За Дверью

Темнота, её извечный спутник, вновь отдает переливом голосов. Робкий шёпот секретов за стенами, змеиное копошение в соседнем крыле, жалобный детский плач из-под земли, негромкие шаги маленьких ножек и даже ровное биение сердца в чужой груди. Лишённая зрения, Глория в основном воспринимала реальность на слух. Он у неё всегда был крайне чуток, но только за дверью она слышала так много. Сперва многослойная какофония разрывала голову на части и лишь мешала. Первую дверь она пережила благодаря счастливой случайности и работе всех участников в группе. Затем, когда её попыталась завербовать крупная организация, с обретённой от них информацией пришло осознание собственного превосходства. В обычной жизни не способная толком противостоять другим, за дверью она впервые ощутила власть держать свою жизнь в руках. Перед лицом смертельных миров все становились равны. Богачка, способная купить даже новое тело, извращенец, пользующийся всеми возможностями добраться до беззащитного, и нахальный задира, не знавший тягот слабых. Никто из них не мог избежать злого рока судьбы. Глория же была умна. Во второй своей двери она стала единственной выжившей. Лишь чтобы, теряя разум, горько смеяться дьявольской иронии. Клочок бумаги, который она неспособна прочитать, казался жестокой насмешкой. Упиваться мнимым контролем оказалось так жалко. Окрыление от надежды на будущее обратилось удушающими слезами понимания. Она не была исключением. В третьей двери, стерев с рук кровь, она решила быть хорошим человеком. Улыбаясь, делилась знаниями. Не торопясь, позволяла другим взять первенство и успех. Спокойно гладила случайно встреченного ребёнка по голове. Девочка, более не желавшая жизни, стала её глазами. И непобедимая темнота мира казалась немного мягче. — Значит, нам нужен ещё один мертвец. Цици, судя по всему, неуверенно кивает. Малышка талантливо выполняла любую команду. Скрытно следила за другими «игроками», проверяла некоторые из её теорий и старательно докладывала обо всём. Говорила она не слишком складно, но Глория её ценила. Если получится, она даже хотела бы отыскать её в реальности и продолжить этот невесёлый путь вместе. Сегодня Цици вслед за Дзуши, будто призрак, пробралась в шестую комнату. Как у неё получилось остаться незамеченной Глория не подозревала и не слишком интересовалась. По звукам за стеной она заподозрила местонахождение скрытого помещения в первый же день. Когда остальные распределяли жилые комнаты, она выбирала очень обдуманно и в итоге не прогадала. Первые жертвы — соседи тайной жительницы из шестого гостевого номера. После них не стало и других обитателей того же крыла. Значит, следуя закономерности, следующим в труп должен обратиться кто-то из первой или третьей комнаты. Зависит от того, станет ли монстр двигаться по кругу или по двум разными линиям, исходящим от хозяйской спальни. Вполне возможно, порядок обязательным и вовсе не являлся. Однако любые закономерности задверных миров неизменно стоит принимать во внимание. Описанная Цици обстановка комнаты неизбежно наводила её на единственную мысль. Дверь не откроется, пока гобелен не сочтётся законченным. Пока не умрёт по меньшей мере половина изначального состава прибывших. Что делало усилия мальчишек за стеной весьма занятными. Нашедший дверь не подозревал о возможных невыполненных условиях. Она не упоминала о подобных случаях. Второй, скорее всего, знал. Однако сам он до Двери не добрался и без пересказанных союзником деталей не догадается, что шагает в ловушку. Так, отыщи они всё же ключ, то только сыграют другим на руку. Носитель ключа автоматически превращается в первостепенную цель для всех задверных тварей. Добыв его, не носи с собой долго, а поспеши открыть Дверь. Но что, если открыть её ещё нельзя? Насколько удачливым окажется этот Томо? Заполучить последнее обязательное мёртвое тело и ключ разом, ничего не предпринимая, заманчиво. Но пользы от становления первым вышедшим для неё нет. Поэтому, как хороший человек, она единожды самоотверженно протянет нуждающимся руку помощи. — Подсоби им завтра, хорошо? — она проводит пальцами по волосам Цици и на сей раз отчетливо ощущает слабое движение маленькой головы. Девочка вновь согласно кивает. Женщина, к которой она приходит вести переговоры, не спит. Глории становится смешно. Среди шестерых выживших лишь один человек проводит ночь самым надёжным способом, погрузившись в сновидения. До жути беззаботный новичок, которого отдать в жертву совсем не сложно. Но избирать жертвенного агнца нужно обдуманно. Будет ли одного достаточно? Пусть темнота никогда не улыбнётся ей благодарностью, но беспощадная судьба порой тоже бывает щедра. Хорошие люди никогда не будут хорошими для всех.

