Предрассудки

***

      Длинный медный ключ снова застрял в железной тамбурной двери, прежде чем провернулся. Дане пришлось несколько раз ковырнуть им скважину, но тот болтался до определённого положения, а потом вмерзал намертво.       Кашин вообще не любил проходить через узкий коридор, соединяющий три соседские квартиры. Его дверь была самой дальней, другие две — по бокам, и каждый раз приходилось аккуратно обходить нагромождения тазиков, большую коляску и трёхколесный велосипед, которые соседи доверительно оставляли здесь на хранение.       Но главное неудобство заключалось в другом. Ему доводилось стыдливо выслушивать замечания в адрес его матери. Та, возвращаясь домой, плюхалась прямо на медную утварь, ударялась о чужие двери и громко шкрябала их бляшкой модной наплечной сумки. Теперь он снова ожидал подобного разговора.       Дома его встретил тёмный коридор. Он хлопнул выключателем и почти машинально проверил картонку, на которую предусмотрительно ставилась их с мамой обувь. Несколько пар эксцентричных маминых ботинок и домашние тапочки были на месте. Слева на картоне — мокрый след от подошв. Высокие бежевые сапоги «на выход» отсутствовали. Как и её горчичное осеннее пальто.       Тревога мягко обволокла его от груди до затылка. Но Даня только раздевался, стоические игнорируя всякие мысли. А главное — порыв тут же дозваниваться до матери. Он знал, что это бесполезно. Оставалось только ждать.       За последние четыре дня он словно пронёс через себя больше потрясений, чем за те отвратительные несколько месяцев, которые так настойчиво припоминала ему мама, иногда одним только взглядом. Он не ожидал ничего подобного ни от новой школы, ни даже от неприязненного Руслана. Ни, тем более, от себя.       Даня вдруг понял, что ему просто нечеловечески лень переодеваться. И он так медленно и натужно стягивал спортивные штаны, как будто их к нему приклеили. На кухне нашлось несколько бутылок красного сухого. Разумеется, порожних. А в холодильнике — початая настойка, выпитая на две трети. Бордовые пятна на столешнице и ручке холодильника, крошки от закуски, прокисший суп и несколько оставленных на кухонной тумбе солений.       Кашин, словно торгуясь, смотрел на маринованные баклажаны. И в итоге решил, что лучше он через силу пожуёт хоть что-то, чем будет снова в трагическом саморазрушении днями отказываться от еды.       Аппетита не было совсем. Медленно подступала лёгкая дрожь, словно его начинало морозить. Кашин сидел за изгвазданным столом, стараясь не задевать локтями засохшие пятна. Отгоняя от себя мысли о том, чем сейчас могла заниматься его мать, он мог только замещать их другими. О том, что случилось сегодня в школьном туалете. Воспоминания были какими-то медленными, покадровыми. Картинки сменяли друг друга с задержкой, детальные и премерзкие.       Даня жевал кашицу из хлеба и баклажанов в масле, перебарывая рвотный позыв. Ощущение от скользкой холодной шкурки на языке и размокшей хлебной мякоти вторило этим воспоминаниям.       В какой-то момент он даже прикрыл кулаком рот и с силой сглотнул. Бутерброд остался недоеденным. Даня ещё какое-то время как-то потерянно бродил по дому, будто мама могла найтись в кладовке, как и её верхняя одежда. Зал, служащий также маминой спальней, пустовал. На диване в кучу были свалены чистые вещи, раздвижная дверь шкафа-стенки была открыта. На окне, рядом с раскидистым денежным деревом, валялась её косметика.       Данила как-то рассеянно подошёл ближе, выглянул в окно. Стремительно темнело, и начинался небольшой буран. Он забеспокоился ещё больше.       Странная усталость застала его прямо там, он улёгся на диване головой на мамину одежду и замер, пялясь в выключенный экран телевизора. Несколько следов от рук тянулись разрозненными мазками по дисплею. Дома было поразительно пусто.       Даня поёрзал, устраиваясь удобнее, — под пальцами ощутилась ситцевая ткань. Вчера он почти так же лежал у себя в комнате, когда мама без стука распахнула дверь, громко ударившуюся ручкой о стену.       Кашин тогда не решился обернуться на неё. Всё пялился в гаснущий экран, обсессивно обновляя диалог. Тишина была выдержанная, драматичная. Намеренная.       — Хорошо тебе отдыхается, да? — послышалось позади.       Данила нервно потёрся головой о подушку, но промолчал.       — Сколько меня ещё будут унижать из-за тебя?       Язык у неё заплетался. Сильно. Ворочался во рту в такт каждому слову, словно весил центнер. В этот же момент до Дани дошёл шлейф перегара. Почти забытый, но родной. Он понимал, что что-то отвечать — бесполезно. В этой ситуации не было лучшей стратегии, чем просто дать ей высказаться. Пусть она примет его молчание за согласие и уйдёт спать. Или на кухню. Лишь бы не за порог.       А экран всё так же насмешливо светился в темноте.       — Ты бы хоть голову от телефона поднял, бесстыжий! — голос её неприятно надорвался.       Громко хлопнул выключатель. Даня машинально зажмурил глаза.       — Выключи…       — Стыдно, что ли? — смешливо констатировала она. Свет погас так же неожиданно, как и зажёгся.       Мама прошаркала куда-то к столу, где уже горела тусклая настольная лампа. Неуклюже выдвинула компьютерный стул и села. Кашин открыл глаза, только чтобы вновь обновить диалог. Теперь мамин пёстрый силуэт маячил на периферии. Он, наконец, поднял на неё взгляд, но телефон из рук так и не выпустил.       Мама медленно, скривив бордовые от вина губы, осмотрела его стол, что-то пробормотала про чистоту, отчего Даня тихо фыркнул. Он знал, во что превратиться их квартира через несколько дней. И всё равно молчал.       — Спать ложись, — с по-пьяному преувеличенным укором приказала мама.       — А смысл? — мрачно уточнил он, понимая, что его план играть в молчанку до последнего провалился.       — А уже нет смысла, да? По подъездам пойдёшь… шорохаться, — будто заново вспоминая каждое слово старательно выговаривала мама. — Вот так ты жить хочешь? Одноклассника уже избил. Там и до зоны недалеко. А ты этого только и ждёшь. Понахватался у своих… зэков.       — Ну и бред… — под нос себе пробормотал Кашин.       — А мне всё уже сказали! И учителя твои! Все вокруг неправы, да? Не бил?       — Не бил я его! Толкнул просто, — Даня зарылся с головой в подушку, больше не в силах смотреть в её раскрасневшееся лицо — на эти почерневшие искривлённые губы и мыльные глаза. И на то, как локон её волос прилип к влажной от слёз щеке.       — В школу завтра… пойдёшь. Не стали тебя выгонять, — почти с обидой уведомила мать.       Большой палец замер прямо на продольной трещине экрана. Даня вдруг понял, что не слишком удивился. И что только рад. Если всё выгорит, будет куда удобнее найти Руслана. Небольшое любопытство он удачно проигнорировал — не хотел ничего спрашивать у мамы. Одна его фраза — и диалог растянется в несколько раз.       Разыгранный перед ним в тот вечер спектакль одного актёра длился бы ещё вечность, если бы перед глазами не вспыхнули те самые кадры.       Данилу разбудил звук. Разбудил не сразу: открыв глаза, Кашин понял, что он доносился сквозь зыбкую дрёму уже продолжительное время. Когда стало ясно, что это звук ключа, бьющегося о замочную скважину, он подскочил с дивана. Слегка дезориентированный, Кашин чуть не вписался в косяк, продвигаясь к входной двери.              Этот звук вызывал в нём тошнотворную, выученную тревогу, почти рефлекс. И ощущалась эта тревога так же, как в том самом эксперименте Павлова, — словно кто-то проделал в его животе отверстие, через которое вот-вот вывалятся недавно съеденные баклажаны.              Он торопливо открыл нижний замок, а потом пришлось открывать и верхний, который мама, в попытках войти в квартиру, провернула на несколько оборотов. Данила распахнул дверь, и тут же выбросился всем телом в дверной проём, чтобы удержать не устоявшую на ногах мать. Удалось лишь смягчить падение — мама глухо завалилась на пристроенную сбоку советскую тумбу, по-глупому хихикая над своей неуклюжестью.              Прямо за её спиной в смехе заходились ещё двое — средних лет мужчина и, кажется, пожилая женщина. Последняя держала в руках трёхлитровую банку, почти доверху наполненную мутноватой бордовой жидкостью. Банка то и дело опасно выскальзывала из вспотевших рук, но она продолжала подхватывать её и прижимать к некогда светло-розовому пуховику.              — Мама… — не то с укором, не то с отчаянием вырвалось из Данилы. Он вдруг понял, что вся усталость осыпалась с него высохшей глиной, нервы словно пучком стянули куда-то к позвоночнику.              Он бросил только мимолётный взгляд на провожающих, готовый сразу же захлопнуть перед ними дверь, если бы не необходимость помочь матери подняться.              Кашин торопливо закинул мамину руку себе на шею, в спешке эвакуируя её из тамбура, где их с лёгкостью могли услышать соседи. Двое незнакомцев же, вместо того чтобы вежливо удалиться, зачем-то прошли за ними до самой двери квартиры, о чём-то пьяно переговариваясь и чуть ли не сшибая всю утварь на своём пути.              Уже в коридоре Данила усадил маму на стул, служивший подставкой для шапок и шарфов, готовый теперь позаботиться о незваных гостях. Было бы лукавством не признать — ему было немного страшно, что наглые собутыльники откажутся уходить. На такой случай плана у него не имелось.              — Она ляжет спать сейчас. Вам лучше пойти домой, — сказал он, вставая в дверном проёме и в спешке соображая, как вытолкать их обратно мимо соседских квартир к лифту.              — А… так почему? Мы в гости пришли, — пискливым голосом возмутилась «вроде как старушка», еле умудрявшаяся держать веки открытыми — блёклые глазки так и норовили сомкнуться окончательно.              — Потом зайдёте, она ложится спать сейчас, — Даня упёрся предплечьем в дверной косяк, стараясь выглядеть как можно более угрожающим. Вероятно, гости не могли разглядеть этого за плотной хмельной поволокой.              — Петя? Это че он? Это кто? — вновь чуть не выпуская банку с настойкой из рук, поинтересовалась женщина.              — Ты Данька, да? Слушай, — дипломатично начал высокий и пугающе худой мужчина. Он был жёлтый и высохший, как изюм. И это напрягало больше, чем если б он оказался простым амбалом. — Мамка твоя нас пригласила. Мы посидим спокойно, а ты спать иди.              — Нет, — настойчиво повторил Даня.              Он точно не помнил, сколько они проторчали вот так в тамбуре, пытаясь договориться. Хмельные голоса один за другим старались вразумить обнаглевшего школьника, пока в один момент напряжение не достигло своего пика.              — Съеби с прохода, я сказал! — опасно кренясь вперёд, рявкнул долговязый Петя.              — Сгони его, Петь, — поддержала уже сидевшая на одной из выставленных в тамбур тумб старушка. Зловещая банка, при этом, опасно наклонилась в её расслабившихся руках.              — Я полицию вызову, идите домой, по-хорошему.              Данила и сам заводился, голос креп, а с ним и желание попросту разораться. Останавливал, разве что, только риск, что проснутся соседи. С другой стороны, они как будто уже должны были слышать их бессмысленные препирательства.              — Ты че, совсем попутал? А? — два несуразных шага, и Данино лицо окатило горячей волной перегара и… чего-то ещё более неприятного.              — Назад отойдите? — Даня и сам чуть не отступил, едва не споткнувшись о ноги матери, которая начинала потихоньку отходить от алкогольной комы и вникать в происходящее.              — Сына, это… друзья мои, пусти их.              Даня не нашёл в себе силы ответить. Мама всё пыталась подняться со стула, а в дверном проёме уже шатался, цепляясь за косяки длинными клешнями, словно уродливый четырёхногий паук, агрессивный пришелец. Данила, напуганный перспективой выталкивать алкашей уже из глубины квартиры, решился на отчаянный шаг: он толкнул обеими руками узкую грудь и сам вышел в тамбур, закрывая за собой дверь. Мужчина чуть не разложился на полу, но вовремя зацепился костлявыми пальцами за деревянную полку и устоял на ногах.              — Идите домой, — повышая голос, настоял он, обещая себе, что это в последний раз. Вместо того, чтобы послушно удалиться, женщина начала верещать «убивают», а её «кавалер» по-звериному выпятив нижнюю губу, бросился всем телом на Данилу. Самым забавным Кашину показалось то, что прикрываясь руками от беспорядочных ударов не то кулаками, не то предплечьями, он думал лишь о том, насколько же это было громко. Банка с грохотом разбилась, «картонные» двери сотрясались, снеслись медные тазики и грузно сдвигалась деревянная тумба.              — Петя, Петя! — не унималась женщина, словно это Петю сейчас безуспешно пытались поколотить. Удары были неприятные, но худые руки не весили почти ничего, а сил у обидчика хватало разве что на то, чтобы из раза в раз почти безболезненно опускать обтянутые кожей кости на школьника, упёршегося спиной в свою дверь. С той стороны её уже колошматила мать, не в силах открыть, прижатую телом сына.              Послышался звук открывающегося замка.              — Это че такое? — сразу с крика начал разъярённый сосед. От Дани с силой за шкирку оттащили алкаша, который теперь уже не избежал приземления на пол. — Нахуй отсюда пошли! — крепкий мужчина средних лет, у которого — Даня точно знал — было двое детей, ходивших в начальную школу, — не церемонясь, одного за другим оттащил собутыльников к тамбуру. Даня переступил босыми ногами в луже липкой настойки. В спину ему ударилась открывающаяся дверь: мать всё пыталась выйти наружу, и он отступил, загораживая, тем не менее, проход.              