За Дверью

Пожаловавший домой кукольник широко улыбается. Мужчина обводит всех присутствующих беглым взглядом, на миг задержавшись на их небольшой группе у двери. Он сощуривает глаза, остановившись на грязных отпечатках чётко выделяющихся на куртке Кадзухи, но больше никак интереса к игрокам не проявляет. В поле зрения его вскоре попадает разлёгшаяся на полу кукла. — А вот и моя малышка, — счастливо проговаривает хозяин жилища, нисколько не обеспокоенный царившей в нём обстановкой. Мужчина шагает вперёд, наклоняется и крайне аккуратно поднимает куклу. Бережно разглаживает складочки на её алом платье и, усадив обратно на стол, роется в карманах своей кажущейся безразмерной шубы. Затем, добыв желаемое, принимается над куклой колдовать. Точнее, банально что-то с ней делает, но что именно за широкой спиной не разглядеть. Скарамучча на пробу сжимает удерживающие его руку пальцы в ответ. Заторможенность, вызванная впечатляющим зрелищем распада человека на части, постепенно проходит. Он понимает смысл чужого действия. Кукольник непременно должен был заметить изменения в ландшафте у собственной мастерской, а выставленная напоказ грязная ладонь выдавала виновника с поличным. Сейчас же прятать её в чужом кармане больше не имело смысла. Пока мужчина на них не смотрит Скарамучча вполне может перепрятать руку в собственный. Только Кадзуха почему-то не отпускает. Скарамучча находит это немного странным, но и сам отчего-то убирать руку не спешит. Пялится кукольнику в спину, на периферии восприятия переплетая свои пальцы с пальцами Кадзухи. Потому что так удобнее. Когда за Дверью странное становится обыденностью, ненадолго можно позволить и немного странные мелочи. — Ну вот, моя красавица, ты и готова, — довольный голос мужчины раздаётся всего секунды спустя. Долго со своей драгоценной куклой он не возится. Оборачивается и всё таким же весёлым тоном обращается уже непосредственно к игрокам: — И вы беритесь за работу! Поняли? — Поняли, — отвечает ему один лишь Хэйдзо, — А сколько точно кукол нам нужно доставить, если не секрет? — Ишь молодёжь! Только бы выпытать побольше, да трудиться поменьше. Сколько сделаю, столько и будет. Поняли? Ответом ему служат несколько робких кивков. Мужчина, впрочем, не жалуется. Мягко поглаживает кукольную макушку кончиками пальцев, удовлетворённо хмыкает себе под нос и спокойно уходит. Исчезает так же вольно, как и появляется. Словно очнувшись ото сна со стуком закрывшейся двери, Горо едва ли не вскакивает на месте. Парень спешно перешагивает через перевёрнутый стул и зыбкую горстку белой крошки на полу, приседает рядом с Микой, на чьем лице так и застыло болезненное выражение, и помогает ему подняться. Следом за ним оживают и другие. — Веди его в ванную комнату, — командует Елена, также переключив внимание на пострадавшего. Сам Мика негромко их благодарит, но слова его невольно превращаются в шипение, стоит только сделать неосторожный шаг. Всё же второй ожог, доставшийся ноге, даёт о себе знать. Нилу нервно копошится, мечась взглядом между их небольшой процессией, остатками Хоппкинса и куклой. Юнь Цзинь брезгливо осматривает оставшийся на месте стеклянный глаз, будто размышляет нужно ли его забрать. Хэйдзо же её думы бесцеремонно прерывает, резко наступая на глаз ногой. И прежде, чем кто-либо из их группы поднимает на мужчину шокированный взгляд, из-под его подошвы раздаётся очень характерный звук. Такой, будто лопается надутый из жвачки пузырь. — Фальшивка, — изрекает Хэйдзо. Всего одно небрежно брошенное слово оседает на коже горьким и мрачным пониманием. Завершенная кукла, которую им нужно было отдать некому заказчику, практически не отличалась от своего прежнего обличия. Большие карие глаза, мелкие русые кудряшки и роскошное красное платье, что несомненно изменило свой цвет ещё до загадочных манипуляций кукольника. Единственной деталью, отличающей