За Дверью

Скарамучча жалеет о содеянном сразу же, как новообретённый компаньон соглашается. Убедить его стало задачей не сложной, но и не такой простой. Томо значительно сомневался в пользе импровизированного сотрудничества и реакции на него своей соседки. Скарамучча грамотно разыграл свои карты, кратко пересказав о дневных событиях у пристройки и тонко намекнув на наличие у него уже солидного количества собственных догадок. Однако, решающим фактором для Томо стали слова о том, что они могут работать вместе в секрете от Рэйвен. Уж сейчас, глубокой ночью, когда кроме них решившей прогуляться сумасшедшей души не найти, так точно. Он тихо пробубнил «она меня убьет» под нос, но согласился. И спустя несколько минут, как они превратились в тайных партнёров, Скарамучче очень захотелось вернуться назад во времени. Томо совсем не был дураком, он просто ебанутый. — Ты свихнулся? — шепчет Скарамучча, крадучись за ним следом. — Сам понимаешь, это самый логичный вариант, — также тихо говорит ему Томо, осторожно оглядывает коридор и быстро шагает вперёд. Нихуя. Выйти из комнаты посреди ночи? Рисково, но стратегически выверено. Выйти на улицу посреди ночи? Очень рисково и глупо. Пойти ночью к бывшему складу, из-под которого тварь выбиралась ещё днём? Попросту самоубийство. Но этот гений считал, что там они теоретически могут найти спички. Когда замок входной двери наконец с едва слышным щелчком отворился, Скарамучча собой совсем не гордился. Добровольно ввязавшись в потенциальный двойной суицид он всем нутром молил высшие силы, чтобы тварь и впрямь была слишком занята Маргаритой. Отвратительная мысль. Он спас ей жизнь всего несколько часов назад лишь ради того, чтобы пожертвовать, будто куском мяса. И даже не решился взглянуть в сторону второго крыла, уходя из столовой. Единственным оправданием собственного малодушия оставались её последние слова. Он не должен потерять эту ночь зазря. На улице холодно. Хотя, быть может, это морозом на коже отдают внутренние страхи. Небо всё так же неизменно пусто — ни звёзд, ни луны, ни заслоняющей их пелены тумана. Только бесконечная неестественная чернота. Скарамучча сжимает кулаки в попытке согреться и собраться. Томо смотрит на него обеспокоенно, одним взглядом спрашивая уверен ли он и не хочет ли повернуть назад. Скарамучча ни в чём не уверен в этом месте, но качает головой в ответ. Бросать начатое на полпути он не станет. Да и трусить теперь было бы совсем уж жалко. В безмолвии они доходят до груды древесины, полностью скрывшей под собой опасную дыру и остатки хранимого хозяевами на складе. Если по пути сюда он не заметил никаких следов пережитой погони на земле, то теперь находит весьма явные последствия пребывания твари на поверхности. Часть обрушившихся балок расплющена, будто попала под тяжелый пресс, а крупные обломки обмельчали, ломаясь повторно. Самым очевидным изменением на месте событий становится небольшая практически расчищенная область. Место, через которое она выбралась. Только вот зияющей пропасти там не видно, в глубине меж разлетевшихся не самым ровным кругом скоплений мусора виднелся пол. Которого там быть не должно было. — Можешь рассмотреть отсюда? — спрашивает у него ещё один горе-напарник, предоставленный уже не судьбой, а его собственным выбором, и Скарамучча чертыхается. А как же негласное правило молчать, чтобы не привлечь нежелательного внимания потусторонних сил? — Думаю, она не тут. — Уверен? — Нет, конечно. Но не можем же мы вести поиск, просто играя в шпионов всю ночь. Ничего толкового от излишней осторожности тоже не выйдет. Звучит сомнительно, зато правда. Если они возьмутся разбирать завалы, шум будет неизбежен, так что и молчание можно не поддерживать столь упорно. Скара отрицательно качает головой, неловко перешагивая обломки и подходя ближе. Томо приседает у самой проделанной среди мусора дыры и наклоняется, заглядывая ближе. — Это не дерево, — наконец изрекает он, вглядываясь в пол сомнительного происхождения. Скарамучча в ответ только пожимает плечами. Откуда бы новому покрытию над бездной вновь вернуться к норме? Естественно, там что-то странное теперь прячет дыру. — Плевать чем там она свою дырку заделывала. Как прикажешь искать спички среди всего этого? Он обводит завалы хмурым взглядом. Вот уж да, задачка. Разгрести всё это за одну ночь уже попросту нереально, не говоря о том, чтобы найти махонькие спички. А времени у них до конца ночи и не хватит. Как бы долго соломенная женщина не сидела в покоях Маргариты и не расхаживала по дому в поисках другой жертвы, рано или поздно она придёт и сюда. А если и не придёт сама, то дождётся следующую жертву на пороге — им нужно вернуться в поместье. Томо вместо ответа зачем-то дёргает за обломок балки неподалёку. Он наполовину раздавлен существом и, судя по абсолютной нерушимости вопреки нелепым попыткам парня, явно ещё и добротно втоптан в землю. Застрял так, что только конец и остался торчать, будто небольшой чудной пенек. Не дождавшись от балки никакой реакции, Томо скидывает с себя