***

Для обмена важными сведениями они пользуются способом Маргариты. В основном потому, что Чайльд спит буквально в нескольких шагах и, проснись он от их перешептываний, было бы неловко. Это глупо, но тайный союз при живом напарнике (хотя Скарамучча лично его не выбирал) рядом ощущается подобно своеобразной измене. Второй причиной становится то, что женщина пока что ни в чём не ошиблась. Пусть предназначение огня он ещё не выяснил, но информация в целом оказалась полезной. И раз уж она избегала произносить ключевые слова в голос, для этого наверняка была причина. «Комната с полотном», — он быстро показывает добытую табличку и тут же прячет назад. Медленно выводить целые предложения по одной букве на открытой ладони неудобно, но сразу же отказаться от собственной идеи он не может. «Незакончено» и «Дверь» заставляют Томо хмурить брови. Скарамучча не до конца понимает зачем делает это. Зачем устраивать ночные собрания? Зачем сразу делиться находками? Зачем так заметно проявлять доверие? Будто одной ночи совместных приключений хватает, чтобы закрепить надёжное партнёрство. Будто одного тихого обещания достаточно, чтобы поверить. — Она там. Томо кивает, легко подхватывая разбросанные мысли. Он попросту указывает на его карман, в котором раньше пряталась табличка до того, как попасть уже под толстовку. — Вход только один? Скарамучча пожимает плечами. Загадочные фокусы сработали только когда он приложил своеобразную ключ-карту к половице, отмеченной смолой. Проверить не было ли таких в коридоре или пятой комнате, дабы избежать надобности похода в обитель жуткой семейки, он ещё не успел. — Проверю днём. Пока считай, что да, — теперь уже он сам нелепо протягивает соучастнику руку ладошкой кверху — Где? Томо пишет очень осторожно, едва давя на кожу. Но разобрать рисунок линий не сложно. Единственное выведенное им слово коротко и понятно. Оттого сбивает с толку носимым смыслом лишь сильней. «Тут». — В смысле? «Под полом». В их комнате неимоверно удачно есть ещё один вход в отрицающий всякую нормальную логику лабиринт? Или они всё ещё необычайно удачливо разместились над очередным важным помещением? И, что более важно, почему? Каким образом он пришёл к выводу, что ключ именно там? Как его достать? Получить достойные объяснения в ответ на свои вопросы секретными посланиями Скарамучча не сможет. Потому всё же отбрасывает привитую легкой паранойей идею, забирая руку и многозначительно встречаясь с Томо глазами. В ответ на безмолвное требование поделиться подробностями Томо наклоняется ближе, дабы вести свой рассказ потише. — Ты не обращал внимания насколько заметно выделена столовая? Странная планировка здания, когда все комнаты идут кругом со столовой в центре. Единственное помещение за железными воротами и единственное место в этом мире, где существует время. Ты говорил, что считал его первой ночью, дожидаясь завтрака, верно? Но, когда ориентир в семь утра вне контекста, и помимо того времени, что ты проводишь в самой столовой, оно полностью опирается на внутренние ощущения и назвать точный час невозможно. Технически это был квадрат, а не круг. И Скарамучча не улавливает, как столовая связана с его комнатой. Но, начатые издалека, слова имели смысл. С самого начала этот мир казался ему искусственным и словно странно застывшим. Нельзя было сказать, что он заморожен в едином моменте, но и движение времени практически не ощущалось. Пустое небо, отсутствие ветра или теней, не было