Звуки борьбы и отборного мата доносились уже из подъезда.              — Съебались отсюда, быстро, я сказал! Пока я вас в бетон не закатал!              — Даня, что там? Он же убьёт их, помоги! — рыдала мать.              — Всё нормально, мам, они просто домой пойдут, давай зайдём.              За происходящим в подъезде, пристроившись у тамбурной двери, наблюдала уже другая соседка — жена этого мужчины. Потом она развернулась к столпотворению в другом конце коридора — Даня, всё ещё стоявший ногами в разлитом алкоголе и битом стекле, старался не выпустить в эту же лужу близившуюся к истерике мать.              — Жень, ушли? — взволнованно спросила соседка своего мужа.              — Пидарасы, поспать не дают. Дети проснулись?              — Ну конечно, ор такой стоит.              — Эй, ты! Мать свою домой заводи, пока я в отрезвитель не позвонил.              Данила обернулся на соседа, не в силах скрыть обиду.              — Мам, давай зайдём. Заходи, — он несильно нажал на её плечи, проталкивая в квартиру, пока она безуспешно пыталась поругаться с соседями.              — Сами-то! За собой следили бы!              Всё, что удалось сделать, — усадить её обратно на этот злосчастный стул, схватить с крючка ключи и запереть её там, стараясь минимально передвигать ногами, собравшими собой мелкие куски битого стекла.              И вот он в коридоре с соседями. С мокрыми, набитыми осколками подошвами. Слегка пульсирующими от наливающихся синяков руками. Со сцепленными за спиной пальцами. «Да. Хорошо. Да. Простите. Ага. Я понимаю. Конечно. Больше не будет. Не надо вытрезвитель. Спать, да. Я прослежу. Хорошо. Спасибо ещё раз. Извините».              — Жень, я пошла детей уложу, — взволнованная соседка ушла в квартиру, за ней уже было двинулся муж, но остановился, не до конца закрыв дверь.              — На твоём месте, я бы отучился и мотал отсюда. Всё ж нормально было, почти полгода без происшествий. И че щас?              Данила беспомощно пожал плечами. Почему-то он не чувствовал ничего, кроме ярости на соседа. За мать было иррационально обидно, противно слышать презрение в голосах этих людей, говоривших о ней в таком тоне.              — А так всегда будет. Тока ты решишь, что всё нормально, — так она снова запьёт. Я тебе по опыту говорю. Ладно, иди укладывай. И я предупредил — у меня дети, терпеть я это не буду. Понял меня?              — Да, понял, — Данила неловко прокашлялся, уже еле чувствуя сжавшиеся до крайней степени кулаки. Дышалось с трудом, словно он вдыхал раскалённый воздух.              — И это всё прибери.              Сосед захлопнул за собой дверь. Данила ещё раз осмотрел погром и только тогда решился вернуться в квартиру, игнорируя боль в подошвах.              Мама, почти уснувшая, такая теперь поразительно маленькая, в ярком горчичном пальто, расплылась на этом стуле, словно яичный желток, всё ещё посмеиваясь.              Дверь наконец-то была закрыта. Стало тихо. Мама предприняла попытку подняться, и Кашин тут же оказался рядом, чтобы помочь. Только сейчас он заметил длинное засохшее пятно, тянущееся от ворота её пальто до самой нижней пуговицы, с кусочками чего-то, бывшего съедобным.              — Мам, давай, надо переодеться… — невротически приговаривал он, пока стягивал верхнюю одежду. Пальто плюхнулось прямо в мокрые следы от подошв. Сапоги пришлось стягивать в несколько подходов, под аккомпанемент неразборчивого монолога. Теперь мама даже не пыталась выговаривать слова, но смешливые, вздорные интонации демонстрировали отличное настроение, в котором она пребывала, словно забыла всё, что только что произошло.              — Они же даже не прямо… друзья мне. Домой пошли… Всегда так бросают.              Мама всем весом наваливалась на плечо сына, забывая стоять на ногах, и всё кренилась то в одну, то в другую сторону.              — Мам, пошли…              Она нехотя перебирала ногами, всё пытаясь развернуть к сыну пёстрое лицо, и безуспешно откидывая медленной непослушной рукой липнущие ко лбу волосы. Бордовая помада смазалась к подбородку, там же виднелись следы недавней рвоты. Она, кажется, усиленно тёрла глаза, — тушь комками сошла с ресниц и осыпалась на нижние веки, прямо на припухшую, с заметной паутиной сосудов кожу.              Маму пришлось усадить на крышку унитаза. Она делала всё менее настойчивые попытки рассказать свою увлекательную историю. Экспрессивные завитки, которые мама вырисовывала в воздухе указательным пальцем, становились всё более заторможенными и размашистыми. В тот момент, когда Даня вымачивал полотенце для лица в прохладной воде, она и вовсе сидела, полуприкрыв глаза, и лишь нащупывала что-то бродящими по ближайшим поверхностям ладонями.              Данила выключил воду. Он понял, что мама уснула, даже не оборачиваясь на неё. Из крана всё ещё размеренно капало. Только сейчас Даня вполне осознал, что происходит. И позволили себе несколько вибрирующих вздохов. Бортик ванной, в который он вцепился свободной рукой, ощущался мягким и податливым.              Кашин вдруг понял, что теперь, когда адреналин сошёл на нет, а в глазах окончательно прояснилось, ему страшно обернуться. Ему совсем не хочется. Он лучше простоит так всю ночь, спиной к телу, принадлежавшему его матери, чем будет вынужден смотреть на него.              Данила несколько раз шмыгнул носом, вытер мокрое от слёз лицо и всё-таки обернулся. Мама уснула с полуоткрытыми глазами — и её можно было бы даже принять за труп, если бы не слишком живая печаль в остекленевших зрачках.              Даня принялся вытирать измученное лицо. Хрупкая, податливая кожа с забившейся в поры пудрой натягивалась при малейшем движении, разглаживая тончайшую сеть морщинок на мягком лице. Он не мог перестать плакать и потому периодически вытирал сгибом локтя невидящие глаза.              Косметика почти не оттиралась, чёрные следы маслянистой туши растягивались в уродливые шлейфы, а надавить сильнее Данила не решался. Голова тяжело заваливалась куда-то в бок, и он осторожно удерживал её за щёки.              Послышался громкий всхлип. Данила тут же стыдливо сглотнул, с дрожью выдыхая в мамино лицо, в попытках успокоиться.              — Сына… — едва размыкая губы, проговорила вдруг мама. — Не плачь, сыночек.              Звуки едва складывались в слова, но были и без того слишком узнаваемы.              — Всё нормально, мам.              Даже этой слабой попытки заговорить хватило для того, чтобы найти в себе силы успокоиться. Дышать приходилось через рот — нос заложило.              — Всё наладится… — мамина грудь начала неестественно вздыматься от подступающего плача. — Когда-нибудь… наладится.              Её рука слабо взметнулась вверх в попытках ухватиться за сына, но тут же упала обратно. Мамины глаза, наконец, закрылись синхронно тому, как она глухо всхлипнула.              — Мы не заслужили… не заслужили этого всего, — из-под закрытых век показались слёзы. — За что же это…              Мамино отяжелевшее, словно набитое перьями, тело сотрясалось часто вздымающейся грудью.              — Всё наладится, — повторил её же слова Данила, заканчивая протирать дрожащую шею. — Давай спать.              Он не без труда донёс её уже почти бессознательной до зала. Уложил на диван, вытянул из-под неё груду одежды, удерживая на весу, и подложил подушку. Накрыл сверху своим одеялом — её собственное было сложено в диван. Уселся рядом, будто мамин алкогольный сон нужно было охранять.              В попытках найти пинцет, Данила включил фонарик вместо верхнего света и ужаснулся следам настойки вперемешку с кровью, оставленным на полу и ковре. Следующие полчаса он провёл в ванной, пытаясь промытым в перекиси пинцетом извлечь осколки. Их оказалось куда меньше, чем он себе придумал, но от вида крови, розоватыми струями смывающейся в сток, порядком тошнило. За неимением дома бинтов он не придумал ничего лучше, чем просто надеть чистые носки и залезть в летние шлёпанцы.              Ещё дольше Данила убирал коридор. Он и без того не мылся добрые пару лет: липкая настойка смешалась с уже въевшейся в линолеум грязью. Стекло забилось в дыры, отлетело под тумбу. С особой брезгливостью он залазил голыми руками как раз под неё.              Но, несмотря на всё это, новых позывов расплакаться Кашин не испытал. Он вообще как-то по-странному смирился с происходящим. Осталась только тягучая меланхолия.              То ли ему настолько не хотелось возвращаться обратно, то ли оставлять вымытым только треть коридора казалось ему странным, но он зачем-то домыл весь тамбур. А когда закончил, уселся на тумбу, вытер вспотевший лоб рукавом толстовки. Засмотрелся на свои покрасневшие, взбухшие от холодной воды руки. Они заметно подрагивали.              Вернувшись в квартиру с полным красной воды ведром и шваброй, он испытал небольшую дереализацию — из зала в коридор падал сероватый свет всходящего солнца. Следы на полу от израненных подошв теперь казались не столько зловещими, сколько обыденно отвратительными.              В зале всё ещё спала, едва похрапывая, мама. В уголке рта у неё скопилась и уже засохла слюна. Губы явно пересыхали, и Даня поставил на пол рядом с ней стакан кипячёной воды.              В эту ночь он так и не лёг спать.       

***

      Выйти из дома по-тихому оказалось сложнее, чем он думал, — мама словила Руслана уже на пороге, и ему пришлось спешно попрощаться. Хотя разговаривать не хотелось ни с кем, а особенно — с близкими. Даже это будничное «пока» прозвучало как-то натужно. Каждая фонема — неуверенная, вопросительная, неестественная. Или нет? Может, эту неуверенность замечал только Руслан. А, может, её и не было вовсе.       Преодолевая ступеньку за ступенькой, Тушенцов неосознанно отметил, что шёл даже быстрее, чем обычно. Пролёт за пролётом, этаж за этажом. К чему такая поспешность, он и сам не знал, но сбавить скорость не мог. Казалось, что для того, чтобы мир вокруг него пришёл в хоть какое-то подобие порядка, нужно было дать ему «расплыться»; сердце застучало быстрее, дыхание спёрло от резко ударившего в лицо морозного утреннего воздуха. А мысли — наконец-то — остановили свой бешенный хоровод, не прекращающийся со вчерашнего дня, на одно долгое мгновение.       Только для того, чтобы закружиться снова, почти в такт его аритмичным шагам.       Он вообще не хотел идти в школу. Понимал, что у него нет выбора, — больше нет — и всё равно рассматривал «альтернативные» планы на сегодняшний день. Особенно заманчивой этим утром была мысль заразиться простудой, а лучше — полноценным бронхитом, с осложнениями и всеми вытекающими последствиями. Или поломать себе ноги. Сколько там срастаются кости? Месяца два, — он гуглил.       Но его фаворитом был самый летальный вариант: прямо сейчас вернуться домой, придумать пустяковую отговорку, чтобы остаться, дождаться, пока мама уйдёт на работу. А потом написать самому мутному типу с паблика для ЛГБТ-знакомств, вдоволь натрахаться, заработать СПИД и умереть. Так бы Руслан, конечно, окончательно закрыл вопрос о своей ориентации. На поминках все бы попадали от смеха.              Прямо перед его носом проехал красный автомобиль, — водитель приспустил стекло, крикнув Тушенцову что-то нецензурное, и выехал на главную дорогу. Руслан проводил машину взглядом почти с сожалением.              Он намеренно выбрал обходной путь: чуть дальше, мимо перекрёстка, на котором обычно собиралась его компания. До школы Руслан доберётся медленнее, но хотя бы выиграет себе небольшую передышку, — лишние пять-десять минут на то, чтобы сообразить на своём лице некое подобие обыкновенного выражения. Пока что получалось с натяжкой. Слишком уж много надежд он возлагал на эти «спасительные» пять-десять минут, — знал же ведь, что ничего путного не выйдет.              Примечательно, что остаток вчерашнего дня Руслан не помнил — время будто схлопнулось в прямую линию, пролегающую в бесконечность. Отчётливо вспоминалась только тошнота и ощущение то накатывающей, то отступающей паники: он даже не подозревал, что подобное может длиться так долго. Это стало новым открытием, новый рытвиной его и без того искуроченной психики.              А помимо? Он точно пришёл домой, точно пытался что-то делать: хотел отвлечь себя решением пробников, мытьём посуды. Руки опускались сразу же, стоило ему взяться за что-либо. И, спустя пару неудачных попыток, Руслан нашёл себя рядом с включенным экраном монитора. На нём отражалась знакомая вплоть до мелочей страница в «ВК». Пришлось вспоминать свой пароль от фейка, чтобы хотя бы посмотреть на неё, — они с Артёмом, кажется, кинули друг друга в чс сразу же, не став тратить время на примирительные переписки. Неудивительно, учитывая, что Руслан сказал в последнюю их встречу. И неудивительно, учитывая характер Артёма, — слишком «хрупкий», эгоцентричный и горделивый.              Его страница не слишком изменилась за прошедшее время. Добавилось несколько новых фотографий — пейзажи, предметная съёмка. И, чему Руслан ни капли не удивился, пара портретов. Лицо модели выглядело молодо. Глядя на красивые чёрно-белые кадры парня примерно его возраста, Тушенцову захотелось выключить компьютер.              