пальто. — Не подсобишь немного? — спрашивает он, завязывая рукава вокруг застрявшей балки крепкими узлами. — Ну уж нет. Предлагаешь полезть туда? Новая дыра, на сей раз имеющая дно, не особо глубока. Метра три, наверное. При желании вниз можно и просто спрыгнуть, приземление будет не из легких, но переломов по идее не заработаешь. А вот вылезти назад уже не получится. Поэтому Томо и сооружал импровизированную верёвку, чтобы не только забраться в яму, но и выбраться из неё. Ни того, ни другого Скарамучча делать не собирался. Если рыскать у остатков жуткого склада ночью уже было самоубийством, то чем назвать поход прямо в предполагаемое логово задверной твари? — Нет же, — качает головой Томо — Одолжи что-нибудь из одежды, пожалуйста. Пальто недостаточно длинное. Я сам полезу проверю что внизу, а ты останешься следить за обстановкой. Отдавать свою толстовку и оставаться мерзнуть в одной футболке не хотелось, но ничего кроме одежды у них банально не было. Возвращаться в дом за простынями и пробираться сюда ещё раз — не вариант. Мало того, что это трата времени, так повторный поход ещё и очевидно опаснее первого. Скарамучча неохотно стягивает свой самый теплый предмет одежды и Томо сразу же принимается тщательно привязывать её к поношенному бежевому пальто. — Не боишься, что я просто брошу тебя и сбегу, заметив опасность? — Ловить беглеца на поверхности быстрее будет, — усмехается, немедля завязывая очередной узел — Но сам то ты не думал, что я могу утаить добытую информацию? Или спрятать ключ у себя, если он там? Справедливо. Оба они вполне могут пойти на предательство и всадить друг другу нож в спину. Они — практически незнакомцы, только-только объединившие усилия. Так почему этот парень улыбается, а сам он только насмешливо фыркает? Томо не наивный дурак, которым казался изначально, а Скарамучча по-прежнему не испытывает к нему доверия. Так почему же они верят в надёжность столь сомнительного нового союза? — Поторопись, — выдыхает Скарамучча вместо того, чтобы поразмыслить над ответом. Томо кивает, затягивая последний узелок в странной вязке, и со сделанной на коленке верёвкой в руках начинает спуск. Надо же, как соваться в самое пекло за смертью — он горазд, а прыгнуть и рискнуть пораниться не спешит. Приоритеты. Муча тихо вздыхает и оглядывает территорию. Поле со сложенными высокой пирамидой стогами сена у края, несколько деревьев и непосредственно главное здание гостевого двора. Пейзаж всё так же пустынен и искусственен на вид. Однако, на сей раз он рад отсутствию хоть какой-либо жизни. Так заметить приближение чего-то отличного от обычного будет попроще. Его сознание автоматически начинает рисовать возможные варианты для побега, появись это что-то. Нужно быть готовым. В конце концов, на этот раз вбежать в дом спасением не станет и только захлопнет крышку их гроба. — Тут есть проход. И пол — это сплошные нити, — раздаётся приглушённый голос из ямы, отвлекая от мыслей о том насколько же паршивые у них варианты для побега. Скарамучча сразу же вспоминает красные от крови острые кольца вокруг женских ног. — Касайся их как можно меньше! Если запутаешься — так и застрянешь, я распутывать не стану, — кричит он в ответ. Не трогать пол совсем невозможно, так что польза от совета не велика. Но лучше уж малоинформативное предупреждение, чем никакого, верно? Томо больше ничего не говорит. Вероятно, ушёл вглубь изучать обнаруженный проход. Тишина нервам, раскалённым новообретённым одиночеством, кажется оглушительно громкой. Невольно прислушиваешься в ожидании малейшего шороха. Но в этом картонном мире снаружи единственным источником звука станет приближающаяся опасность. В томительном ожидании Скарамучча начинает осторожно разбирать обломки. Вдруг повезёт найти хоть что-то или отвлечёт от мысли, что плана успешного побега в данных обстоятельствах не составить. Он поднимает взгляд и обводит им всю округу, наверное, каждые две секунды. Скарамучча задается вопросом о том, нужны ли ему настолько эти треклятые спички. Думает, почему огонь всё же нужен изначально. Гадает, как долго монстр останется занятым и когда неизбежно обратит на них свой взор. Но мысли эти нисколько не разбавляют пробирающий до костей холод одинокой ночи в мире ужасов. Когда его уши всё же улавливают тихий звук, прорезающий тишину ножом, он одновременно готов и пойман врасплох. Так ожидаемо и так нежеланно. — Томо, — зовёт он, наклонившись к яме. Услышанным звуком был мягкий скрип со стороны дома. Он зовёт ещё раз. И ещё один. Звук раздается вновь, на сей раз Скарамучча чётко различает в нём открывающуюся дверь. Его напарник должен был вылезти, услышав условный сигнал тревоги в обличии громко названного собственного имени. Они должны бежать. Хоть куда-то, пока ещё не было поздно. Но он стоит один, как идиот, пока возможность спастись с каждой секундой становится всё мизернее. А затем он делает самую идиотскую вещь, которую только мог. Он прыгает в чёртову дыру. Приземление не так уж плохо, нити значительно смягчают удар. Если