даже часов. У них была ночь, был день. Отдающие чем-то неправильным между ребрами. Все ориентиры будто подтёрли, разрешая времени течь только по определённым правилам. — А всё потому, что в столовой находится ключевая подсказка к устройству этого места. Календари. Таблички на дверях обозначают не номера комнат, а дни. «1», «2», «3», «4», «5», «6» и «С», она же Суббота. Точнее, Саббатум. Помнишь, как хозяйка настояла, что ждёт десятерых гостей? С ними жильцов в поместье становилось двенадцать. Столько же существует полотен — 11, которых мы нашли в лабиринте, и последнее в процессе работы. В столовой из всего разнообразия есть ровно двенадцать календарей на латыни. И по этой версии неделя начинается с Воскресенья, а все оставшиеся дни, помимо выходных, обозначаются числами. Но почему-то вместо «Д» от «Доминика» или хотя бы «В» от «Воскресенье» на табличке разместили единицу. — Давай ближе к делу. — В нумерологии единица отвечает за духовную силу и правильность суждений, а ещё идеально подходит к нашему числу двенадцать, являющим собой символ истины и мирового порядка. Двенадцать месяцев становят один год. Двенадцать живых и один умерший. На циферблате часов двенадцать секторов, а первый день недели начинает цикл. К тому же мы ведь видели её первое воплощение под хозяйской комнатой, обозначающей его конец. Первое воплощение. Ну конечно. Соломенная женщина и ребёнок, утопленный в кипящей смоле были единой сущностью. Дочь, проклятая матерью ещё в чреве, обратилась потусторонней силой. Время не просто было странным. Его намеренно сломали. Только в безвременье она существовала сразу в двух своих обличиях. Они словно попали в мешок, где держали кота Шредингера. Была ли дочь давно мертва или жива, выйдя за предел человеческого? Или оба варианта одновременно? Каждую ночь она умирала от материнских рук и в тот же час правила всем поселением, свободная создавать свои полотна. — Мы считали, что нечто, благодаря чему она влияет на время, должно быть спрятано под половицами первой комнаты, но одна деталь меня беспокоила. Цикл недели, идущий кругом, обязан быть запущен и замкнут. Но по нумерации комнаты размещены неправильно и идут двумя разными линиями. Тогда я задумался — если у шестой комнаты нет таблички вовсе, насколько они могут быть достоверны. Могло ли случиться так, что две таблички поменяли местами? Никто из них физически не мог дотянуться и снять таблички над комнатами, чтобы проверить можно ли их двигать и переносить. Но Скарамучча нашёл недостающее доказательство. Дабы воссоздать правильный круг (хотя это всё ещё был квадрат, но ладно) достаточно было переместить всего два числа. В результате нехитрого воображаемого действия комната под номером «1» на самом деле становилась третьей. Настоящим началом же, Воскресеньем, всё это время была худшая комната с числом «3» на двери. Эта самая комната. Скарамучча мог только поражаться своей удаче. Раскрыл Томо явно не всё. К примеру, откуда они с Рэйвен догадались искать именно под полом или почему он был настолько убеждён в правдивости своих догадок. На что ушло проведённое им в хозяйской комнате время, если табличка, открывающая тайную комнату, осталась ненайденной? Или как он пришёл к поиску тех самых спичек, создавших их небольшую команду? Скарамучче, признаться, было плевать. Знать всё он не стремился, а в нужном уже разобрался. Укладываясь в постель он искренне надеется на одну спокойную ночь. Днём их ждало очень много работы.