Но так вопрос останется нерешённым. Кашин не мог получить фотки иным способом — только через Артёма. Никак иначе. Неясными оставались только детали. Данила, судя по всему, до сих пор не помнил, что они с Русланом уже встречались раньше, а, если и помнил, то мастерски это скрывал. Во втором варианте Тушенцов всё же сомневался; по его мнению, Кашину не хватило бы ума разыграть подобный хитросплетённый сценарий.              Но и у Артёма этих фотографий быть не должно. Руслан лично об этом позаботился, уходя из его квартиры. Ничего не осталось — он же проверил… Видимо, недостаточно тщательно.              Экран бликал у него перед лицом. От одного взгляда на кнопку «Написать сообщение» в груди вспыхнуло настолько сильное отвращение, что Руслан закрыл браузер, даже не подумав толком. Не факт, что Артём сподобится ответить, — это ниже его достоинства. Но, с другой стороны, разве вымещать обиду чужими, Данилиными, руками — не низко?              Нет, писать Артёму Тушенцов точно не будет. Лучше от этого не станет, он только разбередит и без того болезненные воспоминания. Фотосет уже у Кашина в руках. Этого ни Руслан, ни Артём «отменить» не смогут.              Монитор потух. Где-то в глубине кухни уже стукала посудная утварь — мама вернулась с работы. Встречаться с ней Тушенцов не хотел, не сегодня. Ничего не оставалось, кроме как попытаться лечь спать пораньше, — хотя бы так можно остаться наедине с собой. Это было его фатальным просчётом: Руслан укрылся одеялом с головой, взял вторую подушку, пристроил её наподобие «баррикады» с краю кровати. И даже так не почувствовал себя хотя бы в относительной безопасности. Паранойя, словно чеканный станок, раз за разом аккуратненько штамповала для него одинаковую картинку — грядущий «финал».              Тушенцов ни разу не понадеялся, что его пронесёт. Что ситуация разрешится сама собой: Данила придумает, а Руслан претворит в жизнь какую-нибудь изощрённую издёвку, и тот благородно удалит фотки. Нет, он был уверен, что попал в так называемый цугцванг, — любое его действие приведёт к ухудшению нынешнего положения. Его жизнь уже разрушена, а исход — известен, но, даже приближаясь к нему, Руслан вынужден будет играть по чужим правилам. Вплоть до того момента, пока не пискнет таймер, и время не истечёт.              Светофор назойливо моргнул красным. Тушенцов сделал шаг назад, подальше от пешеходной дорожки. На таймере алела цифра шестьдесят. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь…              До школы дошёл, словно в бреду. Немного успокоился, уже когда поймал на себе несколько недоумевающих взглядов. На тормозной тяге добрался до раздевалки и, оказавшись в тени пухлых курток, сумел, наконец, по-настоящему остановиться. Сдавленно вдохнул, прощупал лицо, затёкшее от дрожи, послушал сердцебиение — замедлилось. Паническая атака так и не наступила, и это было настоящей победой. Руслан даже несколько взбодрился, передумав умирать. По крайней мере, так сразу. Он, может, и завис над пропастью, но ещё не летит туда.              Это был максимально доступный ему уровень оптимизма. Злобно и затравленно озираясь, он влетел в класс и, стараясь не поднимать ни на кого глаз, прошёл к своей парте. За ней было пусто.       — Да, всем привет, — ответил он на приветствия, стараясь конвертировать страх в злобу. Ему даже удалось придать голосу стальной оттенок — с такими интонациями его одноклассники уже давно знакомы и не должны были сильно удивиться.              Руслан — крайне наивно — надеялся, что Данила не появится. Но, спустя две минуты после звонка, его несуразная фигура уже вплывала в класс. Тушенцов даже не поднял голову, смотрящую прямиком в пробел между строк в учебнике. И всё равно готов был поклясться, что Кашин специально задел его кроссовок ногой, пока усаживался на место.              Урок уже начался, но преподавательница запаздывала. Руслан исподтишка скосил взгляд, — Данила молчал. Не поздоровался. И даже учебника не раскрыл. Тушенцов с ужасом понял, что начал искать подтекст в каждом его действии, незаметно следил за любыми изменениями. Данила, правда, никак ему в этом не помогал, — спрятал смурное лицо в локтях и «спал», раскинув руки так, что они пересекали невидимую «линию», делящую их парту пополам.              Хотелось пихнуть его прямо в то место, где больнее всего, — в соединение между локтем и предплечьем. Это желание, как и другие подобные, Руслан успешно в себе подавил.              За весь урок Тушенцов ни разу не поднял руку. Он пытался определить, чего он боялся больше, — что Данила с ним не заговорит или наоборот. В любом случае, почти до конца урока Кашин молчал. Тушенцов только слышал, как он лениво перебирал ладонью тетрадные листы и сотрясал парту в попытках сесть удобнее, в то время как сам староста застыл изваянием и почти не двигался с самого звонка.              Тем не менее, диалога — или хотя бы попытку в диалог — на перемене Руслан не ожидал избежать. Но за пять минут до окончания урока в кабинет зашла завуч по воспитательной работе. Её приход никогда не сулил ничего хорошего, и эта тенденция сохранилась: Марина Валерьевна встала на пороге и, поздоровавшись с учительницей русского языка, попросила «Кашина и Руслана» пройти с ней.              Данила помрачнел в секунду — до этого рассеянный, он резко вскинул голову. А Руслан взволнованно огляделся. Медленно оборачивающийся к нему Кашин, ожидающая их в дверях Марина Валерьевна и понимающие взгляды одноклассников — на Тушенцова словно разом перевели свет всех прожекторов.              Они поднялись со своих мест почти синхронно. Руслан едва не забыл попрощаться с учительницей, покидая кабинет последним: он бросил смазанное «до свидания», а когда развернулся снова, чуть не врезался в спину Кашина, идущего перед ним.              Марина Валерьевна уверенно выстукивала каблуками по истёртому бетонированному полу. Кашин и Тушенцов плелись сзади, и оба не предвкушали предстоящую беседу. Нетрудно было догадаться, о чём должна была пойти речь, но, казалось, конфликт был исчерпан ещё в пятницу. Ну, как исчерпан… внешне исчерпан. Косметически сглажен, и этого для педсостава должно было быть более чем достаточно.              — Ты же сказал им, что напиздел обо всём? — бесцветно прошептал Данила. В самой его интонации не было угрозы — она была никакая, — но Руслан всё равно непроизвольно напрягся, судорожно вспоминая свой разговор с директором.              — Да. Я всем сказал.              В тот момент, когда пришлось взволнованной происходящим матери рассказывать, что паника была на пустом месте, Руслан ощущал себя крайне тупо. А так себя ощущать он не любил. Перечислял ей всю череду поразительных случайностей, итогом которых стал «несколько ошибочный» вывод.              Потом весь вечер звонки. У него участливо уточняли, не является ли причиной его слов то, что Кашин угрожает ему расправой. Минут тридцать пришлось отмывать честь Данилы Кашина, а Руслан предпочёл бы оправдывать себя за тупость. Но его винить никто не торопился. Наоборот, на этом неловком созвоне в гостиной — он, мама, директор на её телефоне и завуч на его, — все, кроме Руслана, искали, за что ещё зацепиться, чтобы не отменять решение об исключении. Тушенцов, по правде сказать, был бы не против исключения, Кашину хватало грехов, чтобы это заслуживать. Но брать подобное решение на свою совесть он не был готов.              — Руслан, ты пойми, руки распускать он всё равно права не имеет! — хором твердили ему.              — Он толкнул просто, а я поскользнулся… — в очередной раз уточнял Тушенцов.              — Сына, это шутки, что ли? Тебе твою карточку показать? Диагнозы забыл? — истерически вступала мама.              В итоге пришлось смириться с тем, что за ним плотно закрепилась роль жертвы ситуации, и это не могло не ущемлять его достоинство. Но тут как в болоте — чем больше он барахтался, вынужденный защищать Кашина, тем более снисходительными становились интонации говоривших с ним. Его попытки доказать, что он способен сам за себя постоять, только больше утверждали этих людей в мысли, что Руслан — благороднейшей души человек, всепрощающий и добрый.              — Ладно, завтра тогда его матери позвоню, чтоб в понедельник в школу не шла. Но за Кашиным глаз да глаз, это я вам обещаю, Катерина Егоровна.              Мама на это ответила что-то благодарное. Когда удалось отделаться от завуча и директора, предстояло отделаться ещё и от матери. Она всерьёз намерилась провести с ним воспитательную беседу, напомнить о том, как он слаб здоровьем, и в каком особом отношении нуждается. Руслан даже слушал в пол-уха, чтобы не занервничать и не зайтись в тиках. Запомнил только: «…тебе, Руслан, жизнь будет даваться сложнее, чем остальным, и чем раньше ты это поймёшь, тем легче будет добиться успеха».              Сил тогда даже на рефлексию не было. Только противное, зудящее ощущение собственной тупости.              Данила, не поворачивая головы, выразительно скосил на него глаза, в которых застыли одновременно вызов и настойчивый вопрос. Руслан, выплывая из раздумий, всё же решил подать голос:              — Марина Валерьевна, а зачем мы вам нужны?              Завуч обернулась на него второпях, бросила благодушное «в кабинете обсудим, Руслан». Сейчас было худшее время для сюрпризов. Чем ближе они подходили к зелёной, обитой кожей двери с табличкой «Завуч», тем сильнее отступившая с утра паника сжимала горло горячим спазмом. Данила, до этого шедший с ним наравне, оказался где-то позади его правого плеча — видимо, Руслан, сам того не замечая, ускорил шаг. Он чуть дёрнул головой в инстинктивном порыве обернуться, но сдержался. Тушенцов был уверен, что сейчас Кашин не сводит глаз с его макушки.              Данила с крайней неохотой вошёл следом за завучем и старостой, встал почти у самой двери, не удосужившись её закрыть. Руслану даже показалось, что чувствует себя Кашин не менее загнанно, чем он сам.              — Я вообще думала, и так понятно, зачем я вас двоих пригласила. Кашин, ты ничего не хочешь сказать Руслану? — усаживаясь за стол, с явным удовольствием начала завуч.              Тушенцов чуть не подавился слюной. Марина Валерьевна смотрела на Данилу, подначивая начать говорить. А для Руслана не было сейчас задачи важнее, чем это предотвратить. Потребность расстелиться перед Данилой достаточно, чтобы тот не винил его в происходящем, была настолько сильной, что он принимал её за своё собственное желание. Нужно было вступить. Незамедлительно.       — Марина Валерьевна, так ведь вроде выяснили всё…              — Погоди, Руслан, давай сначала послушаем мальчика. Может, не так уж всё и потеряно, — выразительно продолжала она обращаться к Кашину.              Тушенцов почувствовал, как тот сделал пару шагов к ней навстречу, оказываясь ровно за старостой, да ещё так близко, что спину обдало жаром.              — А что я должен сказать? Я же не крал ниче. — Несмотря на подбор слов, прозвучало это даже благодушно.              Завуч выглядела неудовлетворённой, но Руслан знал Марину Валерьевну слишком долго, чтобы точно понять, — всё по её сценарию и шло.              — Здрасьте, господи, — она экспрессивно, совсем по-учительски развела руки в стороны, — а то есть то, что ты его в сугроб повалил, а перед этим угрожал ещё, это как называется?              Повисла тишина, хотя Руслану казалось, что если не сердцебиение, то уж скрежет его зубов должен быть всем слышен. Данила сделал ещё шаг вперёд, красноречиво задевая старосту плечом.              — А, это?.. Совсем из головы вылетело, — медленно и с еле заметным придыханием проговорил он.              Тушенцов понял, что не хотел бы, чтобы на Данилу давили ещё больше. Ему ярко представилось, как прямо сейчас в непонятных мозгах Кашина что-то переклинивает и он, панибратски приобнимая за шею теперь уже Марину Валерьевну, задорно показывает ей те же фотографии.              — Про угрозы — он пошутил скорее, это я преувеличил, — «благородно» отметил Тушенцов, всё ещё надеясь спасти положение. Хотя каждое предложение давалось ему с трудом, он мог похвалить себя хотя бы за то, что его голос звучал ровно. Конечно, было бы значительно легче, если бы Данила хоть поддакивал иногда. Но тот стоял, звучно сопел и ждал чего-то.              — Руслан, я и не сомневалась, что ты добрый мальчик. Но ты ему медвежью услугу оказываешь. Надо учиться нести ответственность за поступки, совесть иметь, в конце концов, — завуч сцепила руки в замок перед собой, её очки с роговой оправой скатились к переносице, — ты, Кашин, должен извиниться перед своим старостой.              Поразительно провокатирующая формулировка заставила возненавидеть Марину Валерьевну, к странностям которой Руслан до этого относился снисходительно. Сейчас же его внутренне сотрясало от истерического, почти капризного желания, чтобы Даниле хватило мозгов понять, что Руслан тут не хозяин ситуации.              — Хорошо, — покладисто произнёс Кашин — староста даже зыркнул на него удивлённо — произнёс и собрался выходить, но его остановило требовательное «прямо сейчас, здесь».              Данила, уже успевший развернуться к выходу, принял прежнее положение. Шмыгнул носом, поправил чёлку и встал перед Русланом, закрывая его от завуча. Тушенцов мог бы предпринять ещё одну попытку остановить этот абсурд, соврать, что они уже успели всё выяснить. Но, даже бегло взглянув на Марину Валерьевну, — на то, как она откинулась на спинку своего офисного стула, скрестив руки на груди, — можно было понять: извиниться придётся. Так или иначе.              