сбежать не удается, нужно попытаться спрятаться. Было ли тут где прятаться? Маловероятно. Но, по крайней мере, это не стопроцентное «нет», как если бы он остался наверху. Только поднявшись на ноги он понимает насколько отвратное местечко скрывалось внизу. Знакомые шевелящиеся нити плотным полотном образуют не просто пол, а некое подобие комнаты с дырой в потолке. И половина этой комнаты залита кровью. Скарамучча различает даже некоторые человеческие органы среди хаотично разбросанных кучек фарша. Он прекрасно видит чьи-то кишки, глаз и несколько пальцев. Запах, ожидаемо, мерзкий. Знакомая гниль смешанная с ещё свежей кровью. Он старается не задумываться о нелицеприятных остатках человечины и продолжает осмотр. Томо сказал, что нашёл тоннель. Но не уточнил, что их было три. Скарамучча матерится сквозь зубы и выбирает наиболее чистый. Полностью образованный из белоснежных нитей он постоянно двигается и сжимается, но Скарамучча упрямо шагает вперёд только быстрее, пока не срывается на бег. Тоннель длинный, постоянно норовит поймать его за ногу и не позволить дойти до конца, но безысходность — сильный мотиватор. Она может вернуться доесть или доиграться, чем бы там она не занималась с несчастным мертвецом. А он обязан попытаться уйти так далеко, как только возможно. Дыхание сбивается, оголённые руки окольцовывает несколько царапин, а бежать и не споткнуться становится всё тяжелее. Но, наконец, он видит конец. Это небольшая щель в плотно сотканной стене, через которую приходится прожиматься в самом прямом смысле слова. Но поверхность под ногами наконец-то вновь тверда и неподвижна. Скарамучча оборачивается, стягивая и заслоняя дыру в тоннеле насколько возможно. Нити, очевидно, сущность отдельная от соломенной женщины. Разделяй они одно сознание, он был бы уже мёртв. От не самого мудрёного занятия создания якобы тупика его отвлекает, заставляя вздрогнуть, прикосновение. — Я блять тебя сейчас опять ударю, — шипит он. Но рука с плеча не исчезает. Скарамучча оборачивается к Томо с решительным намерением исполнить сказанное. Только Томо там не оказывается. За спиной его вообще нет ничьего тела. Ссохшаяся рука, вцепившаяся в него, не имеет и костей. Плоская, будто кусок бумаги, она кривыми стежками пришита за запястье к отвратительному сгустку частей человеческих тел. Будто огромное покрывало оно висит на тонкой верёвочке почти вплотную к нитевой стене, из которой он вылез. Волосы, кожа, даже навеки застывшее полное страдания лицо. Самые разные кусочки, будто мозаика, соединены чёрными нитями, образуя ужасающую абстракцию. Это полотно, понимает Скарамучча, снимая с себя ещё каким-то образом способную двигаться конечность. Только соткано оно из людей. Бороться с тошнотой становится ещё сложнее, когда зрачок пронизанного нитями глаза перемещается, следя за его движениями. Он отодвигает самое отвратительное произведение, которое видел ткацкий станок, в сторону и шагает вглубь комнаты. Только чтобы обнаружить ещё десять развешанных полотен. Будто издеваясь, некоторые из них и впрямь иллюстрируют полноценные картины. Сложенная из языков и ресниц роза в фигурной вазе из стопы, к примеру. Фон за цветочком он предпочитает не рассматривать так же, как и большую часть работ местной ткачихи. Найти старые полотна, вопреки словам хозяина, совсем не радостно. Потому, что новое в работе прямо сейчас. Потому, что он помнит исчезнувшие головы Сахарозы и Тимея. Потому, что они не просто постояльцы, а рабочие материалы. Единственным выходом из складского помещения оказывается небольшая деревянная дверь. Замок на ней взломан не слишком аккуратно, но Скарамуччу этот факт утешает. Только один человек мог тут ходить и неумело ломать замки до него. Немедля ни секунды, он выбирается из отвратительной коморки. Слишком привыкшие к темноте глаза не замечают особой разницы между ней и ещё более тёмным узким проходом. Что-то хлюпает под ногами, но он не останавливается посмотреть чем же оно является, упрямо двигаясь вперёд. Вскоре проход разделяется и это неприятно. Скарамучча выбирает самый широкий путь, но на следующей развилке все они одинакового размера. Приходится идти наугад. И на следующий раз тоже, пока доски над головой не становятся трухлявыми. Ему такая перемена не по вкусу, но поворачивать назад страшнее, чем шагать в неизвестность. Наконец он замечает какую-то дверь и, не раздумывая, дёргает за ручку. Комнатой за ней оказывается очень старая и очень маленькая детская. Выглядит она так, будто была заброшена ещё до того, как её успели обустроить. Отсыревшая детская кроватка, огромный шкаф и уродливые игрушки в дальнем углу. Зато через кривые доски сверху неожиданно проступает свет. Скарамучча задается вопросом откуда ему взяться, когда свет становится ярче, словно приближаясь, и заставляет закрыть отвыкшие глаза. В тот же миг он чувствует, как тёплые руки хватают его за локоть, утягивая за собой. Так он оказывается в шкафу, непривычно близко прислонившись к знакомому парню и с единственным вопросом на губах. Какого хуя?