нужную им готовую куклу от обычной, было дополняющее её образ украшение. Круглая брошь на груди. Брошь, один в один имитирующая остекленевший глаз. Тот самый, что вывалился из глазницы Хоппкинса и единственный не исчез, подобно остальным частям владельца. Безупречный двойник. За исключением того, что фальшивка и оригинал поменялись местами. Кукла, сидевшая на столе всё это время, стала завершённой после смерти человека. — Мы… — Должны поесть, — Хэйдзо не позволяет безостановочно крутящемуся в голове вопросу сорваться с уст. Слабо качает головой и неспешно шагает на кухню. — Сегодня я особо щедр, так что даже приготовлю на четверых. Скарамучча предпочитает расценивать это в качестве отрицательного ответа и беспрепятственно отпускает руку Кадзухи. Хотелось бы сказать, что недавнее зрелище отбило весь аппетит, но они ничего не ели с самого утра и набегались достаточно. Им действительно нужно насытить организм чем-то кроме назойливых и беспокойных мыслей. Скарамучча данный факт принимает, показательно закатывает глаза от невиданной щедрости, разворачивается и стремительно шагает мыть руки. Только мерзкое осознание на подкорке сознания продолжает стучать набатом. Если их предыдущая догадка была верна, кукол должно быть от пяти до семи. Если они не ошиблись, умерших должно быть от пяти до семи. Эфемерное тепло, отпечатавшееся на ладони, преследует его так же стремительно вплоть до распахнутых дверей в ванную. Потому что у них он сталкивается с Микой и встреча эта переключает направление его внимания, подобно внезапно прожатой кнопке на панели управления. Не из-за сочувствия к травмам парня или проснувшемуся совестному интересу к товарищам. А потому что Мика тут же отшатывается от него в ужасе с таким выражением на лице, будто увидел призрака. Скарамучча хмурится. — А, извини… Я просто… Нервы шалят, — присмотревшись к совсем не призрачному недовольному лицу получше, неловко выдаёт паренёк чуть погодя. Голос его звучит так сдавленно и неестественно шершаво, будто у него жутко першит в горле. Скарамучча только бросает взгляд на уже перевязанную шею, как Мика решает ретироваться. Заебись поговорили. Лишь вымыв руки и решив наконец взглянуть в зеркало, он понимает причину (довольно оскорбительного) испуга. За дверью его лицо не слишком уж и отличалось от настоящего, только черты преобразились. Стали мягче и аккуратнее, будто незримая рука некого творца смазала все неровности и осторожно вырезала каждую линию заново. Он всё ещё был красив, только красота эта приобрела несколько новый подтон. Лицо в зеркале легко можно было назвать кукольным. Мика, переживший достаточно моральных и физических потрясений за один лишь последний час, на нервах легко мог решить, что и правда повстречал ожившую куклу ростом с человека. Реакция его Скарамуччу более не удивляла. А вот к Кадзухе у него появился вопрос. Открываешь глаза спросонья, а на тебя пялятся жуткие куклы, поднимаешь взгляд — по потолку ползает кукольная ебанина, поворачиваешь голову — и некто живой с кукольным личиком рядышком. Пиздец же. Хотелось искренне спросить «как ты со мной спишь», но звучало как-то самоуничижительно. А такое не в его стиле. Поэтому отужинав (Хэйдзо действительно щедро сварганил лапши на четверых), переосмыслив парочку теорий и оказавшись в своей крохотной комнате, он этого и не спрашивает. Вопрос его звучит немного иначе: — Что за хуйня? Скарамучча смотрит на знакомую золотую монету, разместившуюся в собственной ладони. Такую же монетку совсем недавно женщина маниакально прижимала к груди, едва не брызгая слюной. Маленький кругляш казался неимоверно редким сокровищем, так что Скарамучча и не рассчитывал, что сумеет хотя бы разглядеть его получше. Кадзуха, вытянувший из кармана две идентичные монетки и тут же вручивший ему одну, считал иначе. — Талисман? Я не уверен, если честно. Не знаю какую