Данила поднял взгляд. Это, наверное, первый раз, когда Руслан видел его лицо так чётко после вчерашних событий. И что-то в нём разительно переменилось. Тушенцов ожидал увидеть отголоски заносчивости, может, даже надменность. И какую-нибудь ублюдскую полуулыбку — то, что довершило бы этот образ, сделало бы его полноценным. Это было бы логично. К этому Руслан был бы готов.              Но на лице Кашина застыло выражение непримиримой серьёзности. Ни грамма самодовольства в глазах. А взгляд — красноречивый, громкий. Многозначительный.              — Прости меня, Руслан. Нельзя так со своим старостой. Да и ни с кем нельзя. Надеюсь, ты не сильно ушибся. Больше такого не будет.              Переигрывал, если спросите Руслана. Слишком жирно. Или ему так казалось. Но завуча это, по всей видимости, устроило. Молчание затянулось, и староста понял, что должен что-то ответить.              — Ничего страшного, — ничего лучше он не придумал. В горле пересохло.              — Не, это страшно, — на удивление живо продолжил Данила. — Ты меня сам не оправдывай. Правда хочу исправиться. Если сможешь простить меня… может, даже подружимся? Друзьями будем, — к концу его речи интонация пошла на спад, стала почти меланхоличной. — Лучшими, — разбивая эту иллюзию, закончил Данила.              Угроза, правда, была понятна только Руслану. Он сделал попытку взглянуть на завуча, но за его новым «лучшим другом» женщины не было видно совсем. Более того, Тушенцов подсознательно чувствовал, что и права на это не имеет. Кашин безмолвно, одной своей позой и выражением лица давал понять — нужно замереть и впитывать.              Руслан неловко кивнул. Первый опустил глаза, бессмысленно уставился Кашину куда-то в грудь.              — Ну это уже Руслан сам решит… — непреднамеренно иронично прокомментировала Марина Валерьевна. Данила сцепил руки в замок и развернулся к завучу лицом. — Надеюсь, понятно, что подобных инцидентов больше быть не должно. Это уже второй раз, когда мы даём тебе шанс, Кашин. Третьего не будет. За тобой глаз да глаз. Руслан, — Тушенцов выученно вскинул голову. — А ты, как староста, будь добр, проследи. Чуть что — рассказывай. Будем решать вопрос радикально, — доверительно сообщила она Тушенцову.              Руслан не сразу понял, что на протяжении всей её речи компульсивно растирал запястье левой руки. Снова по-глупому кивнул, не решившись подать голоса. Казалось, любое лишнее напоминание о том, что он сейчас здесь вместе с Кашиным, разозлит того ещё больше.              — Ладно, раз мы всё выяснили, можете идти. Надеюсь, больше к этому разговору возвращаться не придётся, — адресовано было, разумеется, Даниле.              — До свидания, — тихо сказал Руслан, закрывая за ними дверь. Ему показалось истерически забавной мысль о том, чтобы, выйдя из кабинета, пуститься на утёк. Но от этого было бы больше вреда, чем пользы.              Кашин остановился посреди коридора и, казалось, совсем не спешил возвращаться на урок. Пока они разговаривали с завучем, пятиминутный перерыв успел закончиться, — вокруг стояла относительная тишина. Обстановка будто намекала на то, что должно было произойти. Чем больше затягивалось молчание, тем более угрожающим оно становилось.              Всколыхнувшийся инстинкт самосохранения вынудил Руслана взять инициативу в свои руки:              — Я ни о чём таком не просил. Надеюсь, ты это понимаешь, — выпалил он, прежде чем Данила успел сказать хоть слово.              — Не просил?              Тушенцов кивнул. Последние десять минут он вёл себя как болванчик, сотрясающийся от одного только голоса Данилы. С какой же поразительной скоростью Руслан выдрессировал себя подставлять другую щёку.              — Ага… — отстранённо резюмировал Кашин. — Не просил, значит.              Кивнуть второй раз было бы тупостью. Но Руслан кивнул.              — А чем я тебе угрожал там, напомни?              Вопрос застал его врасплох. Руслан слишком хорошо помнил, в каких именно формулировках он пересказывал консилиуму учителей произошедшее на прошлой неделе.       — Сказал, что… — Тушенцов запнулся о собственные слова. Он и до этого не страдал от переизбытка фантазии, а теперь на ум не шла никакая правдоподобная ложь. — Сам не помню…              — Вспоминай.              Прозвучало как приговор. Запястье жгло — Руслан так и не отцепился от него, после того, как они покинули кабинет завуча.              — Про заточку… — Тушенцов прервался, глухо прочистил горло. — Ты там что-то про заточку сказал… что сегодня взял.              — Сказал, что я тебя зарежу? — эмоционально уточнил Данила.              Мыслительные алгоритмы словно замедлились. Руслан с трудом отличал сарказм от искренности, не до конца понимал, что именно от него требуется. Все его идеи заканчивались на опротивевшем, спасительном:              — Прости.              Он сам еле слышал свой голос. Спасительного в этом слове оказалось не больше, чем в прошлый раз. Данила его будто не услышал:              — Че ещё ты про меня рассказывал?              Вопрос за вопросом — Кашин обрубал любые попытки Руслана уйти от темы. Их вытянутые кривые тени кренились друг к другу. Когда солнце взойдёт немного выше, они соединяться в некое подобие арки. Руслан загляделся достаточно для того, чтобы почти забыть, где они находятся.              В школе он застал Кашина «новеньким». Незваным гостем: вороватым, безвластным, вторгшимся в их жизни и всячески отторгаемым местным социумом. При свете дня, на «чужой» территории Данила разительно отличался от той своей версии, с которой когда-то не посчастливилось встретиться Руслану. Тот казался «обратной стороной луны» — смазанным изображением допельгангера в лукавых воспоминаниях. Как идеально снятая калька, как угольный отпечаток, как отражение в закоптившемся зеркале.              И в какой же пугающей гармонии эти два образа соединились теперь. Кашин словно, наконец, обрёл свою оригинальную форму, цельную и пугающую. Он стоял рядом, при свете дня, отчётливый и знакомый, но вызывал тот же унизительный всплеск беспомощности и страха, что и в первую их встречу.              Запястье пронзило резкой болью — Руслан не заметил, как с силой сдавил его и выгнул под неестественным углом.              — Что ещё ты про меня рассказывал? — с большим нажимом повторил Данила свой вопрос. При этом его фигура ещё значительнее нависла над левым плечом Руслана.              — Учителям больше ничего, — наконец, собравшись с силами, сказал Тушенцов.              Сказал и тут же замер, осознавая свою ошибку. Несколько секунд перед тем, как послышался сухой саркастичный смешок, показались вечностью. Данила запрокинул голову, не стирая неискренней улыбки с лица, прошёлся языком по кромке верхних зубов и так же резво повернулся лицом к загнанному Тушенцову. Длинная чёлка, которую озлобленный Данила забыл периодически поправлять, при этом подпрыгнула и упала на сузившиеся глаза.              — Так это ты всем распиздел, — почти без вопросительной интонации утвердил-поинтересовался Данила. И снова не сдержал сухого смешка.              Ситуация прогрессивно ухудшалась с того самого момента, как они с Кашиным покинули кабинет вместе с Мариной Валерьевной. Руслан правда старался — сгладить, не провоцировать, усыпить бдительность и отложить момент своего позора хотя бы на несколько месяцев, чтобы успеть выпуститься из школы. Хотя бы.              Но Кашин словно намеренно вынуждал закапывать себя.              — О чём? — старательно имитируя рассеянность, уточнил Руслан.              Кашин слегка тряхнул головой, откидывая назойливую прядь.              — Ещё раз ты мне спиздишь… — начал он. — Ещё хоть раз… — и всё никак не заканчивал. Но его интонация говорила сама за себя — голос, натянутый как струна, ниже обычного. И по-странному искренний.              — Да, — на выдохе слетело с губ Руслана прежде, чем угрозу успели сформулировать.              Позади них кто-то вприпрыжку выскочил из кабинета. Кашин обернулся на школьника, спешившего в туалет, и, кажется, немного успокоился, вспомнив, что они в школе. Руслан не двигался.              — Что конкретно ты говорил? — на этот раз Данила прозвучал скорее разочарованно.              Сказать правду было куда проще. Проще, чем выдумывать и защищаться. Тем более, что защищаться ему не разрешали.              — Я пошёл за деньгами, — размеренно, бесцветно начал Руслан, почти не размыкая губ. — Покупать подарки. Денег не было. Потом… догнал тебя. Потом мы пошли к завучу. Рассказали, что…              — Кто мы?              — Я, — Руслан не сразу осознал, что теперь вынужден впутать в эту историю остальных. Но не видел ни единого способа этого избежать. — Лера. Кулич… Илья. Даша. Всё.              — Ага. Дальше, — без особого интереса поторопил Данила.              — Рассказал… Я рассказал, что ты толкнул меня.              Руслан не был близок с Лерой. Почти ни с кем не был. По крайней мере, настолько, чтобы рисковать собой в попытке защитить. Но машинально взял всю ответственность за лишние подробности на себя. Данила был непредсказуемым и жестоким, и от одной мысли, что это может ощутить на себе ещё и, например, Лера, тошнило.              — Что деньги забрал. Сказал сколько. И про заточку… Потом думали, что делать. Потом позвонили твоей матери…              Руслан не сразу понял, что вытолкнуло его вперед на несколько несуразных шагов. Он чуть не повалился, но чудом удержался на ногах, пока ворот его худи скручивался на одеревенелой шее. Гортанное «иди» прозвучало почти у самого уха.              От шока он не сразу начал перебирать ногами в направлении узкого коридора, соединяющего правое и левое крыло здания, и его успели ещё раз больно толкнуть в спину раскрытой ладонью. Из Руслана будто вышел весь воздух. Паника опоясала живот тугими острыми нитями.              Стоило им скрыться в малоосвещённом переходе, его, как тряпичную куклу, развернули лицом к себе и пихнули в стену. Связки разжались в глухом коротком звуке, толчок отдался где-то в грудине. Всё происходило так быстро, что Руслан успевал только глотать воздух в попытке сориентироваться.              Чужая рука метнулась к его плечам — татуированный кулак сжал ткань толстовки, а предплечье легло чуть ниже шеи, фиксируя опешившего Тушенцова на месте. Прилив адреналина не позволял выровнять дыхание, поэтому он всё ещё глотал воздух полной грудью, когда поднял бегающие глаза на Данилу.              Чужой слегка сморщенный от ярости нос застыл в сантиметре от ошарашенного лица. Тонкие губы скривились, натягивая носогубные складки. А обычно невзрачные глаза расширились и застыли, словно стеклянные. Кашин сопел ему прямо в лицо, натягивая податливую ткань почти до плеча, — ворот съехал в бок, оголяя куда больше кожи, чем должен был.              Данила не сразу начал говорить. Секунд десять просто пялился на дрожащие глаза напротив. Руслан не мог противостоять инстинктивному порыву следить за каждым новым телодвижением Кашина. Почти противоестественная покорность сводила напрягшиеся мышцы.              — Ещё раз…              Кашин не продолжил. Вместо этого он сильнее натянул Русланово худи, тряхнул его на себя, а потом снова приложил к стене. Тушенцов зажмурился лишь на секунду и тут же снова уставился на Данилу.              — Ещё раз до меня хоть кто-то из учителей доебётся… Отвечать будешь ты.              Кашин был поразительно некрасноречив в своих угрозах. То ли ему не хватало фантазии, то ли он понимал, что Руслан и так достаточно напуган. В любом случае, предупреждение дошло до Тушенцова в кристально ясной, удобоваримой форме. Тяжело не впитать чужие намерения на таком расстоянии. Было что-то гротескное в той беспардонности, с которой Кашин обращался с Русланом. С Русланом, который даже за руку здоровался через раз.              — Тогда уже твоей матери звонить будут, — тихим, будто срывающимся голосом добавил Кашин.              Он словно собирался что-то добавить: выразительно сводил к переносице светлые брови, удерживал несопротивляющегося Руслана трясущимся от напряжения предплечьем, непроницаемо пялился ещё долгие пять секунд. А потом, как бы опомнившись, отцепился от смятого в бутон ворота — всё равно что стряхнул с себя Тушенцова — и отошёл на пару шагов к противоположной стене.              Руслан сглотнул, борясь с тошнотой, чуть не прикусывая себе язык норовящими сомкнуться челюстями. Горькая слюна скопилась под потяжелевшим языком. Он беспомощно огляделся, не столько в надежде на помощь, сколько опасаясь, что кто-то ещё стал свидетелем его унижения. Глаза начинало жечь, но он ожесточённо проморгался.              Ему нельзя было уйти. Нельзя было заговорить первым. Кашин мог хоть целый день протирать им стены, а ему нельзя было даже возмутиться.              Послышался глубокий вдох — Данила, кажется, окончательно пришёл в себя. Повернулся к Руслану. По его лицу было видно, что он торопливо что-то обдумывает.              — Неси, — Руслан еле успел поймать сброшенный с плеча Кашина рюкзак. Словил почти машинально, чуть согнувшись в коленях. Пялился какое-то время на чужую вещь, а когда снова поднял голову, увидел только удаляющуюся спину. Силуэт Кашина — руки в карманах, голова опущена — почти идеально вписывался в противоположную арку, с льющимся из неё солнечным светом.