***

Как ни странно, ночь действительно проходит относительно мирно. Во время завтрака он обнаруживает, что прошедшей ночью никто не умер. Удивительно, но их по прежнему шестеро. Было ли это долгожданной передышкой или затишьем перед бурей гадать не хотелось. Скарамучча собирался выбраться отсюда до того, как явится возможность узнать. Он задается многими вопросами о своих жизненных выборах, когда Чайльд во второе крыло притаскивает с собой Цици. — Она хотела провести время со мной! Разве мог я отказать ребёнку? Не только мог, но и должен. Что в инструкции постоять на страже звучит похоже на приглашение привести как можно больше народу? Скарамучча смотрит на беззаботную улыбку помощника и попросту сдаётся. Он уже так близок к успеху, что усиленно удерживать все тайны до единой от остальных становится глупым. Если всё пройдёт хорошо, они уйдут сегодня же днём и никаких больше трупов. Не так уж и сложно. Пятая комната встречает их неприятным запахом. Но после неоднократного столкновения с прелестными ароматами соломенной женщины, только начинающие разлагаться трупы пахнут уже не так отталкивающе. Скарамучча игнорирует два тела на полу, спрятанные под их же простынями, и принимается внимательно осматривать половицы. В первую очередь те, что находятся у стены по соседству с пристанищем ткачихи, а затем и вовсе все, что есть. Безуспешно. Даже самого незаметного смоляного следа не находится. Скрытно он всё же пытается приложить тонкую пластинку к интуитивно выбранной доске, но и это не приносит результатов. Блядство. Муча, ни на что особо не рассчитывая, оставляет Чайльда обыскивать коридор, кратко описав искомое, и спешит на встречу с другим союзником. На всякий случай проверить стоит, но скорее всего просто через коридор пройти не получится. Томо ждёт его у комнаты, как и договаривались. В руках у него оказывается лом, на вид настолько заржавевший, что скорее сам развалится, чем выполнит свою работу. — Где ты его достал? — легко становится первым, что вылетает изо рта. — Рэйвен нашла в проходах. Как твои успехи? Скарамучча отрицательно качает головой. Не было никаких успехов. Вход в шестую комнату, кажется, и правда лишь один — через хозяйскую опочивальню. Чертовски неудобно. Выходит, добраться до заветной двери можно только во время ужина, пока кто-то составляет супругам компанию в столовой. Или неизвестным образом избавиться от хозяев на пути другим способом. — А ты не пытался, ну, использовать её на телах? Скарамучча смотрит на него с отвращением, пропуская в собственную комнату. Если он смирился с загадочной работой таблички в качестве снимающего туман невидимости ключа, это ещё не значит, что замком для него сочтет что угодно. К полу и стенам ещё можно привязать какой-то смысл, но умершие — уже абсурд. Он не настолько отчаялся. — Обычно, когда трупы не исчезают даже спустя день или два, они играют какую-то роль. Никто из неигровых персонажей или монстров ими не воспользовался, значит эту роль они могут играть для нас. — Откуда тебе знать насколько твоё «обычно» достоверно, умник? Ты недалеко от новичков ушел. — Ауч, — он притворно сгибается от словестного удара, при этом неуместно улыбаясь. Скарамучча быстро уяснил, что вторая дверь солидной вовсе не считалась, но Глория даже не заподозрила в Томо неопытности. Вопреки несоответствию практического опыта и знаний, он несомненно не лгал. Первая половица жалобно скрипит, а ржавчина с инструмента сыпется мелкими крошками. Признаться, определить, что поддастся первым непросто. Скарамучче хочется спросить не нашлось ли чего получше для взлома старых досок, чем раритетная железяка, но он молча наблюдает за чужими усилиями. Древко всё же поддается, приподнимаясь, и Муча осторожно отодвигает его, заглядывая под низ. В темноте и пыли не находится ничего. Ни ключей, ни подземных помещений, ни жутких чудищ. Половица возвращается на место и Томо принимается за следующую. Она поддается уже быстрее, но результат всё так же неутешителен. — Сходи проверь, — предлагает ему партнёр, оценивая не то размер предстоящей работы, не то собственную везучесть. По хорошему, Скарамучче бы его послать и остаться внимательно следить за процессом. Нечего издеваться над и без того вкусившими незавидной участи людьми. Но терять ему нечего, вдруг сработает. Чайльд, ожидаемо, ничего не находит. Коридор абсолютно чист. Только двое разновозрастных детей теперь сидят на полу, его дожидаясь. Скарамучча проходит в комнату, невзначай махнув им рукой в знак того, что заходить следом нет нужды. Приподнимая ближайшую запятнанную простыню он не может избежать мрачного выражения, проступившего на лице. Труп Тимея сегодня ничем не отличается от того, как он выглядел