***

До того, как громогласные слова успевают слететь с уст, Томо затыкает ему рот ладонью. Охуеть, вот это наглость. Скарамучча отвечает на неё мстительно сильным укусом. Томо руку одёргивает сразу же, вместо этого наклоняясь к его уху вплотную. В тесном пространстве шкафа места между ними и без того находилось не слишком много. Но чёткий намёк не шуметь он понять вполне способен и усердно игнорирует любой дискомфорт нового положения. — Она не должна нас заметить, — звучит голос Томо, напоминая шелест листвы на ветру. Он так тих, что не будь расстояние меж его ухом и чужими губами столь мало, Скарамучча не смог бы сказанное разобрать. Сам он говорить подобным образом не в силах и лишь понижает громкость собственного шепота, насколько способен. — Кто? — Хозяйка. Разговор приходится вести крайне тихо во избежание излишнего сейчас внимания. Однако факт самого обсуждения уже утешает. Неловко сидеть в старом шкафу, соблюдая абсолютную неподвижность и тишину, не хотелось совсем. Он знал, что соломенная женщина уже вернулась в сотканную живой нитью комнатушку. Будет ли она продолжать есть, играться или чем бы там ей не нравилось заниматься с кровавыми останками, или отправится за ними следом — ещё неизвестно. И вероятность того, что она потенциальных жертв догонит, к сожалению, никак не могла равняться нулю. Так что, спасибо, но оставаться в неведении и просто ждать чего-то Скарамучча не планировал. — Откуда она тут? Неигровые персонажи всегда могут свободно ходить по ночам? — Насчёт последнего не уверен, думаю, ситуационно. Но она никуда и не ходила, это мы пришли. Скарамучча хмурится. Снаружи их небольшого укрытия раздается хлюпающий звук. Кажется, что-то многочисленными каплями льется в похожую на гроб комнатушку через тонкие щели в потолке. — Мы сейчас под хозяйской спальней. По крайней мере, небольшой её частью, — говорит Томо, и Скарамучча невольно дёргает головой в механической попытке оглянуться, но лишь ударяется подбородком о чужое плечо. Тихо шипит полученному ушибу, мысленно проклиная собственную неосторожность. Впрочем, от главного из-за таких пустяков он не отвлекается. — А ты откуда знаешь? — Это единственное место в доме, где есть лампы. Действительно, источниками света постоялый двор не хвастался. Практически всё освещение поступало в помещения из широких окон. Вопреки отсутствию на небе и единого светила, свет в спальнях и столовой всегда шёл только из окон. Так, к ночи темнота становилась неизбежной. Лишь в кухне и коридорах, не имеющих подобных источников «природного» света, в потолок были вмонтированы неподходяще современные кругляши лампочек. Скарамучча не придавал этому особого значения, не слишком нуждаясь в свете ночами. Но хозяйка его взглядов не разделяла, а приближающийся свет не мог принадлежать тем единственным лампочкам, которые ему довелось видеть. Местонахождение Томо во время ужина в один миг стало предельно ясно. Но во сколько потенциальных мест собственной гибели этот парень успел сунуться всего за день? — Значит, под домом есть целая сеть тоннелей? И всё это время соломенная женщина ползала прямо у нас под ногами? — Нет. Причина столь неразвернутого ответа тоже довольно очевидна. Уверенное предположение, что они находятся именно под полом и тот факт, что днём группа из первой комнаты запропастилась неизвестно куда. Рэйвен не одобрит ничего из содеянного товарищем этой ночью, а полное раскрытие проделанных ими действий окончательно её добьет. Но Скарамучча не объединялся с ним, не влезал в очевидно хуевые затеи и не вверял так много в чужие руки просто так. Он пользуется нынешним положением и пихает Томо коленом в живот. — Ладно, ладно, — тот сдается без особого сопротивления, — Проходы правда находятся под территорией поместья, но логики в их работе нет. Это будто постоянно меняющийся лабиринт, найти вход или выход очень трудно. Не говоря о том, чтобы ориентироваться и ходить только по нужным помещениям. Я даже не знаю под какими частями дома они есть, а под какими нет. Мы… Мы искали эту комнату или другое полезное место часами, но лишь бесполезно блуждали бесконечными коридорами. Зато самой твари днём тут точно не бывает. Скарамучча не спрашивает как они догадались о наличии чего-то под полом или где отыскали проход в загадочные тоннели. Больше его интересует факт того, что сказанное подчеркнуто относилось к другому времени суток. Комнаты появились, ну или стали доступны, только ночью. Ничто не мешает и твари сейчас иметь свободный доступ к коридорам, засесть в которых ранее она не могла. Мерзкий факт. Нужно как можно быстрее обыскать детскую и убираться отсюда. — И как долго нам ждать? — Пока она не уйдёт. — Если ты не заметил, из шкафа вообще-то нихуя не видно. — Зато слышно, так что