сместился с Руслана, он не почувствовал даже малую долю облегчения. Данила, сидящий рядом, всё ещё копался в своём телефоне. Может, отправлял фотки прямо сейчас, а, может, издевался. Специально тянул время, чтобы Руслан помариновался в этой неопределённости, достаточно пропитался ею.              Если так, то это — верх жестокости. Не то чтобы Тушенцов думал, будто у Данилы были хоть какие-то зачатки милосердия.              На тетрадной страничке отпечатались два маленьких кружочка; Руслан удивлённо коснулся листа, — мокро. Слёзы. Ему казалось, что он просто задумался, но нет. Плакал, бесконтрольно и тихо, беззвучно давясь всхлипами. Стало понятно, отчего тянуло грудную клетку: он то ли хватал ртом воздух, то ли наоборот пытался не дышать. Затекла и шея, но Руслан не удивился, — это уже знакомый тик, постоянный, его «любимый» за последнее время. Потом свело руки, — наружной стороной вперёд выгнулись обе кисти.              На долю секунды Тушенцов даже обрадовался. Может, следующим случиться полноценный эпилептический припадок, и он умрёт на месте? Так Руслан не увидит, как Данила претворяет свой план в жизнь. А, может, Кашин даже передумает. Чтобы не порочить память об ушедшем.              — Руслан, всё нормально? Может, тебе выйти?              Он бы предпочёл не выходить, — просто не видел в этом смысла, — но, наверное, в нём говорила подступающая истерика. Может, Руслан производил больше шума, чем ему казалось. Может, его тики отвлекали остальных. В любом случае, сказать, что всё нормально, Тушенцов не мог. Челюсть свело.              Он кивнул, попытался извиниться, но выдал какой-то совсем уж неразборчивый набор звуков. Не поднимая головы, Тушенцов вышел из класса, оставив дверь в коридор открытой.              Время шло. Минута. Три. Пять. Руслан всё не возвращался.              На седьмой, неожиданно даже для самого себя, Данила поднял руку:              — Можно выйти?              — По одному вообще-то ходят, Кашин, — строго ответили ему.              — Мне очень срочно, — не сдавался он. — Пожалуйста.              Даня спросил это для проформы. Даже, если его формально не отпустят, он пойдёт в любом случае.              Преподавательница тяжело вздохнула, сделала паузу. Потом махнула рукой:              — Ладно, иди уже. Пошустрее только.              Получив «добро», Данила поспешно вышел из кабинета и, недолго думая, направился в самое очевидное место для поисков — мужской туалет.              

***

      Руслан обтирал лицо одеревенелыми ладонями, склонившись над раковиной, но холодная вода тут же теплела, соприкасаясь с его кожей. Сколько раз он умылся — не считал. Пора было уже догадаться, что это не поможет. Его отражение в зеркале маячило на периферии зрения и было, как всегда, беспощадно; когда Тушенцов поднял взгляд, в ответ на него уставился кто-то очень жалкий.       Он и в обычный день не всегда мог выдержать зрительный контакт с самим собой. Хотелось картинно стукнуть кулаком о зеркало, но даже на грани истерики Руслан способен был оценить, насколько это нерационально. Желание ударить что-нибудь, тем не менее, не утихло, — он не в полную силу стукнул кулаком о стену рядом с зеркалом, и тут же сморщился от боли. Думалось, что это его отрезвит, только эффект вышел диаметрально противоположный: прижав руку к груди, Тушенцов обессиленно осел на пол. Сил на борьбу не осталось, — он и так безбожно проигрывал, — поэтому Руслан сдался, позволил слезам свободно катиться по щекам. Голос всё равно нужно было сдерживать. Кто-нибудь явно заинтересовался бы, почему из мужского туалета посреди уроков доносится исступлённый плач.       Дверь открылась. Руслан сначала даже не понял, что кто-то вошёл: в уши словно залили раскалённый пластик, медленно застывающий и прилипающий к раковинам. Все посторонние звуки доходили до него с сильной задержкой. В том числе, шум воды, — кран закрыть он как-то не удосужился.       