в первый день. Может, он и не разбирается с какой скоростью начинается и происходит разложение, но хотя бы небольшие изменения несомненно должны были проявиться. Время действительно работает в полном разладе. Впервые небольшая металлическая пластинка ощущается обжигающей в его руках, когда соприкасается с бездыханной грудью. Засохшая меж осколков шейных позвонков и кусков мяса кровь бурлит от этого прикосновения сразу же. Ужасные пузыри лопаются и окрашиваются в чёрный, а жар ширится всем телом. Вскоре Скарамучча не может больше удерживать табличку, когда жар на кончиках пальцев перестает быть эфемерным. Тимей кипит изнутри. Кости его под этой температурой размягчаются, а кожа сморщивается. Теряя первичную форму, они смешиваются с чёрной жидкостью. Вина колет его тонкой иглой, когда она растекается дальше и поглощает второе тело заодно. Когда табличка всё же чернеет тоже, Скарамучча тихо сглатывает. Останки умершего становятся знакомой смолой. И когда металл безвозвратно растворяется в ней, жижа движется. Подобно виноградной лозе, она обвивает ближайшую стену. Тонкими побегами тянется всё выше и шире, пока не расползается большой темной кляксой. Из-под мерзкой шевелящейся жидкости всплывает знакомая деревянная дверь. На сей раз она соответствует всем остальным. На тонкой металлической табличке чётко красуется номер комнаты. Шестёрка, которой так долго не хватало. Томо оказался прав. Скарамучча говорит ему это прямо, поспешно вернувшись к себе. — Теперь никому не придётся оставаться позади, чтобы задержать хозяев, — говорит тот невпопад, заметив выражение его лица. Это глупо и совсем не утешительно. Скарамучче не было дела до того, как выберутся остальные после них. Он не играл в добряка и не тратил эмоции на излишнюю жалостливость. Просто ощущение перешагивания через жизни других ради собственного выживания в тот миг казалось особо чётким и мерзким. Он уже не просто пассивно ожидал чьей-то смерти со стороны, а буквально пользовался ею опосля. — Не важно, — выдыхает он, отбрасывая неприятные размышления подальше. Если он способен ощутить вину перед мертвецом из-за подобного, значит вполне человечен, верно? Нечего вдруг начинать мучать себя моралью. Они разбирают половицы долго. Настолько, что Скарамучча практически перестает верить в ещё недавно убедительную теорию. Передвигают тумбочки и кровати, чтобы проверить везде. Ничего не обнаружив, терпеливо возвращают всё на законные места. И когда древний лом кажется совсем изогнутым, Томо склоняется над новоявленной дырой, на сей раз просовывая внутрь руку. Половица под кроватью Чайльда действительно нечто прячет. Вся возня наконец приносит плоды, когда он вытаскивает из-под пола тряпичную куклу. Кривая и безобразная она создана точно по образу соломенной женщины. Только плохо нарисованное лицо ещё напоминает человеческое. Но оттого неаккуратные и неестественные линии наводят лишь больше жути. Томо откладывает куклу и достает из кармана ещё более потёртого, чем раньше, пальто небольшую картонную коробочку. Нервно кусает и без того искусанные губы и вновь возвращается к своим карманам. В считанные секунды скомканная бумажка оказывается вжата в руку Скарамуччи. — Я не уверен, что произойдёт дальше, — выдыхает Томо негромко, отпуская резко схваченную ладонь и совсем сбивая с толку, — Но я пообещал, так что… В общем, когда вернёшься в реальность, отыщи кого-то из них. Скарамучча кивает, заторможено улавливая смысл его слов и действий, а затем прячет листок в карман, не разворачивая. Сейчас загадочные записки ему никак не помогут. Томо улыбается ему с облегчением. Каков чудак. Единственная спичка легко загорается после первого же росчерка о коробок. Маленький робкий огонёк потухнет без труда, стоит лишь подуть. Но от взгляда на яркое пламя сердце необъяснимо заходится в груди. Инстинкты его кричат о весомости этой крохотной искры. Будто в своём жаре она способна поглотить весь искусственный, словно вылепленный из пластилина или вытканный цветными нитями, мир. Когда пламя соприкасается с кукольными лохмотьями, он не может отвести глаз. Тканевая фигурка сгорает, неизбежно пожираемая огнём, и осыпается пеплом. И с её кончиной среди пепла виднеется слабый блеск. Бронзовый ключ в руках Томо совсем обычный. Однако в тот миг он кажется ослепительнее пламени. Всё здание сотрясает оглушительный крик. С каждой последующей секундой женский голос становится всё выше и всё дальше от человеческого. Когда звук становится совсем невыносимым и изломанным, к нему присоединяется другой крик. Томо поступил весьма разумно, передав призванную помочь подсказку перед тем, как сжигать миниатюрную версию соломенной женщины. Дальше происходит пиздец.