помолчи. Мудак. Он не спал уже очень долго, опасные дела изматывали, а кофе в меню не входило. Стоило бы проявить побольше уважения такому энтузиазму к исследованиям. На физическое насилие в ограниченном пространстве Муча больше не разменивается, только морщится и прислушивается к капающему звуку. Она что-то выливает наверху и оно стекает сюда или по какой-то причине она изначально льет нечто именно под пол? Он предпочитает не узнавать. Когда хлюпанье наконец стихает, его спина уже чертовски затекла. Тот факт, что Томо приходится не лучше, немного утешает, но оттого выбраться из временного пристанища и выпростаться наконец хочется ничуть не меньше. Однако, открыв дверцу, Скарамучча готов проглотить свои же мысли, забирая жалобы назад. Разумеется, по правилам всех плохих ужастиков, за дверьми их ожидает какая-то ебанина. Пухлое лицо, покрытое мертвенно синими прожилками, застыло в уродливой гримасе страдания. Белесые глаза без зрачков горят отчаянием так ярко, что могли бы прожечь насквозь, а из раскрытого рта густыми струями вытекает чёрная жижа. Повезло, что не соломенная женщина пришла по душу, но неожиданное зрелище заставляет впиться в ладони ногтями, дабы не издать ни звука. Призрачный младенец, утопающий в смоле, тянет в их сторону свои маленькие распухшие руки сквозь бортики детской кроватки, теперь больше похожей на котёл. Первичное удивление отступает и Скарамучча тут же поднимает взгляд на потолок. К лучшему или нет, но свет уже практически угас. Он встречается глазами с Томо и тот согласно кивает в ответ на безмолвное предложение. Если призрак пока безвреден, а хозяйка уже не заметит, то и ждать не резонно. Они выбираются наружу и тут же берутся за поиски. Обыскивать особо нечего. Под кроваткой, под шкафом, ещё раз проверить сам шкаф, не скованные нахождением в нём. И, естественно, сваленные в кучу детские игрушки. Скарамучча надеется, что спички найдутся быстро с таким то скудным списком вариантов. Но надежды не оправдываются, потому что те не находятся вовсе. Он смотрит на неисчезающего младенца в мерзкой жиже, которого упорно игнорировал, а затем переводит взгляд на лицо своего компаньона. Томо, судя по виду, разделяет не только его догадки, но и чувства. Несчастно морщась, парень сглатывает и подходит ближе к старой деревянной кроватке. Призрак больше не шевелится, только смотрит на них со всей болью умирающего в ужасных муках. — Тебе не кажется, что работа в нашем дуэте разделена не равномерно? — спрашивает Томо, недовольно закатывая рукава. Он в целом прав, но Скарамучча совестью обделён. — Если оно отгрызёт тебе конечности или ещё как ебнет, я дотащу тебя обратно. — Обнадёживает. С неприятным чвакающим звуком его рука опускается в вязкую лужу. Он шипит, будто обожженный, но вся кисть уже исчезает в смоле, погружаясь глубже. Томо только кусает губы, упорно пытаясь нащупать заветный коробок. Скарамучча замечает, как застывший призрак мелко дёргается, вновь приходя в движение. И не дожидаясь дальнейших действий мёртвого ребёнка, он хватает с пола тяжелую куклу, прицельно бросая её прямиком в маленькое распухшее лицо. Кукла по размеру младенцу едва уступает и тот с противным звуком увязает пуще прежнего, путаясь в собственных конечностях. — Быстрее, — торопит он, поднимая ещё несколько пыльных игрушек, кажущихся наиболее тяжелыми. Близость призрака к руке Томо и без того не являлась приятным дополнением, так он ещё и решил вновь ожить. Сколько времени не воруй, избивая младенца его же игрушками, а власти над посмевшим перебирать пальцами в его котле и ложе одновременно не забрать. Реально может руки лишиться. — Я пытаюсь! Томо поспешно запихает вторую руку, теперь даже не потрудившись возиться с рукавами. Лицо его тут же принимает болезненное выражение, но он прокусывает губу до крови и продолжает шевелить руками. Скарамучче кажется, что испачкавшийся рукав жидкость прожигает, постепенно разъедая в ткани дыры. Но младенец наконец разбирается со своими руками и скалится, обнажая ряды нечеловечески острых белоснежных зубов. Скарамучча целит кубиком прямо в его рот, но на сей раз пользы от него немного, призрак даже не вздрагивает. Древко трещит под нажимом его челюсти, превращаясь в щепки. Невидящие глаза зловеще уставились на копошащиеся рядом человеческие конечности. Блядство. Когда рука Томо наконец смыкается на чём-то, его самого уже обхватили вздувшиеся детские ладони. Оно весело смеется, сверкая готовыми сомкнуться на тёплой плоти зубами даже в темноте, словно только этого и дожидалось. Скарамучча делает нечто очень глупое. Хватать младенцев за шею ему ещё не приходилось, но начинает он с размахом. В самом буквальном смысле слова, выдёргивая его из тягучей темницы, дабы швырнуть в стену. Сделать это