***

      Он сбежал по лестничному проёму, почти не глядя себе под ноги, — кроссовки просто соскальзывали с одной ступени на другую. Минул раздевалку, даже не подумав о том, чтобы захватить куртку, и пронёсся мимо охранника, который его, кажется, даже и не заметил. Едва не поскользнувшись на наледи близ гаражей, он, наконец, остановился. Пошарил по карманам, хотя точно знал, в какой именно всегда клал сигареты. Прежде чем чиркнуть колёсиком зажигалки, зачем-то огляделся вокруг: поблизости никого не было, шёл второй урок. Он опоздал на химию. Но сорваться с места и побежать назад, в кабинет, казалось почти невыполнимой задачей, — ноги как-то по-особенному ослабли, и ему пришлось прислониться спиной к гаражу. Сигарета тлела в руке, он сделал всего две затяжки и забыл, что изначально сорвался сюда, чтобы покурить и… успокоиться.              Кисти болели. В ладонях будто до сих пор чувствовалась мягкая ткань чужой одежды.              Раскрасневшиеся от эмоционального всплеска щёки мягко огладил лёгкий порыв ветра, и тут же стих, — на улице было не слишком холодно, но он поёжился. Руслан выдохнул ему в лицо, когда впечатался спиной в стену школьного коридора. От удивления или, что вероятнее, от страха.              И так, наверное, и должно быть. Тушенцов должен был его боятся.              Сигарета больно ужалила пальцы. Истлела.              Даня звучно схаркнул скопившуюся под языком смолу и вытащил пачку, сомневаясь, стоит ли брать ещё одну сигарету. Пальцы замерли у жмущихся друг к другу фильтров. Из-за сдерживаемой агрессии «коротило» мыслительный процесс.              Рукав выцветшей толстовки задрался совсем немного, но из-под него выполз продолговатый, довольно заметный синяк. Данила сунул пачку обратно в карман, и компульсивно задрал ткань к самому локтю: россыпь красновато-фиолетовых клякс опоясывала бледную кожу с густыми белыми волосками. Всё-таки вчера он не конца оценил масштаб повреждений. Боли почти не чувствовал, разве что от пары осколков, забившихся под кожу на стопах.              Стало даже интересно, сорвись Даня не сейчас, а несколькими часами раньше, дал бы он отпор этому уроду, или точно так же терпел бы, замерший, как олень в свете фар?              Кашин, вроде, выбежал сюда, чтобы хоть немного прийти в себя. Выходило ровно наоборот: оставшись в одиночестве в слабой тени гаражей, Данила только больше «раскручивал» события вчерашнего дня, — из-за отсутствия сна для него сегодня являлось прямым продолжением, сиквелом, который всё никак не мог закончиться, хотя, казалось бы, уже давно пора.              Он всё же достал вторую сигарету, — на дне пачки завалялась «заначка», скуренная наполовину. Одна единственная, с резким запахом залежалого табака. Данила поджёг её не с первой попытки: корочка, собравшаяся на кончике, лениво хрустнула и еле-еле поддалась огоньку зажигалки. Он снова задумался, бессмысленно вдыхая и выдыхая дым в порывы холодного ветра.              Всё же, корить себя слишком сильно не хотелось. Учитывая события прошедшей недели, подобный срыв был лишь вопросом времени. Даня имел полное право злиться. И у него была возможность выразить злость. Хотя бы одному человеку. Он повторил эту мысль про себя несколько раз, словно мантру, пытаясь обрести уверенность. Но с каждым новым повторением слова начинали приобретать какое-то иное, не до конца Кашину понятное, значение. И он бросил эту затею.              Злость ни капли не утихла, курить больше не хотелось. Желудок требовательно заурчал от скопившейся желчи и приличной дозы никотина. Вдобавок, Дане нужно было вернуться на урок. Он вдруг явственно представил, как заходит в класс и сразу же пересекается взглядом с Тушенцовым; тот смотрит на него исподлобья, в глазах — страх. И ни капли сожаления.              Сплюнув ещё раз, Кашин раздосадовано выкинул бычок и, еле передвигая подмёрзшими ногами, пошёл назад, в школу.                     

***

      Как только лямка чужого «портфеля» сползла с одеревенелых пальцев, Руслану захотелось помыть руки. Весь недолгий путь до кабинета ему казалось, что взгляд каждого проходящего мимо него загулящего школьника был прикован к двум рюкзакам на его спине. На деле же, по дороге сюда никто даже не взглянул на Руслана, но вот когда он появился на пороге кабинета, всё внимание одноклассников сосредоточилось на нём и его несуразной поклаже. Тушенцов старался не смотреть вглубь класса и не отвечать на взгляды, и всё равно чувствовал, что на одной из перемен к нему наверняка подойдут с расспросами о разговоре с завучем, о рюкзаках. И о Кашине, естественно.              Но пока что на него смотрела преподавательница, которая, казалось, была не слишком заинтересована его личной историей:              — Опаздываем, Руслан, — беззлобно констатировала Антонина Петровна. Она что-то писала на доске как раз в тот момент, когда староста объявился на пороге и прервал её.              — Меня Марина Валерьевна вызвала, — слабо оправдался Тушенцов. — Извините за опоздание.              — Проходи-проходи, конечно, — мягко разрешила преподавательница и вернулась к пояснению материала, словно никакой заминки и не было.              Она дописывала решение задачи, резко стуча мелом о доску и иногда задевая ногтями поверхность; Руслан сел на своё место, пытаясь уловить, что происходило на уроке до его прихода. Получалось из рук вон плохо, и единственным, что чётко достигло его слуха, было:              — Сегодня тетради собирать не буду. В конце урока на край стола положите, пройду по рядам, проверю наличие домашней работы.              Лямка чужого рюкзака соскользнула на соседний стул, Руслан подавил резкое желание тщательно промыть ладони. И тут же замер от внезапного осознания: домашнее задание он не сделал.              Тушенцов надеялся, что, оказавшись в классе, у него будет право хотя бы на короткую передышку, — до тех пор, пока Кашин не решит вернуться. Вышло иначе: он не был способен думать о домашней работе, даже не открывал тетради. По причинам, известным только ему и Даниле.              Руслан как можно тише выложил принадлежности на стол, раздвинул подставку, водрузил на неё учебник и, спрятав руки за этой «крепостью», отписал Насте в «ВК»:              «ты домашку сделала?»              Она ответила не сразу, слишком занятая прилежным списыванием материала с доски. Но, когда Антонина Петровна пустилась в устное объяснение новой темы, Шпагина сразу же взялась за телефон. Руслан видел боковым зрением, как удивлённо она посмотрела в экран, прежде чем напечатать:              «Да) А что?»              «дай списать», — сухо попросил Тушенцов. И, подумав, дописал уже обстоятельное и развёрнутое: «пожалуйста».              В ответ тут же пришёл удивлённый стикер. Руслан на самую малую долю секунды ощутил неоправданное ничем раздражение. Он, конечно, не списывал на постоянной основе, но иногда мог позволить себе вольность и не решить пару-тройку примеров или забыть о каком-нибудь сочинении. Только обычно Тушенцов догонял упущенное сам на перемене или во время урока, где от него ничего особенно не требовали. Просьба списать для него — нетипична сама по себе. У Насти были все основания удивиться. Но маленький укол злости всё ещё чувствовался.              Шпагина, тем не менее, не стала развивать эту тему дальше, и просто скинула ему фотографии своих тетрадных страничек с решениями. Её почерк Руслану был знаком, — он довольно часто помогал ей с трудным материалом, особенно в преддверии экзаменов. Аккуратно поставив телефон на подставку так, чтобы не было сильно заметно с учительского стола, Руслан убавил яркость и принялся торопливо «скатывать» Настины оригинальные — во всех смыслах — решения. Если бы он корпел над этими задачками сам, то исписал бы листа полтора максимум, минуя все лишние вычисления. Но сейчас думать над такими пространными величинами как «масса» и «плотность» самостоятельно казалось не просто сложной задачей, а, скорее, чем-то из области фантастики.              Даже бездумное списывание вводило Руслана в какое-то подобие мысленного ступора. Рука словно двигалась независимо от него, выписывала какие-то цифры, буквы, знаки… а он, сторонний наблюдатель, следил, как на листе вырисовывались всё новые и новые строки.              В какой-то момент Тушенцов даже немного вошёл во вкус: приятно было на секунду представить, что события сегодняшнего дня на самом деле происходили не с ним, а с кем-то другим, совсем ему незнакомым.              И, как только он погрузился в свой маленький самообман, в дверном проёме обозначился ещё один опоздавший.              — Извините… можно пройти?              Тихий, слегка хрипящий, — от курения, решил Руслан, — голос звучал неуверенно. Отсюда Тушенцов не мог видеть Данилу, тот стоял в коридоре, будто не знал, можно ли ему ступить на порог без разрешения.              — Где гуляем, Кашин? — Антонина Петровна развернулась к нему всем корпусом, сложив руки на груди. — Пол-урока прошло, а ты только сейчас показаться решил?              — Я…              Руслану было жаль, что он не мог видеть лица Кашина сейчас. Сам Тушенцов теперь не мог позволить себе даже малого пренебрежения в разговорах с Данилой. Но вот учителя — вполне. И Руслан хотел бы это видеть: как Кашин путается в словах, не зная, чем оправдаться. Как его ставят в тупик, как не дают сказать лишнего слова. Как он опускает взгляд в пол и сдерживает просящуюся наружу агрессию.              На пару мгновений Руслан хотел бы увидеть, как они меняются «ролями». Пусть даже и неполноценно, пусть и не навсегда.              — Ну, что «я»? Где ты был? По коридорам гулял? — Антонина Петровна не собиралась отпускать Данилу так просто. Класс сосредоточенно наблюдал за разворачивающейся сценой: даже самые незаинтересованные, вроде Гены и Плавника, поглядывали в сторону дверного проёма.              — Меня… — Тушенцов слышал, как Кашин с силой прочистил горло и продолжил уже громче, — Марина Валерьевна вызвала.              — Да ты что, — Антонину Петровну его оправдание ни капли не впечатлило. — А Руслан почему раньше тебя вернулся?              Учительница всё ещё выжидающе смотрела на Данилу. Казалось, вот, сейчас он должен начать выдумывать пространные отмазки. Но, как только Кашин неожиданно ступил внутрь класса и незаметно, но нарочно, поймал его, Руслана, взгляд, Тушенцов понял: фокус внимания окончательно сместился на него. Парочка особенно заинтересованных слушателей, вроде Кадникова и Зарыковской, тоже крутанулись на своих местах.              — Нечего сказать, Кашин? — продолжала давить Антонина Петровна.              А он и не собирался ничего говорить, — Руслан единственный, кто это знал точно и чётко. Данила дал быструю отмашку к действию и просто ждал, пока староста её подхватит. И ничего не оставалось, кроме как:              — Антонина Петровна, — подал голос Тушенцов, интонируя так, чтобы она точно обратила на него внимание, — меня первого отпустили. Марина Валерьевна сказала на урок идти, а его оставила. Извините, что не предупредил.              Взгляд учительницы, сместившись на Руслана, мгновенно превратился из строгого в слегка удивлённый. Она помолчала, обдумывая, как лучше поступить. А Данила даже бровью не повёл. Видимо, понимал, что сейчас его точно отпустят, — теперь-то у него всегда и для всего будет надёжное оправдание.              — Раз так, — смягчилась Антонина Петровна, обращаясь к Кашину, — то проходи. Но тетрадь твою в конце урока первую проверю.              Данила молча кивнул. Учительница повернулась к классу и попросила напомнить, на чём она остановилась. Кабинет «ожил», наполнился привычными шепотками.              Тушенцов даже забыл, что ему нужно было в срочном порядке списать домашку, — экран телефона начал тускнеть. Руслан неосторожно мазнул по нему пальцем, от нажатия подставка опасно сползла к краю стола. Пока он подтягивал её назад и снова устраивал своё подобие «заслонки», Данила прошёл к месту. Замялся на секунду, окинул беглым взглядом рюкзак, обмякший на стуле, и зацепил его на крючок под партой, прежде чем, наконец, усесться.              Под отчётливый скрип ручки, зажатой в руках Тушенцова, Кашин разложил свой обычный аскетичный набор письменных принадлежностей. И замер, подперев подбородок рукой; взгляд — отсутствующий, выражение лица — безучастное.              На занятиях Данила вряд ли мог пользоваться своими новообретёнными привилегиями: после звонка на урок Кашин становился таким же заложником правил поведения, как и сам Руслан. Это умозаключение его немного успокоило. По крайней мере сейчас Тушенцов мог позволить себе взять тайм-аут — ладонь, до этого усиленно сдавливающая ручку, слегка расслабилась. Оставалось списать всего две задачи.              Руслан едва успел вывести заголовок «Задача №3», поднял глаза на телефон. И увидел уведомления из их пацанской беседы — сообщения от Кулича.              «Руслан»              «ты куда на перемене съебался?»              Тушенцов прекратил писать и вгрызся зубами в колпачок ручки. Нужно придумать что-то пустяковое, не вызывающее подозрений, но в голове было поразительно пусто. Всякая отговорка звучала неправдоподобно, натянуто и просто тупо. Пока Руслан отметал самые идиотские варианты из разряда «ходил один курить», — его друзья знали, что сигареты староста не покупает, а стреляет у них, — экран снова ожил.              «да, че не отписал даже», — поинтересовался Кадников.              «Реально Валерьевна?» — сразу же следом подключился Стэфан.              «а точно. она как начнет пиздеть не затыкается», — Кулич буквально избавил Руслана от необходимости отвечать.              Он было подумал, что пронесло, и собирался вернуться к домашке, но Илья сегодня — впрочем, как и всегда — хотел знать все подробности:              «а че Кашин? она его отдельно оставила или как?»              «он же тож опоздал», — добавил очевидное Никита.              Оправдаться всё же придётся. На ум до сих пор не приходил ни один достоверный сценарий, и Руслан уже хотел отписать пацанам расплывчатое «потом». Но что-то его остановило — ощущение, что эти всплывающие уведомления читает не он один.              Тушенцов скосил взгляд влево. Данила внимательно смотрел в экран его телефона, всё ещё подпирая подбородок рукой.              — Не будешь отвечать?              Призрачные надежды Руслана на то, что у него будет время хотя бы на маленький тайм-аут в течение уроков, растаяли буквально на глазах. Кашин даже не смотрел на старосту, когда шёпотом задавал вопрос, — всё также беззастенчиво разглядывал всплывшие уведомления, словно напрочь забыл о так называемой «тайне переписки». Казалось бы, по сравнению с тем, что Руслан испытал буквально считанные минуты назад около кабинета завуча, пристальное внимание Данилы к его перепискам не казалось таким уж трагичным, — если бы Тушенцову предложили выбирать из двух зол, конечно. И всё же.              