***

— Лгунья! Лгунья! — Мамочка… — Скорее! — А-а-а-а-а… — Дорогие гости, куда же вы? Многочисленные голоса смешиваются под пеленой непрерывающегося шума. Часть из них Скарамучча различает, часть не может разобрать, а часть и вовсе не принадлежит человеческим существам. Сквозь проступающие в полу дыры тянутся бесчисленные руки, а по стенам грязными подтёками стекает смешанная с кровью смола. Призраки одной единственной не рождённой дочери принимают разные обличия. У них разный возраст и внешность, одни выглядят совсем как живые, другие — искажённые чудовища. Среди многочисленных вариаций не хватает только одной. Он бежит в пятую комнату следом за Томо, краем глаза замечая сотканный нитями кокон размером с человека, прибитый веретёнами к дверям столовой. Он шевелится и, кажется, что-то кричит. Но в абсолютной какофонии становится трудно разобрать даже собственные мысли. В какой-то момент он спотыкается. Вернее, маленькая детская рука дёргает его за штанину. — Цици… — что бы она не говорила своим слабым голоском, Скарамучча различает только её же имя. Времени думать у него нет, но ребёнка подхватывает на руки вовремя подоспевший Чайльд. Обладая относительно неплохими инстинктами он догадывается бежать за ними без лишних вопросов и промедлений. Расположенная среди липкой кляксы дверь в шестую комнату уже открыта на распашку. Первым через порог перепрыгивает Томо с зажатым в руке ключом, а за ним влетает уже Скарамучча. Стоит только оказаться внутри и все звуки, царящие снаружи, исчезают. Будто отделённые незримым барьером они оборачиваются тишиной слишком внезапно. Скарамучче даже кажется, что от разрывающего голову шума он действительно оглох. Но в опровержение этих мыслей он отчётливо слышит лишенный эмоций голос за спиной. — Нельзя… Чайльд хороший… Детский лепет не завоёвывает его внимания. У станка Скарамучча замечает ещё одну знакомую фигуру. Рэйвен, растрёпанная и тяжело дышащая, пытается приклеить к полотну измазанные смолой волосы. Но безобразная картина словно извивается у неё под пальцами, не желая быть завершённой таким способом. — Нет… Живые не подходят… Женщина оборачивается на сказанные девочкой слова и громко матерится. Рэйвен выглядит так, будто только-только с кем-то подралась. Она быстро скользит взглядом по их группе, останавливаясь на бронзе в руке Томо. А затем с силой припечатывает клок выдранных волос к полотну. Выглядит ещё более неаккуратно, чем вся работа до этого, и явно отвалится в любой момент. — Значит, подождём. Даже если эта сучка успеет выпутаться и прибежать сюда, теперь она всё равно станет первой целью. Задумываться о ком она нелестно отзывается нет нужды, из шести выживших собралось их тут пятеро. Значит, дёргающимся изнутри коконом каким-то образом оказалась Глория. — Нельзя… Глория хорошая… Рэйвен на это утверждение отвечает смешком и наверняка собирается высказать что-то язвительное. Да не успевает. С треском лениво извивавшиеся ранее нити вспарывают пол совсем рядом, заставляя женщину отскочить, дабы не провалиться в рваную дыру. «Какого?» и «Нельзя…» с двух сторон смешиваются в единый звук, когда перед Томо открывает пасть вторая дыра. Только проделывают её не относительно мирные ниточки, а длинные ногти. Последнее обличие соломенной женщины предстаёт перед ними во всей своей красе. Если первой ночью она казалась Скарамучче ужасающей и безобразной, то сейчас он не способен подобрать подходящего эпитета. Тварь выглядит ещё хуже, чем раньше. Её расплавленная желтая кожа опадает комками, обнажая ещё больше костей неправильной формы. Омерзительные белки глаз, плавающие в наполненных чёрной жидкостью глазницах, опасно налились кровью. Лохмотья, прячущие тонюсенькое