оказывается труднее, чем он представлял, поэтому получается неуклюже и лишь отчасти. Но холодный, как и подобает мертвецу, призрак не успевает среагировать. Его зубы клацают в воздухе, так и не сомкнувшись на желанной плоти, и Скарамучча просто отпускает удивительно тяжелое поднятое тельце обратно, оставив попытку кинуть куда подальше. Томо быстро вытаскивает руки и под холодящий кровь детский крик они бросаются к двери. Когда в коридоре слышится знакомый скрежет и скрип половиц, он не может сказать, кто из них кричит «Бежим». Он не запоминает и дороги, которой они следуют. Трухлявый лабиринт действительно не подчиняется логике. Им, заворачивая в один проход за другим, приходится подниматься по длинным лестницам, нырять в сено и перепрыгивать ямы. Но адреналин и осознание, что тварь у них на хвосте, помогают не задумываться и просто бежать дальше. В один момент Томо, разбирающийся в странных коридорах немного лучше, наконец замечает потенциальный выход. Но мир, кажется, издевается. Заветная дверь, ведущая наружу, находится на высоте примерно в полтора метра над землёй. Но ни ступеней, чтобы подняться, ни порога, чтобы зацепиться, нет. Только сама деревянная дверь с тонкой ручкой посреди стены. Будто насмешка. Не выбирайся он этой ночью из больших тупиков, Скарамучча бы выругался. Томо приседает, не дожидаясь других идей. — Залезай мне на плечи, — говорит он и Скарамучча не спорит. Это, пожалуй, самый простой вариант. Проблема лишь в несмолкающем шуме за поворотом и том, успеют ли они. Он почти цепляется пальцами за чужие длинные волосы в автоматической попытке удержаться, когда Томо выпрямляется. Но сдерживается, держась за голову меж собственных ног с определённой осторожностью. Становиться ещё одной болью своему партнёру сейчас не хочется. Хочется побыстрее закончить их увлекательное рандеву. Поэтому за ручку он дёргает максимально нетерпеливо, стоит только до неё дотянуться. Открыть дверь оказывается не так сложно, а вот перебраться через неё — той ещё задачкой. — Можешь подтолкнуть меня? — Каким образом? — Томо жалуется, но помочь пытается. Пригибает голову и слабо приподнимает его ноги руками, насколько получается. Совсем не грациозно Скарамучча буквально переползает через дверную рамку, хватаясь руками за кривые доски и подтягиваясь. Скрипящий звук за углом становится всё громче. Забравшись наверх, он тут же протягивает напарнику руку. Первым в его ладони оказывается липкий квадратный коробок, ради которого и затевались сегодняшние поиски. Томо же его помощью не пользуется, отходя назад чтобы разбежаться. Скарамучче это кажется глупым, но он отодвигается, освобождая побольше места. Разбежавшись и подпрыгнув, Томо упирается локтями и содействует себе же ногами, отталкиваясь от стены. Он похож на нелепого червяка. Когда за поворотом заметно проступает длинный силуэт, Скарамучча больше не ждет и попросту втягивает его окончательно внутрь, крепко взяв за плечи. И только за закрытой дверью на него накатывает вся усталость. Неспособный отдышаться после продолжительного побега, он измотано оглядывает помещение. Каким-то образом они вернулись на кухню, а только что пересечённая дверь исчезла без следа. Он даже не пытается понять откуда, собственно, они вышли. Обессиленно опирается о чужое плечо и, тяжело дыша, смотрит как Томо медленно сжимает и разжимает кулаки. Получается у него слабовато, внешне ничем не отличающиеся от обычного руки работают будто деревянные. Теперь ясно почему он предпочёл отказаться от самого простого способа забраться наверх. Последствия чёрной жижи не проходили так быстро. — Как это было? — тихо спрашивает он и Томо усмехается. — Как засунуть руки в кипящую смолу. Скарамучча хмыкает. Повезло, что всеми эффектами имитируемой кипящей смолы призрачная жидкость не обладала. Он переводит взор на коробку спичек в собственной ладони и всё же открывает добытый такими трудами «артефакт». Конечно же, коробка практически пуста. Спичка в ней только одна. Томо хмурится, явственно размышляя как же им делить находку. Скарамучча же закрывает коробок обратно и легко кидает его в неповоротливые руки. — Забирай. Томо непонимающе смотрит на него с немым вопросом в красных глазах. Скарамучча раньше и не замечал, насколько яркими они были. — Теперь ты у меня в долгу, — говорит он — И обязан убедиться, что я выйду отсюда живым. Непонимание на юношеском лице превращается в недоверие, а затем и вовсе раскалывается смехом. «Хорошо», — соглашается он мягко на нереалистичное условие. Они негромко переговариваются, опираясь друг на друга плечами, и Скарамучча усмехается про себя удивительному успеху. Страннее некуда, но этой длинной ночью они действительно стали товарищами. Ещё бы теперь подняться на ноги и добраться до кровати.