Вошедший, видимо, стоял уже совсем близко: сквозь едва приоткрытые веки Руслан видел, что над ним нависла высокая тень. Но поднять голову не смог. До последнего надеялся, что его оставят в покое, — сил на то, чтобы разговаривать со случайным проходимцем, не было. Сосредоточиться выходило только на одной, постоянно повторяющейся, мысли:       «Всё закончится сегодня».       «Всё закончится…».       «Всё…».       — Эй.       Ну, конечно. Кто ещё это мог быть?       — Всё… нормально? — спросил Данила. Тон его голоса не поддавался определению. Издевательский? Встревоженный? Безразличный? Неважно, суть вопроса удивила Руслана сильнее, чем то, как он был задан.       — А не видно?       Говорить что-либо ещё казалось лишним, — и ему, и Даниле. Руслан этого не видел, но Кашин почти тронул его за плечо. Хорошо, что передумал и одёрнул руку. Вместо этого Даня предусмотрительно прокрутил вентиль, выключая воду, и решил просто подождать, пока староста сам заговорит. Или хотя бы поднимется с пола.       На это потребовалось время. Руслан понимал, что Данила не проведать его пришёл. А зачем тогда? Может, поглумиться? Причина казалась незначительной, — он уже находился в ситуации, из которой нет выхода. Тушенцов мог только существовать в этом моменте, ждать, когда он закончится. И это зависело не от него. Раз Кашин хотел с ним поговорить, значит, надо «успокоиться». Выслушать его. Иного варианта у Руслана не было. Пришлось открыть глаза, — он боялся представить, насколько они покраснели. Отвернул лицо, утёр его рукавами свитшота, — ткань поелозила по горячей коже, царапая нос и щёки. Руслан хотел уже было заговорить, но понял, что в глотке встал мерзкий ком из слёз и слюны. Борясь с желанием сплюнуть его себе под ноги, он сглотнул эту массу, прочищая горло. И, наконец, почувствовал, что готов к разговору. Подняться на ноги Тушенцов не смог: виски сдавило от частого, рваного дыхания, в глазах помутнело; если Руслан встанет, то, вероятно, не удержит равновесие.       — Ты же… — прохрипел он на выдохе, не узнавая своего голоса. Язык еле слушался, челюсть зудела и всё норовила сжаться покрепче. Слова выходили словно со злобой, но её не было. Просто так казалось из-за лицевого спазма. — Ты же понимаешь, что я… в полицию пойду? Если сольёшь.       Он понимал — отговаривать Кашина бесполезно. Но рискнул. Больше аргументов «против» у него не было.       Руслан ожидал, что Данила хотя бы подумает над ответом. Тот ответил мгновенно:       — Иди.       Вот так просто. Как будто Тушенцов у него спросил, идти ему в столовую сейчас или дождаться большой перемены. Кашин помолчал, — Руслан всё ещё не смотрел на него, не видел выражения его лица, — и добавил:       — Не знал, что твои родители в курсе. И друзья.       Пойти в полицию на первый взгляд казалось правильным решением. Так он и поступил бы, несмотря на то, что «мусорнуться» — это не по-мужски. Руслан так не считал. И написал бы заявление. И довёл бы дело до суда, если бы пришлось.       В любом другом случае, но только не в этом. Он даже не хотел представлять, какого масштаба будет скандал, — подключится его мама, школьное руководство. Может, даже в местечковом СМИ осветят: в последнее время они страдали болезненной любовью к грязи о несовершеннолетних. Старшему поколению нравилось ловить культурный шок от историй о «вписках». И его, Руслана, история им точно понравится. Такое не забудется ещё долго.       Он и так прекрасно понимал, что положение — безвыходное. Но, услышав устное подтверждение, будто впервые осознал, насколько. До этого момента ему даже в голову не приходило, что у безысходности может быть степень, — это же конечное состояние. А теперь ощутил на себе. Может.       Сам не заметил, как снова полились слёзы. И дыхание сбилось, — он делал вдохи со слышимым, непроизвольным звуком «а», а выдохов не замечал вовсе. Сидеть стало тяжело, икры болели, хоть он и не понимал, почему, — мысль о том, чтобы стоять казалась теперь просто смехотворной.       — Зачем?.. Блять, почему?..       Хотелось знать причину. А ещё — прекратить трогать лицо. Оно словно горело и грозилось вот-вот порваться по линиям мимических морщин, — столько крови прилило к голове. Руслан зачем-то утирал слёзы. По ощущениям под пальцами — не кожа, а тёплый, на сто раз излепленный пластилин. Он силой заставил себя остановиться, сцепил ладони на коленях.       — Ты сам знаешь, почему.       У него была всего одна догадка. Нелепая. Глупая. Не мог он сейчас чувствовать всё это только потому, что:       — Да я же сразу всё уладил… Я всем, вообще всем позвонил, — Руслан всё ещё не находил в себе силы поднять на Данилу глаза. То ли от отвращения, то ли от стыда. Причина — настолько мелочная, что даже злость подступила к горлу. И голос снова обрёл силу. — Я всем сказал, что это не ты. Всем. Ниче даже не произошло, в итоге. Всё же уже нормально. Я всё уладил, — теряя голос на последнем предложении, протараторил он.       Данила слушал внимательно. Причин на деле было больше. Намного. Но одна из них была важнее прочих. Даже не причина, а последствие этой самой подставы, — Данина квартира теперь пропахла спиртом. Застоявшийся, невыветривающийся запах. В каждом уголке, в каждой комнате, даже в его собственной. От него не было спасу, сколько бы Кашин не открывал форточку, сколько бы не запирал дверь поплотнее. Этот запах будет встречать его ещё очень долго.       Рассказывать об этом Руслану Даня не собирался. Пусть думает, что катализатором событий стал пятничный эпизод с деньгами, и только он.              — Ну, — выдохнул Кашин, — я тоже сразу всё уладил, как видишь.              Челюсть Руслана дрогнула. Это нечестно. Бесчеловечно. Он ошибся, правда. Но не настолько, чтобы заставлять его жить в несмываемом позоре до конца дней. От такого его ничто не спасёт, разве что, переезд в другую страну. И то, если он доживёт до этого, не вскрыв себе вены.              Ничего смешного в происходящем не было, но отчего-то захотелось рассмеяться. Или это просто его нервная система путалась в реакциях?              — Какой же ты… какая же ты мразь, — вырвалось у Руслана вместо смеха. Он вскинул голову, впервые глядя обидчику в глаза. — Конченый… Вот это всё… Ты же мне жизнь сломаешь… просто ради удовольствия своего?              Говорить такое человеку, в чьих руках — твоё будущее, было опрометчиво. Но за словами Тушенцов уже не следил; злоба, наконец, взяла своё. Руслан, конечно, знал, что Данила — меньше, чем человек. Знал по опыту. Но даже не догадывался, насколько. И он не драматизировал, не преувеличивал. Действительно так считал. То, через что Кашин заставлял его пройти, можно было приравнять к публичной казни. На подобное когда-то собиралась публика. На его, Руслана, экзекуции тоже будет куча народу, — мама, друзья, интернет-пользователи, незнакомцы. И, конечно же, Данила. Именно он запустит изощрённую машину для пыток, а сам встанет в первые ряды. Наслаждаться зрелищем.              — Я пока ещё ничего не «ломаю», — нахмурился Кашин. — Полежат у меня.              «Пока?.. Пока?!» — издевательски прозвенело в голове. Так вот оно что. Это же классический случай «если-то-иначе». Простенький, совсем не сложный для понимания. Иначе говоря, шантаж. Данила не собирался слить фотки сразу, — сначала он хотел получить что-то взамен. И вовсе необязательно, что после этого он удалит компромат. Зная Кашина, легко предположить, что тот просто хотел поиметь с Руслана как можно больше выгоды, прежде чем от него ничего не останется.              Но что он мог дать ему? Что насытило бы Данилу хотя бы на какой-то период? Может, Кашин уверен, что Руслан из богатой семьи? Какое же его ждало разочарование… И как же от этого не легче самому Тушенцову.              — Что ты хочешь? — почти не размыкая челюстей, спросил он. — Денег? С меня брать нечего, — срывающимся голосом уверил Руслан.              