И всё же Руслан молча протянул потяжелевшую руку к телефону, положил его на парту, заслонив пеналом. Нужно было ответить и отключить уведомления из их беседы. Хотя бы временно, пока он списывает домашку.              Тушенцов отписал пацанам то, что не требовало слишком много пояснений:              «на перемене расскажу»              И хотел уже поставить телефон назад, на подставку, — слишком долго держать его на парте было палевно. Руслан знал, какой обзор открывается с учительского стола: оттуда телефоны на столешницах видны с первого неаккуратного взгляда. Но Данила снова зашептал:              — Учебником поделись.              Тушенцов искоса взглянул в сторону своего соседа и, конечно же, никаких книг Кашин с собой не носил. Данила мог бы и сам подвинуть подставку на середину стола, — староста не имел права возразить. Но, судя по всему, хотел, чтобы это сделал именно Руслан. И — Тушенцов почему-то был уверен — учебник Кашину в самом деле совсем не нужен.              Подставка сместилась в середину стола. Данила даже не обратил внимания на услужливо предложенную ему книгу, — открыл тетрадь и принялся что-то переписывать с доски.              В таком положении «скатывать» было попросту невозможно: Руслана спалят ещё до того, как он возьмётся за ручку. Он даже допустил абсурдную мысль — начать носить в школу две подставки. Но в таком гипотетическом сценарии Данила вероятнее всего захочет забрать себе обе. Одну — домой, а вторую — для них двоих, ведь поделиться с соседом по парте это, считай, долг хорошего одноклассника.              Скрепя сердце Руслан придвинулся вместе со стулом чуть ближе к Кашину.              «Это — вынужденная мера», — мысленно повторил несколько раз Тушенцов, поправляя свой пенал и тетрадь так, чтобы телефон не лежал слишком уж палевно; часть этого «ансамбля» скрылась в тени подставки. Теперь можно было дописать оставшиеся задачи. Руслан вдруг допустил мысль, что Данила попросил учебник именно поэтому — чтобы Тушенцову стало ещё дискомфортнее. От подобного предположения у него слегка закружилась голова; цифры, «Дано», «Ответ» расплылись перед глазами и снова сложились в чёткую картинку, когда Руслан коснулся ручкой листа.              Он запоздало понял, что переписывать придётся, пожалуй, и классную работу, которой заполнялись тетрадки особо порядочных одноклассников. И Кашина.              Тушенцов плотно прижимал локоть к туловищу, чтобы не касаться пишущей руки Данилы. И выводил не имеющие для него никакого смысла строки, думая лишь о том, что эта рука не так давно выкручивала ворот его толстовки вплоть до неслышного треска полиэстеровой ткани.              Закончив списывать, Руслан почувствовал значительное облегчение: теперь он мог сесть прямо, подальше. Мог спокойно оглянуться на Настю, кивнуть в знак благодарности и почти болезненно впитать её шутливую самодовольную улыбку. Мог даже попробовать сосредоточиться на уже вполовину исписанной доске. Пусть даже попытка эта будет неудачная.              Уже ближе к концу урока, Антонина Петровна вспомнила-таки про своё обещание удостовериться в выполнении домашней работы. Руслан отложил ручку, которой бездумно заполнял листы последние пятнадцать минут — так было намного легче сохранять рассудок — и хотел было придвинуть её к краю парты, но почувствовал на предплечье требовательные пальцы. Тушенцов не шевельнулся, — только указательный палец слегка стукнулся о столешницу в непроизвольном спазме. Он даже не поднял головы, чтобы обернуться и узнать, в чём дело. Просто слушал.              — Можно, да?              И оба знали, что этот вопрос риторический. Кашин, не разжимая пальцев, придвинул тетрадь к себе рукой Руслана. Отлистал назад, вглядывался какое-то время в почерк. И почему-то Тушенцову не было даже любопытно, что он пытался там разглядеть и зачем; Руслан просто ждал, когда Кашин сделает, что хотел, и вернёт его вещь. Задумываться о мотивах Данилы было сродни гаданию на кофейной гуще. Но, наглядевшись вдоволь, Кашин, вместо того чтобы отдать тетрадь Руслана, зачем-то положил перед ним свою; разворот был исписан где-то на одну четвёртую обрывистыми строками, каждая из которых либо не имела связи со следующей записью, либо сухо обрывалась на непонятной ноте.              Бегло осмотрев страницы, Тушенцов растерянно огляделся. И — конечно — его собственная тетрадь лежала на Данилином краю стола, в открытом виде, с домашней работой и несколькими задачами, списанными с доски. А между рядами шла Антонина Петровна, мельком вглядываясь в решения одноклассников и иногда комментируя совсем уж очевидно списанные с ГДЗ ответы.              С тяжёлым сердцем Руслан придвинул пустую тетрадь Кашина к своему краю стола. Все те усилия, которые он приложил, чтобы избежать маленького — и такого ненужного сейчас — разбирательства с учительницей, обесценились всего лишь за минуту. Его жалкие потуги усидеть на всех стульях сразу даже ему самому на мгновение показались смешными. Захотел сделать вид, что всё так же, как прежде? Сейчас начал понимать — не получится. И Кашин в этом удостоверится.              — Надо же, — протянула Антонина Петровна, не пытаясь скрыть удивление в голосе, — всё сделал. И даже правильно… так…              Она взяла тетрадь в руки и внимательно вчиталась в каждую задачу по очереди. Руслан искренне хотел, чтобы она узнала его почерк, — посмотреть на первую страницу, подписанную его фамилией и именем, ей в голову, конечно же, не пришло. Она задумчиво хмыкнула, как хмыкают учителя, которые не до конца верят ученику, но не могут найти, к чему бы придраться, и вернула тетрадь на место.              — Если бы не опоздал ещё, был бы вообще молодец. А пока только плюс ставлю. На оценку потом, устно спрошу.              Кашин не успел ничего ей ответить — учительница резво подхватила в руки тетрадь Руслана. Очевидная заминка привлекла новую волну непрошенного внимания. Обычно Антонине Петровне даже не нужно было брать его тетрадь в руки. А зачем, если там всегда красовались прилежные решения, написанные аккуратным — потому что решалось дома — почерком. Сейчас же она как-то обеспокоенно перевернула лист в надежде найти домашнюю работу, но, не обнаружив даже попытки или хотя бы черновика, положила тетрадь на стол.              За всю свою школьную жизнь Руслан оказывался в подобных ситуациях от силы раза два. В те разы у него было железное оправдание наготове — чёткое, логичное, легко проверяемое, вроде всяких олимпиад и научных конференций. Теперь же у него не было ничего, кроме импровизации. Руслан уже хотел начать сочинять, но Антонина Петровна склонилась чуть ближе к их парте, понизила голос и спросила так, чтобы, как ей казалось, услышал только Тушенцов:              — Нехорошо было?              Он даже сначала не уловил суть вопроса, настолько несуразно прозвучали эти слова. «Нехорошо» ему уже несколько дней, варьировалась только степень — от «едва терпимо» до «просто невыносимо». Только по тому, как именно учительница хмурилась и смотрела на него — участливо, будто соболезновала, — Руслан понял, что она имела в виду.              Ему претила сама мысль о том, что он мог бы пользоваться своими диагнозами как оправданием. Тушенцов считал это ниже своего достоинства — играть в «больного», и ненавидел, когда учителя относились к нему иначе, руководствуясь сочувствием, словно забывая о всех его заслугах. В любой другой ситуации Руслан бы пассивно-агрессивно, но в рамках приличия, пресёк бы эту жалость. Но у него ничего не было — ни уважительной причины, ни удобоваримой лжи.              В его периферийном зрении маячил профиль Данилы. Тот слегка склонил голову, внимательно слушая и выжидая. Наверное, хотел знать, что Руслан скажет на этот раз.              Руслан ничего не сказал. Просто кивнул, досадливо опустив голову.              — Нестрашно, — Антонина Петровне наверняка решила, что ему стыдно. Отчасти так и было, но лишь отчасти. — На следующем уроке тетради буду собирать. Допишешь просто, хорошо?              — Да, — Руслану начинало казаться, что слово «нет» скоро насовсем уйдёт из его активного лексикона. — Спасибо.              Антонина Петровна одарила его едва заметной снисходительной улыбкой и двинулась дальше, всем видом демонстрируя, что ничего из ряда вон выходящего только что не произошло. Если учительница и пыталась проявить своё бескорыстное участие незаметно, вышло у неё это из ряда вон плохо. Мало того, что заминка, когда она касается Руслана, в принципе явление необычное, так ещё и получивший похвалу Кашин навострил уши и беззастенчиво наблюдал за их разговором всё это время. И не стал отворачиваться, даже когда он закончился, — видимо, получал какое-то странное удовлетворение от того, что Тушенцов стал центром нежелательного внимания.              Руслану казалось, что звонок уже минуты две назад должен был прозвенеть, но он всё медлил и медлил. Только когда Антонина Петровна закончила проверку и с лёгким хлопком приземлилась назад на свой офисный стул, по коридору раздалась спасительная трель. Эта перемена — большая. Обыкновенная компания Руслана как по команде засобиралась в столовую, — было слишком холодно, чтобы идти до булочной. Тушенцов тоже поднялся с места, потеряв бдительность; возможность вернуться в свой привычный круг общения хотя бы на двадцать минут прельщала настолько, что он быстро забылся.              И так же быстро вернулся в реальность, когда почувствовал, как ткань его свитшота слегка натянулась к низу. И, кажется, уже во второй раз. Теперь он понял, что в первый просто не заметил. Руслан, уже стоящий почти спиной к соседу по парте, повернул полуопущенную голову, останавливая взгляд на подбородке Кашина.       — Ниче не забыл? — почти шёпотом спросил он, ещё раз для верности дёргая многострадальную кофту и, наконец, отпуская её.              Пришлось всё же поднять взгляд и проследить за небрежным кивком — на стуле лежал Данилин рюкзак.              В голову не шло ни одно адекватное объяснение этой ситуации в случае, если кто-то за ней наблюдает. Руслан затравленно оглянулся и с ужасом встретился взглядом с Ильёй, стоящим у дверей, за колонной покидавших кабинет одноклассников.              «Идёшь?» — одними губами спросил Кулич.              Момент, когда Руслан стоял вот так, пока его ждал, с одной стороны, Кашин, а с другой, внимательный Кулич, растянулся в недобрую паузу.              В паузу, во время которой Тушенцов вдруг окончательно понял — вот какую стратегию решил выбрать Данила. Медленно, постепенно проникать в его, Руслана, повседневную жизнь, в каждую её сферу: отношения с друзьями, с учителями, его свободное время на переменах, его оценки. И, конечно же, самое важное — в то, что о нём думают окружающие. Этот злосчастный рюкзак, казалось бы, мелочь. Но только из-за одного лишнего рюкзака в руках могло возникнуть столько вопросов, столько недопониманий, и Руслану, если он хочет сохранить свою «хорошую» репутацию, нужно будет найти этому оправдание. Причём адекватное. И с сегодняшнего дня подобным микроменеджментом ему придётся заниматься на постоянной основе, — оглядываться, искать оправдания и… врать. Ради себя и ради Данилы.              Оказалось, что Кашин понимал его намного лучше, чем думалось Руслану. Данила будто точно знал, что в таком положении Тушенцову ничего не останется, кроме как барахтаться до последнего, — держать себя в руках и держать лицо, пока оно не треснет прямо по линии натянутой улыбки.              На Руслана смотрел сбитый с толку Кулич. И Данила, который был скуп на эмоции, но непреклонен в своих запросах, — брать рюкзак и нести до следующего кабинета самостоятельно он точно не собирался. Такой изощрённый способ свести счёты заставлял Руслана чувствовать себя так, словно он диктор прямого эфира без опыта работы. Софиты включены, связь налажена, камеры работают. Время идёт. А он, перенервничав, забыл, по какому экрану транслируют бегущую строку с заготовленным текстом, и теперь бестолково открывал рот в отчаянных попытках спасти положение.              — Бля, я думал ты пошутил, — сказал, наконец, Руслан, сумев выдавить сухой смешок. — Ну давай.              Он наклонился, поддевая чужой рюкзак за истрёпанную лямку, вешая его себе на плечо, и с той же вымученной «насмешливой» улыбкой направился к Куличу. В коридоре старосту ждал почти полный состав: Стэфан, Кадников, Настя, Гена и Лера. Руслан присоединился к их спешному шагу, — пока они ждали его, наверняка все свежие булки уже расхватали, жаловался Никита, поторапливая. Никто не лез с расспросами, но это пока. Тушенцов был уверен, что, как только друзья сядут за стол, сдерживать своё любопытство им станет невмоготу. Но у него оставалось ещё немного времени — он придумает, зачем ему рюкзак Данилы, придумает, почему плакал вчера на уроке, придумает, что на самом деле задержало его после разговора с завучем. У него больше нет альтернатив, поэтому… придумает.              В это же время, неотяжелённый никакой ношей Кашин почему-то не сразу сдвинулся с места. Данила сунул руки в карманы и ещё какое-то время наблюдал за удаляющейся спиной Тушенцова, стараясь не пересекаться с полным подозрения взглядом Ильи.              Раскадровка поражала воображение: вот Руслан, вмиг выправив плечи, чуть ли не вальяжно приближается к Куличу, вот негромко смеётся с какой-то его шутки, пока они в полуобороте пропускают троицу девочек в дверной проём. Вот они окончательно пропадают из поля зрения, продолжая какой-то явно забавляющих обоих разговор.              Тот же Руслан, который, стоило им остаться наедине, смотрел на Данилу не иначе, как на зверьё, своими невыносимыми, полными отчаянья глазами. Отпечатавшаяся в сознании сцена в школьном туалете никак не клеилась с только что отыгранным старостой спектаклем. Лицемерие — это талант, которым Тушенцов овладел сполна. Тем тяжелее было понять, что ему стоило точно так же неискренне улыбаться Кашину. Но, видимо, чего-то да стоило.              Взгляд помутнел. К середине дня бессонная ночь начала сказываться на нём сильнее, чем он рассчитывал. При мысли о том, что ему придётся возвращаться домой, проходить через чистую секцию, мимо соседской двери, стало ещё хуже. Данила даже по глупости хотел закинуть рюкзак на плечо, но, вспомнив, кто теперь его носит, снова спрятал руки в карманы и вышел из класса, твёрдо решив, что от ещё одного перекура ему полегчает.              