***

Завтрак накрыт на шестерых. По его окончании Скарамучча кратко снабжает Чайльда основными инструкциями и возвращается в кровать. Участь женщины, давшей ему неплохое количество информации, очевидна и ожидаема. И вместо того чтобы сразу же отправиться посмотреть на труп Маргариты, он предпочитает в кои-то веки выспаться. Просыпает он почти весь день, встав незадолго до ужина. На пустой Чайльдовой кровати обнаруживается его толстовка, которую Муча успел окрестить печально утерянной. Гадать который дурак за ней сходил и оставил так, чтобы ненароком не разбудить, не приходится. Никто больше и не знал, где она находилась. Чайльду, нашедшемуся во второй комнате за непринуждённой односторонней беседой с ребёнком, стоило бы поучиться у его тайного напарника. От соседа он и узнает состояние нового тела, отказавшись посещать четвертую комнату лично. По его словам, труп выглядел ещё хуже, чем предыдущие. С женщины будто живьем содрали кожу. Оставшаяся обнаженной плоть смиренно лежала на полу, примерно сложив руки на груди. Только явные следы борьбы показывали, что постигшая Маргариту смерть не стала мирной. Но, что иронично, никаких других повреждений, помимо нехватки кожи, на теле не было. Равно как признаков нанесённых соломенной женщине увечий и крови в других частях комнаты. Словно сопротивление изначально не имело смысла ни для одной из сторон. Казалось, Маргарита лишь тянула время, пока не приняла подобающий конец, осознав его неизбежность. Было ли подобающим умереть от боли, когда с тебя сдирают кожу? Было ли это смирением или всё же глубоким отчаянием? Никто сказать не мог. Никто не знал, что на самом деле происходило ночью во втором крыле. Единственное, что Скарамучча знал наверняка — он исполнил её последнюю просьбу и не потерял подаренное время. — Ты уверен, что это сработает? — спрашивает Чайльд, собираясь в столовую. Ужин скоро должен был начаться. — Более или менее. Сосед смотрит на него пристально, будто пытаясь понять принцип работы его мозга. Скарамучча только закатывает глаза и самолично выталкивает выбранного судьбой напарника из комнаты. От идеи наведаться в хозяйские покои он отказываться не планировал. Если Томо выбрался оттуда целым ещё вчера, не имея ни малейшего понятия когда законные обитатели могут вернуться, то его стратегию можно считать весьма безопасной. Чайльд, сжато введенный в курс дела ещё утром, убедится чтобы хозяева не нагрянули неожиданно и даст ему время осмотреться. Может быть, в непредвиденной ситуации ему на помощь придёт и кое-кто ещё. Но в любом случае, оставалось только одно место, где Муча обязан был побывать. Выждав ещё немного, Скарамучча наконец покидает свою комнату и подходит к двери, помеченной табличкой с буквой «С». По ощущениям этот момент похож на перевёрнутое с ног на голову дежавю. Если ночью он пробирался в столовую, боясь открывшейся двери за спиной, то сейчас всё казалось отзеркаленным. Посреди дня он пытался пробраться в самое логово неигровых персонажей и монстров, опасаясь людей и скрипа ворот позади. Забавно складывается. Выдыхая, он тянет за ручку таинственной двери. Та, в отличии от всех остальных, поддается совершенно бесшумно. И Скарамучча быстро шагает внутрь, прикрывая её за собой. Комната внутри не отвечает ни одной из его фантазий. Она ожидаемо больше гостевых и из-за отсутствия окон освещает её желтоватый свет ламп на тумбочках. Но ни жуткого склада тел, ни ткацкого станка, ни стандартного служебного помещения он не находит. Большая двуспальная кровать, шкафы с книгами, портрет гармоничной семейной пары на стене и груда всевозможного старого хлама, разбросанного по всей комнате. Скарамучча предполагает, что вчера Томо только и занимался, что осторожно перебирал все эти вещи в поисках чего-либо полезного. И раз уж ничего не отыскал, звание хлама им весьма подходит. Вместо того, чтобы тратить внимание на каждую мелочь, он начинает обыск с кровати. Среди многочисленных подушек и аккуратных простыней ничего не находится, под кроватью же отыскивается несколько соломинок. Полочки прикроватных тумбочек ничем интересным тоже не хвастаются, но на полу у одной из них он находит слабый чёрный росчерк. Не наблюдай он прошлой ночью за этой самой жидкостью, то даже не обратил бы внимания, настолько он кажется старым и незаметным. За картиной ничего не спрятано, но Скарамучча подмечает, как хозяева всеми усилиями стирают существование дочери. Ничто не указывает на наличие у супругов детей совсем. Следующим пунктом в списке становятся книжные шкафы, тянущиеся вдоль стен. В фильме стоит лишь случайно найти нужную книжку, потянуть и откроется тайный проход. Там он бы нашёл все ответы. Увы, так легко не выходит. Для начала, на книжных шкафах находятся не только книги. Хозяева не отказывали себе в любви забивать пространство и здесь. Ожерелья и браслеты, глиняные статуэтки и копилка, порванный ловец снов и газетные вырезки. Хаотично разбросанные по полочкам вещи плотными слоями накладывались друг на друга, бесконечно путая любую скрытую логику размещения. Но