Фигура над ним лишь качнулась, перенося вес с ноги на ногу. Сквозь слёзную поволоку, стоящий против окна Данила казался тёмным силуэтом, исполином, который вот-вот обрушится на тонкий скелет Руслана.              Кашин не сдержал горькую ухмылку. Конечно. Руслан даже сейчас не давал ему забыть, насколько неравным было их положение. Как если бы они изначально находились на разных ступенях и, теперь, когда, казалось бы, Руслан должен был кубарем полететь к подножию лестницы, он, напротив, сверху предлагал подаяние алчущему — Даниле с протянутой рукой. Одно это неуловимое ощущение всколыхнуло свежую обиду, горло обожгло злостью.              Он знал, что если откроет рот, — уже не остановится. Потёр пальцами напряжённые желваки. Отступил на шаг, провёл глазами линию от измазанной грязевыми разводами плитки до сгорбившегося чуть ли не под раковиной Тушенцова. Всё те же острые смуглые колени в таком положении выпирали куда больше обычного, выглядели почти обнажёнными. И всё же они казались светлее, чем на тех фотографиях. Снимки вспоминались смутно, в каких-то общих, будто не связанных друг с другом чертах. Но от мысли о них всё равно становилось неприятно.              Затянувшееся, словно намеренное, издевательское молчание распалило Руслана ещё больше. То, как его вынуждали гадать, выискивая, как продать себя подороже, — виртуозный садизм. Он буквально занимался саморекламой, втюхивал себя незаинтересованному покупателю. Успех был на уровне «Магазина на диване» после двенадцати ночи. Никакой.              — Мне извиниться? — горло першило, Руслан похрипывал, произнося каждую фразу. Как будто он не выглядел достаточно жалко и без этого.              Нижняя часть глазных яблок больно покалывала, — всё это время он, почти не моргая, не запрокидывая головы, смотрел только вверх. Затекла и напряжённая шея. Тело ощущалось тяжёлым и скованным. Всё это он ощутил, пока ждал, когда Данила скажет хоть что-нибудь.              — Сам догадался?              Дыхание сбилось на частое. Руслан потёр и без того раскрасневшиеся глаза. Пальцы словно свело спазмом, — нервное. Слова не шли. Он боялся прозвучать недостаточно искренне, разозлить Кашина ещё больше. А актёрствовать так, как Данила, не умел. Ему не за что было извиняться. От несправедливости снова защипало в носу: за слабую попытку защититься, отстоять себя, хотя бы частично смыть унижение той ночи он должен извиняться. Руслан впервые пожалел, что он не такой отбитый, как Кашин, и ему действительно было, что терять. Чувство самосохранения не позволяло отступать.              — Извини меня, — искренность вышла корявая, как в кривом зеркале. Сквозило сарказмом, который он всеми силами старался не вкладывать в интонацию. Глаза в глаза, скрепя сердце, задержав дыхание. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста — пусть это закончится сейчас».              В Данилу как будто плюнули. Вернее будет сказать, — смачно харкнули. Тонкие губы искривились. Он вдруг понял, что не хочет здесь быть, так же, как и — очевидно — Руслан. Этот концерт его порядком нервировал. Не хотелось ничего отвечать.              — Я… я серьезно, — скрипуче продолжил Руслан. — Извини меня. Я ведь… блять, я серьёзно думал, что это ты. — Его лицо как-то жалко вытянулось, стало мягче, покорнее. Но вот напряжение и злость в голосе скрыть ему не удавалось. — Я не хотел. Неспециально. Пожалуйста… Извини.              Слова слышались Даниле так, словно их огромным ленточным червём вытягивали из Руслановой глотки. Тягуче, насильно.              Тушенцов ещё несколько секунд пялился в раздражённое лицо, звучно дыша. А после в исступлении уронил голову на колени. Взятые тремором пальцы он со странной медлительностью сжал в кулак и несколько раз с усилием вдавил его в лоб. Он понял это по-своему — «этого недостаточно».              — Хочешь, чтоб я на коленях ползал? — еле ворочая пересохшим языком, предположил Руслан.       Он поднял тяжёлую голову и явно почувствовал — Данила хотел зрелища. Жадные глаза придавливали к кафелю.              — Вы же так вопросы решаете. На колени ставите, — продолжил он, утирая влажный нос. — Хоть какой-то выбор мне оставь. Лучше отпизди.              Даня не решился бы описать, насколько сильную неловкость он испытал от этой сцены.              — Давай, — подначил его Тушенцов, цепляясь трясущимися пальцами за край потрескавшейся раковины. Он поднимался медленно, неловко, почти вытягивая своё тело наверх, ноги его не слушались. Когда он, наконец, выпрямился, не отцепляя от раковины заведённых за спину рук, то уставился на Кашина тёмными измученными глазами.              — Давай. Я же знаю — тебе несложно.              Даню коробило от одного взгляда на Руслана. За последние пять минут он испытал все оттенки отвращения, презрения и злости. Хотя должен был ликовать.              — Че ты молчишь? Скажу всем, что с лестницы упал. Выбора у меня всё равно нет.              Даня сам не понял, в какой момент осунувшееся тело качнулось в его сторону. Руслан, будто споткнувшись о собственные ноги, оказался совсем близко. Мокрое лицо чуть не столкнулось нос к носу с Даниным. Кашин отшатнулся, отворачиваясь.              — Давай, блять! — Руслан всхлипнул, уже не контролируя голоса.              Даню переклинило моментально — то ли от громкости, то ли от того, что ему показалось, что шатающийся Руслан вот-вот на него упадёт. Будучи уже на пределе, он сам не понял, в какой момент почувствовал в сжатом кулаке ткань чёрного свитшота. Рука согнулась в локте и тут же выпрямилась, Руслана ощутимо встряхнуло. В следующий момент он со звуком снова прилип к злополучной расшатанной раковине и так и застыл.              — Совсем, что ли, больной? — Данила встревоженно оглянулся на дверь. Ему казалось, что они разговаривают вечность, но на деле прошло совсем немного времени, за которое их никто не успел прервать.              Когда он перевёл взгляд обратно, застал тревожную картину: в этот раз Руслан зацепился за керамические бортики сильнее, голова прижалась к острому, выступившему вперёд плечу. Глаза плотно зажмурились. Данила увидел его словно в первый раз: Руслан, с красными глазами, мокрым носом, опухшими щеками, перекошенным сухим ртом, словно вместо лица у него — месиво из кожи и жидкостей, пугающе напоминал её. И хотя между этой картиной и той, что он застал в пятницу, было слишком много общего, наблюдалось и одно фатальное отличие — Руслан ждал удара.               Данила вообще не должен был вестись на эти крокодильи слёзы. Стыд. Он испытывал стыд, глядя на это.              — Не в школе же… — почти пробормотал он. Хотелось закончить эту сцену поскорее: ляпнул первое, что пришло в голову. Объясняться перед ним он не был намерен. Даже ощущение присутствия второго человека стёрлось — таким он казался ничтожеством.              — На поклон зовёшь? — Тушенцов медленно поднял на него взгляд. Осознав, что сейчас бить его не собирались, он выдохнул. — Знаешь же, что приду…              — А если я тебя отпизжу, ты от этого меньше мразью будешь? — не сдержавшись, рявкнул Кашин.              Руслан вздрогнул. И испугался. Ему было страшно и до этого. Он боялся презрительных взглядов от тех, кого любил. Боялся, что не сможет спокойно выйти на улицу. Боялся, что даже дома у него больше не будет.              Но Кашина до этого момента он не боялся. Внутри что-то оборвалось. Медленно опустив остекленевшие глаза, Руслан тихо проговорил отчаянное:              — Не надо…       — От тебя зависит.              — И ты удалишь?              Данила кивнул.              Руслан тоже зачем-то едва заметно кивнул. Он с ужасом осознал, что принял правила игры. Что не готов бросаться на амбразуру. Не готов обменять своё «всё» на… об этом и речи не шло. О чести, то есть.              — Скажи, хотя бы… откуда? — почти без вопросительной интонации проговорил Тушенцов.              — Тебе это знать не нужно.              