именно роль выполняют монеты, но Хэйдзо считает, что лучше держать их при себе. Повезло, что как раз хватило на всех, — говорит он. Вопрос изначально был риторическим, но дополнительные объяснения быстро приводят к новым выводам. Скарамучча сощуривает глаза. — Вы забрались в мастерскую. Кадзуха согласно кивает. Мастерскую, вблизи которой ходить уже небезопасно и в которую им точно было нельзя. — И обокрали кукольника. Второй кивок немного смущённый, но всё ещё утвердительный. Кукольника, потенциально являющегося если не самой опасной местной диковинкой, то одним большим комком смертельных условий и магнитом для тварей точно. Скарамучча почти восхищён. — Пиздец, — глубокомысленно изрекает он. Кадзуха кивает уже механически. Сведения, которыми он делится чуть погодя, легко собирают картину недавних событий. Скарамучча совсем не заметил, но оказывается, владельцы самого первого дома, в который они наведались, хранили монету крайне бережно. Словно дражайшее сокровище. Лучшая имеющаяся коробочка с бархатной подкладкой, тщательное размещение с целью избежать пыли и при том держать на виду, очевидно центральная позиция среди всех пожитков. Ни одна драгоценность, ни одно украшение и никакие другие деньги не удостоились такого обходительного отношения. Но самой любопытной частью по мнению Хэйдзо, было то, что хранимую коробку хозяева как раз открыли перед своим исчезновением. Более того, в окнах каждого опустошенного дома он заметил эту повторяющуюся тенденцию. У всех пропавших жителей имелись одинаковые золотые монетки и на каждой из них находилось меньше всего следов времени относительно других предметов в доме. Будто ровно перед тем, как покинуть жилища, все до единого доставали эти монетки из коробочек, мешочков да других хранилищ. Можно подумать, что золотые монеты притягивали несчастья. Но внимательность Хэйдзо превосходила даже его воровскую сноровку. У некоторых вполне себе целых жителей тоже были монеты. И, что удивительно, каждый из таких вёл себя гораздо спокойнее односельчан. Те, в чьих домах или карманах мужчина замечал футляры подходящие для хранения монетки, были разговорчивее. Словно снедающий других жителей неведомый страх касался их лишь мимолётно. Окончательно догадка о значимости монет подтвердилась в тот момент, когда женщина вне себя бросилась на колени поднимать золотой кругляш. Монеты были особенными. Жители отчаянно жаждали заполучить себе такую, но никогда не пытались забрать те, что остались от покинувших свои жилища. Женщина не знала откуда монету достал Хэйдзо, но наверняка и не подумала, что он выкрал её у ушедших. Ведь никто из жителей не стал бы их трогать. Словно использованные кем-то однажды, они полностью теряли свою ценность. Или, точнее будет сказать, неудачно использованные? Монеты не могли оставаться столь желанными и успокаивающими людей одним своим наличием, исчезай поголовно все, кому уже довелось их достать и для чего-то использовать. Определить откуда монеты могли браться оказалось совсем не сложно. Рассматривая резьбу на золотой поверхности, Скарамучча словно прослеживает путь чужих мыслей. Неумело и коряво, будто пытается нарисовать лицо по памяти. Но по крайней мере часть действий становится ему ясна. На аверсе монеты расположилась неясная ему письменность, но вот на реверсе красовался уже отпечатавшийся под веками образ. Фарфоровая кукла смотрела на него своими бездонными чёрными глазами. — В мастерской нет ни одной собранной куклы, только части. Лица, руки, одежды. Когда мы пробрались внутрь, он работал над глазами. Зрелище, честно говоря, мало напоминало обычное литье стекла или его покраску. Но, что важнее, монеты лежали на виду. Он просто свалил их кучкой на столе с неудачными экземплярами. Ну, Хэйдзо и схватил горстку. Только обломки, валяющиеся рядом, сразу ожили и потянулись за ними. Мы уже активно отступали и я