тело, потемнели от крови и пепла. А подобные лезвиям острые зубы удлинились, делая и без того неподвластную пониманию челюсть ещё более искаженной. Изо рта этого, расплывшегося в сумасшедшей усмешке, слюной капает уже самая настоящая кипящая смола. Коснувшись дерева, вязкие капли её тихо шипят, прожигая глубокие следы. Но худшим отличием нынешней встречи становится отсутствие у неё былого намерения подождать. Она бросается на небольшую группу сразу же, заставляя отпрянуть в разные стороны, цепляясь за свои жизни. Скарамучча и Чайльд, уклонившиеся влево, счастливо получают возможность бежать к двери. Так они и делают, следуя заложенному в каждом человеке инстинкту. Пытаются спастись. Но маленькая девочка упирается, освобождаясь из надёжно её удерживающих рук. — Нет… Томо тоже хороший… Только тогда Скарамучча замечает, что даёт им возможность сбежать. Тварь нацелилась на определённую жертву. Всё происходит быстро. Женщина сбила его с ног, но Томо успевает перекатится на бок за миг до того, как челюсть её прокусывает шею. Зубы щелкают, сжимаясь на половицах и вырывая их без малейшего сопротивления. Томо пользуется моментом и вонзает так и принесённый с собой старый лом в пол, зацепив спутанные чёрные волосы. Много времени слабая железка не выигрывает, но позволяет ему подняться на ноги. Когти, быстро освободившегося монстра, проезжаются совсем близко к нему, едва не задев ногу и оставляя по себе глубокие следы на полу. Но Рэйвен помогает украсть ещё несколько секунд, прибивая к очередной несчастной доске ткань грязного одеяния острым железным веретеном. Бросок удивительно меток и силён. Когда соломенная женщина выдирает прибитый клочок, преследуя свою цель дальше в считанные мгновения, она ловко бросает ещё один, метя в глаз. Чудище ревёт. Скарамучча было сам хватается за другое веретено на табурете у станка, вполуха слушая её причитания (— да почему? Она должна была сперва пойти за слепой). Томо почти добегает до них, когда нити опоясывают их носителя ключа, заставляя вновь упасть. Даже малейшая задержка уже была ему непозволительна с неимоверно сильным монстром за спиной. Падение практически отдается в ушах приговором. Острые когти проходят сквозь мягкую плоть, словно нож сквозь масло. — Цици плохая… Убей Цици… Вместо удара тела о землю они слышат тихий голос. Маленький ребёнок выступает вперёд, отталкивая невезучего парня в сторону. Горячая кровь брызгами покрывает юношеское лицо и ткацкий станок. Несколько капель попадают на пол, несколько на вытканное из людей полотно. Вырванное из груди сердце ещё бьется в хватке тонких пальцев. — Цици… подсо… би… Договорить она уже не в силах. Томо, покрытый чужой кровью, выглядит ужасно. — Быстрее! Крик Рэйвен приводит всех в чувство. Пока тварь ещё отвлечена висящим на её руке телом, Скарамучча поспешно хватает Томо за пальто, помогая подняться. Сам Томо тут же бросает свой ключ Чайльду, как единственному добравшемуся до Двери. Тот его успешно ловит и все они срываются на бег. Перепрыгивают мешающиеся под ногами нити и срывают дыхание, двигаясь со скоростью, которую Скарамучча даже не считал возможной. Щелчок открытого замка впереди пересекается с хрустом дерева позади. Скарамучча может только молиться неизвестно кому и продолжать бежать. Монстр за их спинами совсем не мелочится, разрушая собственную обитель лишь чтобы добраться до них. Её шаги становятся всё быстрее, стремительно приближаясь. Спотыкаясь, он ощущает тепло чужой руки и слышит сбитое дыхание последнего оставшегося рядом человека. Влетая в отворённую дверь он чувствует, как убийственные когти, окрашенные свежей кровью, срезают кончики его волос. А затем все звуки мира исчезают. В белоснежном коридоре он одинок.