Руслан поразился тому, как виртуозно Кашин завуалировал простое человеческое «тебя это ебать не должно». Полностью приняв своё положение, он ощутил парадоксальное облегчение. Словно взбивать молоко в масло ему больше не нужно. Можно просто обмякнуть и утонуть.              — Что тебе нужно? Я просто хочу, чтобы ты удалил. Давай решим это.              Ему не ответили. Ну, неужели снова?              — Что тебе нужно? — жалостливо повторился он.              — Будет нужно — скажу. Не сейчас.              Тревога цветочным бутоном вновь распустилась в груди. Таким будет его наказание? Неизвестность?              — Так нельзя. Блять, нельзя так. Ты же понимаешь, что это слишком. Я же извинился. Я всё исправил, я сразу им сказал. Это пустяки… — в беззубой попытке достучаться, позорно дрожащим голосом бормотал Руслан.              — Пустяки? — прервал его Кашин. — Ты серьёзно или прикалываешься?              Но староста словно и не слышал его:              — Всё по-твоему будет, только удали…              Данилу снова резануло таким острым, взрывным раздражением, что он даже цокнул в несвойственной ему манере. Почему-то откровенничать с Русланом о том, что ждало Кашина дома, ему не хотелось. Это то же самое, что объясняться за свои поступки. Но больше объясняться Даня не хотел. Он и так занимался этим последнюю неделю.              Да и что он мог ответить? Он сам не знал, что потребовать от Руслана. Знал только, что хотел отомстить. Даня так увлёкся организационными моментами, что забыл о самой важной составляющей — условиях. А с импровизацией у него было плохо.              — Потом.              Даня решил, что теперь этот отвратительный диалог можно, наконец, закончить — к тому же, всё ещё шёл урок. А он вроде как хотел взяться за ум.              Кашин успел сделать только шаг в сторону двери, когда с тщательно контролируемой силой сжали его предплечье. Он обернулся, встретил напротив испуганные глаза и с опозданием понял, что у него, наверное, такие же.              Что-то рухнуло у Данилы в груди параллельно тому, как рухнул на пол Тушенцов. Он всё ещё удерживал Данину руку, и того мотнуло за ним. Кашин против собственной воли немного наклонился к Руслану и так и замер.              — Прости меня.              Данила смотрел и не верил. Так и завис над бесстыжим лицом. Его грудь заметно вздымалась. Происходящее казалось нереальным: и эти пальцы, лежащие на рукаве, и это озлобленно-страдальческое выражение. Но больше всего — и Даня не сразу это заметил — лягушкой расползшиеся на грязной оплёванной плитке ноги. Голые колени елозили прямо по песку и воде, стёкшей с чьих-то ботинок.              Поддавшись импульсивному наитию, Данила стряхнул Русланову руку, а свою зачем-то отвёл назад, как если бы староста мог попытаться снова её схватить. Но тот лишь опустил голову и упёрся ладонями в бёдра, а пальцами впился в колени. Худая спина затряслась.              — Так ты хочешь?! — давясь словами, то ли воскликнул, то ли спросил Руслан. — Ниже падать уже некуда. Удали. Ты всего добился, чего хотел.              Данилу затрясло. Перед ним на коленях, рыдая в полную силу, извинялся его обидчик. И в этом словно крылась злая насмешка. Сейчас он должен был ощущать, что — вот оно. Он, наконец, контролирует ситуацию. Может в полной мере отстоять себя. Но выходило совсем по-другому.              Вот как увидят это со стороны — Даня снова антагонист. Чужеродный элемент. Издевается над слабым, ни в чём не повинным — ведь на его фоне, для любого случайного свидетеля, Руслан всегда будет «хорошим». Протяжно, слащаво «хорошим».              И это до слёз несправедливо.              — Ты прав. В этот раз будет по-моему.              Данила вернулся в класс окончательно вымотанным. Руслана он не видел до конца урока. Принадлежности старосты так и пролежали за партой до звонка. Позже кто-то из его компании будет каждое занятие предупреждать учителей о том, что тому стало плохо, и он ушёл домой.