***

      Настя стояла в очереди так, будто боялась, что занимает слишком много места в пространстве; буквально перед её носом проскользнула какая-то оголодавшая десятиклассница, и Шпагиной пришлось подвинуться. Поругаться она не решилась. Стэфан, до этого стоявший позади, протиснулся вперёд, показательно встав рядом. Пихать его не решился бы никто, даже самые нетерпеливые, и Настя смогла спокойно забрать свою порцию второго.              Дав ей свободно пройти, Кукушкин тепло поздоровался с поварихой и громко назвал список за всю компанию: несколько разных булок, чаи, «какао», последняя завалявшаяся в закромах буфета шоколадка. Он и подоспевший на помощь Никита в два захода отнесли обед на большой стол у окна, — они всегда садились здесь, если было незанято.              Руслан отстранённо наблюдал за их бурной деятельностью, едва вслушиваясь в рассказ Гены об утреннем посте в школьном «Подслушано». Надо было его прервать, по-хорошему, — выбранная им тема могла натолкнуть на разговор о Кашине, — но Тушенцов не находил в себе сил. Хотелось есть, хотелось тот самый чай с привкусом шиповника, хотелось, чтоб Лера поделилась с ним кусочком шоколадки, но это вряд ли, конечно.              Народ быстро расхватал свои заказы; Кадников при этом успел «закуситься» с Куличом по поводу булок, — оба просили взять пиццу, но купили почему-то всего одну, а идти за второй никто не хотел. Пока они решали этот вопрос на цу-е-фа, разговоры за столом ненадолго поутихли. Настя с Лерой жевали одну порцию толчёной картошки с куриной котлетой на двоих, Стефан со вкусом хрустел сахарной слойкой, запивая её какао, а Гена, параллельно залипая в телефон, хрустел купленными по пути кириешками, — пахло на всю столовую, но никто не решился бы попросить у него поделиться. Он никогда не делился.              Руслан с удивлением обнаружил, что аппетит на фоне стресса нисколько не ухудшился, и нашёл это странным. Но определённо приятным, — его горячая, ещё дымящаяся порция макарон с кусочком неопозноваемой белой рыбы на пару выглядела вкусно. Тушенцов даже сам не заметил, как съел одну треть, едва обращая внимание на фоновый шум за столом. Ему, конечно, хотелось принимать полноценное участие в разговорах, почувствовать, словно правильный кусочек пазла наконец встаёт на своё место — это хрупкое ощущение гармонии, принадлежности к чему-то. Только вот мысли блуждали где-то совсем далеко, и смех вокруг него уже не казался таким беззаботным, потому что в любой момент мог оборваться.              — И че, и че? — с набитым ртом спрашивал Кулич, роняя крошки себе на джинсы.              — Да ниче. Сказала, что ты её достал. И что к Павловне будет подходить, просить, чтоб тебя отсадили, — ответила Лера. Речь, видимо, шла о Зарыковской. Илья уже давно начал свою кампанию «великого переселения», а, иначе говоря, делал всё, чтобы его отсадили к кому-то другому. Причем неважно, к кому. Никто не знал, какие именно у него личные счёты с Дашей, но все поддерживали. План, судя по всему, работал, но последнее слово так или иначе оставалось за классной руководительницей.              — Я ж вам сказал, что выгорит, — горделиво заметил Кулич, проглотив выигранную пиццу. — Я любого заебу тока так.              — Да, мы заметили, — съёрничал Кадников, понуро давившийся своими пирожком с печёнкой. И тут же получил от Ильи несильный тычок локтем.              — Народ, — вклинился Гена, на секунду подняв глаза от экрана телефона. — Никто не знает, классный час будет седня?              — Да нет, вроде… — задумчиво ответила Настя.              — А кто-то ваще помнит, когда он? — посмеялся Стэфан.              — Руслан, ты не в курсах?              Тушенцову пришлось оторваться от своего последнего кусочка рыбы и переспросить, — к своему стыду, он перестал слушать ещё с момента, когда обсуждали домашку по биологии.              — Не в курсах по поводу?..              — Ты вообще весь день не здесь где-то, — отстранённо заметил Гена и повторил: — Классный час сегодня?              — Нет. На следующей неделе.              — А. Ну, понял, — Фарафонов тут же расслабился, вернувшись к телефону в руках.              Но вот Кулич за его фразу зацепился и решил развить тему:              — Ты реально чето седня ваще… — он не смог подобрать слово, но его поняли и так. Настя согласно покивала головой, а Стэфан с Никитой посерьёзнели. — Че было-то, расскажи?              — Когда? — нарочито легкомысленно спросил Руслан.              — Ну, у Валерьевны. И на перемене.              — А. Это… — Тушенцов махнул рукой. Стараясь, чтоб его тон звучал всё так же буднично и беспечно, продолжил: — Ну, а че Валерьевна. Как обычно. Выговор читала. С деньгами же реально некрасиво вышло.              — Да почему сразу, — вставила свои пять копеек Лера. — Любой бы на него подумал. А на кого ещё-то?              Все собравшиеся поддакнули ей, каждый — в своей манере. Только Стэфан неопределённо покачал головой и ничего не сказал.              — И че, она вас прям до следующего урока грузила? — чавкая, поинтересовался Никита.              — И нафига ты это, — одним кивком головы Кулич указал на рюкзак Кашина, — на себе таскаешь?              Ответ на оба вопроса Руслан успел продумать заранее — у него было достаточно времени, чтобы сообразить отмазку, хотя бы отдалённо похожую на правду. Оставалось только преподнести её соответствующе.              — Да бля, — он нахмурился, — она нас когда отпустила, мы ещё постояли, переговорили. Нехорошо получилось, короче. Ну, мы обсудили, вроде вопрос закрыли, — Тушенцов смотрел в свою тарелку с остатками макарон, но изредка поднимал взгляд, чтобы отследить, какой эффект производили его слова. Пока всё шло относительно неплохо, и недоверия он не замечал. — Всё равно как-то хуево вышло. Я спросил, типа, может, помочь чем? Ну, в знак извинения. А он: «ну, хочешь, рюкзак мой потаскай». Я сначала думал, он шутит, а оказалось — нет, — Руслан выпустил короткий и нервный смешок. — Мне правда чето стыдно… подстава какая-то вышла. А так хоть как-то вину загладить…              До самого конца этого маленького монолога его слушали крайне внимательно. Кадников даже жевать перестал — до того заслушался.              Первым среагировал, ожидаемо, Илья:              — Да ну, нахуй тебе оно надо? — полувоскликнул он, откинувшись на стуле. — Хуйнёй не майся. Твоей вины вообще тут никакой, вон, Лера правильно грит.              — Руслан, ну это правда фигня какая-то… — подала голос до этого притихшая Настя.              — Он себе этого… лакея нашёл, что ли? — возмутилась Мидлер.              — И че, — отмер Никита, — долго ты будешь с этим таскаться?              Шквал обрушившихся на Руслана вопросов было сложно отразить хотя бы потому, что друзья не спешили останавливаться, — в особенности Кулич. Тушенцов потупил голову. Радовало хотя бы то, что большую часть истории «купили» без проблем, и вопросы остались только к его благородному желанию таскаться с чужим рюкзаком.       — Чел чуть за поножовщину не сел… Напоминаю прост, — поднимая взгляд от смартфона на последней фразе, вклинился Фарафонов.       — Хуйня это. Я сам не разобрался, ещё и вам рассказал, — почти обречённо «признался» Тушенцов.       Тогда он не знал, сколько было правды в том посте, который словно вечность назад продемонстрировала ему Настя. Теперь же сомнений не осталось вовсе. Руслан еле успевал обдумать очередную ложь, в которой убеждал одноклассников. И не мог не думать о том, что подставляет их, рисуя образ безобидного Кашина.       — Так его же попëрли. Просто так, что ли? — резонно уточнила Лера.       Слишком долгую паузу Тушенцов себе позволить не мог:       — Не в том месте, не в то время. Не бывает такого? Говорю же, он нормальный оказался. Слухи так и работают.       — И че теперь, на цыпочках перед ним ходить? Всё равно гопник какой-то… — Кулич совершенно не впечатлился. Он вообще зачастую вел себя так, словно у него какие-то личные счёты с Кашиным, в то время как остальные предпочитали вовсе не замечать новенького.       Руслан и не рассчитывал, что всё пройдёт гладко. В конце концов, он, если бы услышал такое, сам бы не поверил. Но как иначе объяснить этот альтруистичный порыв, не вызвав совсем уж очевидных подозрений, Тушенцов попросту не знал. И, раз уж он начал, то нужно было продолжать гнуть свою линию до конца:              — Да ладно, боже, — вилка стукнулась о бортики тарелки, когда он выпустил её из рук. — Меня же не заставляют, — он осуждающе посмотрел на всех присутствующих, сам поражаясь тому, как хорошо искреннее раздражение играло на руку этому спектаклю. — Кашина из-за меня чуть из школы не попёрли. А он даже не возмущался… почти что. Себя на моё место поставьте. Он же норм пацан оказался, в итоге. Закрыли тему, короче… — и опустил взгляд в тарелку, принявшись как-то остервенело жевать перевареную рыбу.              Все ненадолго затихли. Раздражённый Руслан — неприятный Руслан, и каждому в той или иной степени доводилось с этим столкнуться. Настя в осторожном удивлении глянула на Тушенцова, ничего, впрочем, не говоря.       — Ебанутый, — пробубнил себе под нос Кулич, кажется, окончательно оставив попытки вразумить друга.       «И правда…», — мысленно согласился Руслан. Он осознал, что вкуса еды почти не чувствует.              Уже в очереди к окошку, соединявшему кухню и столовую, с подносом в руках, Руслан услышал непринуждённый голос Насти:              — Не убегай никуда, подожди меня, ладно?              Это могло значить, как-то, что Настя хочет вместе пройтись до кабинета, обсуждая всякие мелочи, так и то, что она вообще не купилась на его историю и собирается докопаться до правды. Руслан напряжённо кивнул, подталкивая поднос поближе к мойщице.              Найти безлюдное место в школе на перемене почти невозможно, поэтому он не до конца понимал, зачем Настя так уверенно вела его на третий этаж, где занимаются, в основном, младшеклассники…              Конечно, здесь-то им как раз с наименьшей вероятностью кто-то помешает.              Ряды распахнутых настежь дверей классных комнат — пёстрых, ярких; голубые, с цветными узорами занавески на окнах; наклеенные цветным скотчем на грустное бетонное покрытие квадраты для игры в «классики» и уйма бегающих друг за другом орущих детей. И, конечно, Руслан, нервно перебирающий пальцами меж разведённых ног, на чёрном диванчике у окна. Прямо напротив него, сложив руки на груди, остановилась Настя.              — Ну, рассказывай…              — М? — Настин голос заглушал невыносимый гомон. Даже полупрозрачные тюли вздымались от пробегающих мимо детишек.              Настя присела рядом, возмущенно глянула на широко расставленные ноги Руслана и, недолго думая, слегка пнула его коленкой, вынуждая подвинуться.              — Я говорю, рассказывай.              На альтернативную и такую же выдуманную историю фантазии Руслану уже не хватило бы.              — Я же рассказал только что. Ты вроде с нами была, — не удержался он от саркастичного замечания и откинулся на спинку диванчика.              — Я не про это. Вчера, на уроке.              Шпагина словно намеренно избегала называть вещи своими именами. Руслан вчера на уроке… что? Плакал, да. Это наверняка видел каждый, но спросить об этом напрямую не решился бы никто, кроме, конечно, вездесущей Насти.              Руслан упёрся локтями в колени и закрыл руками лицо. Он и раньше на определённом уровне мирился с излишней эмпатичностью подруги, но теперь, на фоне всего происходящего, это начинало изрядно подбешивать. Тушенцов ведь и без того поделился с ней самым сокровенным, пусть и не до конца намеренно. Неужели теперь он не имел права хоть на какое-то личное пространство рядом с ней?              Руслан растёр ладонями виски и пропустил пальцы через короткие пряди, справляясь с раздражением.              — Артём написал, — выдал он почти безэмоционально, как бы сдаваясь этой ситуации.              Шаг был по-настоящему отчаянный. Унизительный и… по-своему подлый. И это несмотря на то, что он и так безбожно врал.              Но ничего более подходящего он бы не придумал: Настино лицо в миг преобразилось из взволнованно-упрекающего в искренне сопереживающее. Тонкие брови нахмурились, она жалостливо поджала губы.              От этого на душе стало ещё паршивее. Руслан прикладывал уйму усилий, чтобы даже не думать об этом человеке, что близилось к невозможному в сложившихся обстоятельствах, а теперь вынужден произносить его имя вслух. Чтобы вызвать жалость. Чтобы оправдать свои слёзы.              — Зачем? Что ему нужно?              — Поговорить хотел…              — Вы поговорили? — вкрадчиво поинтересовалась Настя, словно стыдясь этого уточнения.              — Нахуй надо. Я-то знаю, что ему нужно. Он только за этим мне и писал всегда, — раздражённо повторил Руслан ту же премерзкую деталь, которой уже делился со Шпагиной в начале их неожиданной дружбы.              Что-то звучно хлопнулось у ног Руслана. Они с Настей едва вздрогнули и присмотрелись. К полу прилип уже изрядно потасканный, бывший кислотно-зелёным, а теперь впитавший в себя уйму пыли, лизун. Руслан подавил желание пнуть его носком ванса.              