Скарамучча упрямо перебирал каждую из них, даже встряхивал вынутые книги, проверяя на наличие оставленных внутри предметов. Но ничего из обнаруженного всё так же не казалось достаточно важным. Когда он вытаскивает из самого угла обычную металлическую пластинку, это всё уже похоже на шутку. Разве все разгадки не должны прятаться в этой комнате? Так почему он не в силах найти ни одной подсказки? Тайная комната, на которую он рассчитывал, не обнаружив ткацкого станка, тоже не подавала признаки существования. Возможно, так же, как с лабиринтом под полом, оно работает только по ночам? Но хозяева не уходят никогда, кроме времени ужина. Скарамучча вертит в руках металлическую пластинку, размышляя. Она была единственным предметом, по сравнению с остальными действительно соответствующим категории сокрытого. Кто-то запихнул её так глубоко в угол между самыми тяжелыми книгами, будто размещал на ней табличку с большой надписью «спрятано». Однако, каков смысл? Минутку. Табличка. Скарамучча уже неоднократно видел такие пластинки. Тоньше раза в два, выделялись они всегда только вырезанными на них символами — числами от 1 до 5 и единственной буквой. Ну конечно, ещё одна комната существовала. Второе крыло всегда было странно неравномерно, но они считали причиной тому то, какой большой и полной секретов сделали комнату хозяев. Только попав внутрь он понял, что таковой она не являлась и тут же предположил, что написанное Маргаритой «Тайная» всё же относилось к комнате. Скарамучча с силой ударяет подобранным на полу молотком по боковой стороне найденной пластинки. Что, если открывалась она не тайным рычагом, особой комбинацией прожатых досок или волшебным ключом? Что, если она и не была заперта? Он бьет раз за разом, про себя надеясь, что шумоизоляция тут достаточно хороша. Что, если она самым банальным образом лишь была спрятана? Наконец металл расходится ровной линией посередине. Разводя две идентичные по размеру части, он подтверждает свою догадку. На одной из половинок чётко вытесано число 6. Ненужную пластинку Скарамучча пихает туда же, откуда и взял, а вот новенькую табличку оставляет себе. А затем нелепо тычет ею в каждую выемку меж досок на стенах, будто впервые учится пользоваться карточкой на кассовом аппарате. Что, к сожалению, магическим образом не срабатывает. Проверив уже все четыре стены, он на всякий случай прикладывает её к полу в том месте, где прежде отыскал небольшой чёрный развод. Необъяснимо, но новая стратегия воспринимать пол в качестве очередной стены, оказывается верной. Нелогично, но деревянная дверь появляется на обычной стене рядом с местом, где он использовал табличку. Чтобы добраться до неё приходится передвинуть тумбочку и Скарамучча питает очень большие надежды на свою память и ощущение времени, открывая новоявленную дверь. Тайная комната соответствует части его представлений. Она больше, чем теоретически должна быть, темна и сильно напоминает о комнате соломенной женщины под складом. На полу шевелятся знакомые живые нити, а в воздухе стоит всё тот же запах гнили. Только кровь и куски человечины отсутствуют. Вместо них в центре стоит столь долго всеми искомый станок. Кривым кругом его окружают низкие табуретки с неизвестными Скарамучче инструментами. Среди всех он узнает только веретёна и, вероятно, какую-то прядильную машину рядом с ними. Но, к собственному ужасу, он узнает и полотно в процессе работы. Такие же, уже завершенные, он успел увидеть ночью. Совсем свежая человеческая кожа неправильно кажется ещё тёплой. Кривыми стежками к ней приделаны подобно крыльям бабочки большие мужские пальцы с засохшей кровью под ногтями. Грязной рекой вниз стекают, смешиваясь, волосы разных цветов и длины. Горным хребтом служит пара ушей, а в качестве солнца над ними выступает потерявший блеск жизни глаз. В последний раз, когда он видел эти глаза, они робко смотрели на него из-за стекол круглых очков. В последний раз, когда он касался этой кожи, она была изувечена болезненными порезами, но и правда тёплой. Он больше не чувствует тошноты от столь мерзкой картины, лишь горечь осознания. Полотно ещё не закончено. Не хватает, как минимум, ещё одного источника рабочих материалов. На противоположном конце комнаты он замечает чёрную железную дверь с бронзовым замком. Действительно, ключ оказывается не там, где они думали. За остатками знакомых ему людей Скарамучча без ощутимой радости отыскал саму дверь. Он прячет табличку под одежду, прибирает следы собственного присутствия и тихо покидает хозяйскую комнату, не заметив на себе пустого взгляда из-за угла. Он проводит остаток дня в собственной комнатушке и много думает. Вспоминает прошедшие события и обретённые знания раз за разом, прокручивает теории в голове одна за другой. Но, когда посреди ночи Томо скрытно заявляется на его порог, так и не может сказать ничего дельного. Он лишь пропускает визитёра в комнату, внимательно следя, чтобы Чайльд не проснулся. Глухое «Я нашёл дверь» слетает с губ не до конца, потому что Томо говорит сам. — Я знаю где ключ.