Перед ними мялись трое ребятишек, явно не желающие подходить ближе, чтобы забрать потерю. Две девочки шикали на друга, подначивая его набраться смелости и забрать многострадальный лизун.              — Ну? Забирайте, — не выдержал Руслан, чем смутил младшеклашек ещё больше.              Когда мерзкую игрушку с чавкающим звуком отлепили от пола, Руслан вспомнил, о чём только что говорил.              Он знал, как на эти слова будет реагировать Настя. А ещё в какой-то момент он убедил себя, что хотя бы ей не придётся лгать столько же, сколько остальным.              — Блин… вот урод, — резонно заметила Шпагина, задумчиво глядя в потолок. Наверняка выбирала, что можно сказать в поддержку. — Кинь его в чс. Я вообще думала, ты его сразу блокнул.              — Да… — почти нараспев начал Руслан, понимая, что и правда сразу заблокировал Артёма. — Он, — Тушенцов сухо посмеялся, — он мне в «Ватсапе» написал. Прикинь? Возраст всё-таки.              Последнее было лишнее, но Руслан с трудом мог сдерживать яд, когда речь заходила о «фотографе», как он чаще называл его в разговорах с Настей.              Настя легонько прыснула, но тут же вернула себе задумчивый вид.              — Дальше только по рублю в Сбере, — резюмировала она. — Заблочь его везде уже. Чего он докопался до тебя…              Вопрос был, слава богу, риторический.              — Короче я расклеился. Но щас всё ок. Минутная слабость.              — Ничего себе минутная… На тебя смотреть было больно.              — Сам не знаю, почему до сих пор так реагирую. Больше не должен писать. Не переживай, — он повернулся к Насте, отслеживая её реакцию.       Она взволнованно выдохнула и ответила на его взгляд, слегка улыбаясь.              — Хорошо. Но пообещай, что в следующий раз скажешь мне, если что-то случится.              Не скажет. Уже не сказал.              — Хорошо, обещаю… — без энтузиазма ответил Руслан.              Почти тут же прозвенел звонок. И можно было, наконец-то, закрыть эту тему. Вернуться в класс. А опаздывать ему вряд ли стоило, учитывая, что рюкзак Кашина всё ещё путешествовал с ним по школе.              Уже на подходе к кабинету, Руслан заметил Данилу. Тот стоял, прислонившись к стене в опустевшем коридоре, прямо перед открытой дверью. Заметив Тушенцова, он оживился, выпрямился и сделал пару шагов навстречу.              Сердце ухнуло в пятки. Настя по правую руку не могла даже предположить, в какой опасности оказалась хрупкая ложь, которую он ей скормил пару минут назад.              — Ты заходи, я рюкзак отдам…              Осечка. Он сказал это слишком рано. Настя растерянно кивнула.              — Ладно… — и прошла в класс, лишь единожды оглянувшись на его новоиспечённого друга.              Руслан стратегически остановился перед дверной рамой, чтобы его неловко протянутая рука со сжатой в ней лямкой Даниного рюкзака не попала в поле зрения одноклассников.              Кашин шмыгнул носом, растёр покрасневшее от мороза лицо и закинул сумку себе на плечо. По едкому запаху табака Тушенцов безошибочно понял, где Данила шатался всю перемену.              — На пару минут?..              Руслан слегка поморщился от выбранной формулировки и отвернулся.              — Угу.       Но никто никуда не двинулся.              — Ну? Веди, — подначил его Данила.              Мысль о том, что Руслан снова окажется с Кашиным наедине в том самом мужском туалете, напугала его даже больше, чем предстоящий разговор.              — Урок же… можно на перемене?              — Опоздаем чутка. Придумаешь че-нить.              К этому моменту придумывать Руслан уже смертельно устал. Возможно поэтому он не нашёл варианта лучше, чем отвести Кашина на лестничный пролёт. Как минимум, там не должна была оказаться Татьяна Алексеевна, на чей урок они опаздывали: учительская находилась на том же этаже, где проходил урок.              Кашин оглянулся, словно оценивая нехитрый выбор Тушенцова и, не вытаскивая рук из карманов, прислонился плечом к стене прямо под высоким окном.              — Седня же репетиция?              Руслан удивлённо вскинул голову. Но Кашин, казалось, всерьёз ждал ответа.              — Да… после шестого.              Данила задумчиво покивал головой, обводя глазами пространство над головой Руслана, пока, наконец, не остановил красноречивый взгляд прямо на его лице. И тогда до Тушенцова начало доходить, о чём хотел поговорить Кашин.              — Я не приду.              Руслан словил себя на том, что почти никогда не мог предположить, что Данила скажет дальше. Линия его мысли была ему в корне непонятна, и это ставило Тушенцова ещё в более уязвимую позицию. Выражение растерянности почти отпечаталось на лице Руслана.              — Ладно.              — В смысле, совсем. Я не участвую.              Конечно. Это ведь самое очевидное, о чём мог попросить Кашин, и странно, что он тянул с этим почти до конца дня.              Тушенцову не было жаль от слова совсем. Более того, это дарило определенную долю облегчения: не будет нужды встречаться с Кашиным ещё и после уроков. Да и актёр из него, мягко говоря, так себе.              Напрягало только одно: объясняться придётся лично перед классной. Участие Кашина в концерте было её распоряжением, а не только прихотью Тушенцова. Выдумка за выдумкой, и Руслан начнёт вызывать подозрение уже у всех, с кем ему приходится контактировать. Ещё сложнее будет заменить «отвалившегося» участника.              — Как скажешь.              Кашин продолжал всматриваться в Руслана, словно отслеживая его эмоции. И словно не удовлетворяясь их отсутствием.              — Там… Урок начался.              — Без тебя не начнут, — на усталом выдохе нашёлся Данила.              Тушенцов не стал отвечать. Он вообще старался как можно меньше говорить в присутствии Кашина: ядовитые комментарии вылетали из его рта почти автоматически, а в нынешних обстоятельствах он не мог себе такого позволить.              Тревога усилилась: Руслану казалось, что разговор на этом должен быть исчерпан, но они продолжали стоять.              — Тебе же всё равно вроде не особо нравилось… Ну, как я играю.              Провокация была до того намеренной, что выглядела даже жалко. То ли Кашин искал повод снова распустить руки, то ли просто упивался тем, как Руслан переламывал себя, проглатывая рвущиеся наружу слова.              — Кстати, щас-то, может, поделишься — костюм мне сам выбирал?              И снова он на этом ужасном перепутье: сказать правду и вновь рискнуть терпением Кашина или солгать и… рискнуть терпением Кашина. Ещё свежая в памяти угроза почти не оставляла выбора, но:              — Нет. Только роль.              Терять было как будто уже нечего. Данила выдавливал из него признания и похуже. Нервировало ещё и то, что от начала урока прошло уже минут пять, а диалог словно и не близился к концу. При желании, Кашин мог не отпустить его хоть на все оставшиеся уроки.              — Понятно. Ну, ты же выручишь друга, поучаствуешь за меня. Мне к ВПР надо готовиться. И слова уже, наверное, знаешь.              Вот, к чему вёл Кашин. Именно за этим они торчали здесь всё это время. Непонятно было, зачем Данила шёл к сути вопроса такими извилистыми тропами.              «Поприветствуем! Одинадцатый «А» класс!». Спортивный зал взорвался чрезмерными для такого мероприятия аплодисментами. Впереди, отвешивая задорный поклон, шёл Стэфан. Он принялся посылать воздушные поцелуи девочкам, сидящим в первых рядах, а за ним, уже без излишнего энтузиазма, в тканевом венке, следовал Кулич. Руслан не сразу понял, почему с таким трудом шагал к импровизированной сцене, чуть не спотыкаясь о протянутые по полу шнуры аппаратуры.              Опустил взгляд: ноги несуразно запиханы в пёстрые босоножки. Те, по ощущениям, на несколько размеров меньше. Невысокий каблук неровно приземлялся на выкрашенные в синий доски и цеплялся за залитые этой же краской проёмы между ними. Кадр сменился, и он уже в середине зала, с микрофоном в руке. Восседающие на нестройных рядах школьных стульев зрители все, как один, смотрели на него. И почему-то абсолютно каждый был ему знаком.              Аплодисменты затихли, но смех, заливистый и издевательский, только множился, вовлекая даже тех, кто разместился у самого выхода. На Руслана обернулись и его коллеги по несчастью, сгибаясь пополам от смеха. Одноклассники, учителя, родители…              В мешанине лиц он заметил мамино, но она не смеялась. Нет, напротив, она закрывала рот рукой и не могла отвести ошарашенного взгляда от сына.              Руслан не знал, что чувствовать. Не знал, как оправдаться. Внимательный взгляд мамы с нелепой обуви и цветочного платья переместился на его лицо. Её глаза широко раскрылись от ужаса. Руслан спешно мазнул свободной рукой по губам и обнаружил на ней следы красной помады. «Всё не так, как ты думаешь», — произнёс он беззвучно. Но мама словно уже догадалась обо всём. Прогорклая вина затопила сознание.              «Ну и пиздец, Руслан», — упрекнул уже невесёлый Кулич.              Уши заложило, смех доходил глухим эхом. Мать опустила голову и начала сотрясаться в плаче. Руслан с трудом оторвал взгляд и беспомощно блуждал им по истерично хохочущим зрителям. В первом ряду сидел Кашин. Сидел, чуть склонившись вперёд, улыбаясь во все тридцать два, как никогда не улыбался до этого. Кто-то, сидящий с ним рядом, постучал его по плечу, заходясь в смехе, и Данила игриво оглянулся на него, тут же вновь поворачиваясь к Руслану. «Смотри, что я сделал. Смотри, как я могу», — говорило его лицо.              Всё это нарисовалось в сознании за доли секунды. Он и переварить до конца не успел, перед тем как выдать торопливое:              — Ты же понимаешь, что мне нельзя участвовать? — «Почему? Почему нельзя?» — Конкретно мне нельзя, — вскидывая голову и еле контролируя голос, воскликнул Тушенцов.       — Почему? — спросил нисколько не впечатлëнный Кашин.              Потому что ему не по статусу. Потому что это нисколько не лучше той альтернативы, которая ждёт Руслана в случае, если Кашин наиграется. Потому что… От такого стресса его может схватить прямо на сцене. Конечно. Он ведь нездоров. Это ведь даже не будет ложью: вполне вероятно, что Тушенцов освобождён от любой сценической деятельности не только благодаря уважению, которым пользуется среди учителей, но и потому что те не хотят допустить к выступлению болезного ученика. Одними своими тиками он напугает половину зала.              И что, что он годами делал всё, чтобы его диагнозы не шли впереди его заслуг? И что, что убеждал всех и каждого, что это не имеет значения и нет нужды его жалеть? Даже сегодня он уже поступился этим надуманным принципом, оправдываясь перед Антониной Петровной. Терять ведь нечего? Нечего?       — Потому что я… — он будто запнулся о собственный язык. — Блять, ты же сам знаешь.              Кашин не мог не знать. Тем более, что Руслана не раз схватывало прямо перед ним. Тогда откуда на его лице это выражение полного непонимания?              — А это как связано?              Вопрос поставил его в тупик: как можно было не понять, как это связано?              — Мне, то есть, можно было? — уже возмущённо продолжил Кашин, приближаясь на шаг. — Я вот уверен, что мне тоже нельзя. Или я чета не знаю о себе?              Абсурд. Данила говорил абсолютно абсурдные вещи, вероятно, поэтому Руслан не сразу упустил очевиднейшее недопонимание.              — Я не про это, — как-то подавленно объяснился Руслан. — Я про тики.              Зубы непроизвольно сжались. Ему придётся разжевать, если Кашин задаст ещё хоть один вопрос.              Тот задумчиво почесал указательным пальцем нос.              — Ну, я заметил, на самом деле. А почему у тебя так?              Такую прямую формулировку этого вопроса Руслан ещё не слышал. Хотя выяснить детали его медицинской карты пытался, кажется, любой, кто начинал с ним общаться. Тушенцов звучно выдохнул через нос. Ходить вокруг да около Данила ему всё равно не позволит, а больше всего тревожило, что по его реакции не было ясно, работает ли этот полублеф.              — Такая болезнь. Синдром Туретта, — он всё пытался найти признаки понимания в невыразительных глазах напротив. — Мне учителя не дадут нигде выступать. Я поэтому только организацией занимаюсь. Детей распугаю… — на тихой ноте закончил Тушенцов, опуская взгляд в пол. Ожидая вердикта.              Плана на случай, если Кашину искренне всё равно, у него не было. А вероятность такого исхода росла с каждой секундой промедления.              — Ну ок, — пугающе небрежно произнёс, наконец, Данила. Он уже подкинул рюкзак, удобнее устраивая его на плече, и обошёл Тушенцова по направлению к выходу. — Но я всё равно не участвую.              Данила ушёл, а Руслан уже не чувствовал такой острой нужды быстрее вернуться на урок. Он просто пытался совладать с постыдной, омерзительной благодарностью, которую только что испытал. Эта катастрофа обошла его стороной. А на следующую у него может не хватить оправданий.