просто отшвырнул их в спешке. Тогда оживать начало всё, а кукольник отвлёкся от работы. Он… В тот момент, когда он обернулся, он перестал быть человеком. А затем они бежали, бежали и бежали. От незавершенных тел из фарфора, собирающихся в нечто цельное и жаждущее вцепиться своими негнущимися конечностями в живую плоть. От ужасающего чудовища, прячущегося за человекоподобной личиной. Возможно, от того, что руководит всем кукольным фестивалем и напевает мёртвым душам колыбельную, изготавливая своё новое кровавое дитя. Скарамучча, не требуя иных объяснений, прячет полученную монету в карман. Он не знает восхищаться ли воровским талантам своего наставника или беспокоиться количеством добытых монет. Он переводит взгляд на двух кровавых дитяток, гордо восседающих в их комнате. У одной из них длинные светлые волосы, у другой — короткие и тёмные. Сам того не ведая, он слово в слово повторяет уже заданный Хэйдзо вопрос: — Кадзуха, какого цвета глаза у кукол? — Красные, — выдыхает тот тихо. — У обеих? Ответом служит тишина, но звучит она в ушах громче любых речей. От подтверждения собственной правоты на языке горчит, но он всё же произносит ещё один вопрос. Возможно, со слабой надеждой, что правота растает подобно исчезнувшему снегу. — Какой цвет видел Хэйдзо? — Зелёный, — Кадзуха на него не смотрит. Словно чувствует, как едко искореняет эту слабую надежду всего одним словом. Скарамучча не был в комнате у Хэйдзо и Юнь Цзинь. Он не знает как точно выглядят их куклы. Но он помнит, что в каждой комнатушке для гостей кукол изначально было по две. Он знает, что за стёклами очков сейчас прячутся узкие зелёные глаза. Они и есть куклы. Все до единого, потенциальные подарки для таинственного заказчика. — Если нам нужно доставить хотя бы пять кукол… — Мы ошиблись, — невольно вырвавшиеся вслух слова Кадзуха прерывает резко. Вскидывает голову и решительно смотрит прямо в глаза, позабыв о лёгкой неловкости, ненадолго повисшей в воздухе. — Неделя — только крайний срок и ничего более. Заведомого количества кукол не существует, нам просто нужно успеть. Если не успеем… Всё либо пойдёт заново, либо твари начнут убивать без разбора. — Мог бы просто сказать, что мы все помрём, чего уж, — Скарамучча хмыкает. Вопреки собственному желанию поверить, он не в силах отбросить закономерный скептицизм и лишь скрещивает руки на груди. — И с чего это вдруг ты так уверен? Требовать обязательной смерти пяти игроков из девяти вполне в духе дверей. Разве нет? — Нет! — Кадзуха морщится, будто от удара. Тон его даже слишком категоричен. Каэдэхара замечает это и сам, делает глубокий вдох, выдыхает и продолжает уже спокойнее: — Подобное требование в итоге лишь завело бы нас в тупик. А тупиков за дверью не существует. К тому же, ты ведь знаешь, все умереть мы не можем. Скарамучча молчит. Почему они окажутся в тупике вполне очевидно, но вот его предполагаемые знания связь ломают. Логичная цепочка в голове складываться не спешит. — Я не имею в виду, что нам остаётся положиться на этот вариант, не подумай, — Кадзуха истолковывает написанное на его лице непонимание неправильно и спешит оправдаться: — Ни меня, ни кого-либо из команды он совершенно не устраивает! — О чём ты блядь? Для того, чтобы найти ключ и дверь им нужно найти заказчика и отдать ему кукол. Они должны успеть сделать это за семь дней. Чтобы кукла была закончена, человек должен умереть. Если им в худшем случае нужно доставлять по кукле в день, выжить изначально могут только двое. И они ничего не могут сделать по этому поводу, коли таковы правила. А если кукол и должно быть доставлено пять, а выжить смогут четверо, они всё ещё способны только ждать новых смертей и надеяться на судьбу. Или решиться на крайние меры от безнадёги. Бессильные и невластные, будто марионетки. Это тупик. И действительно, совсем не в стиле Дверей, изначально побуждающих игроков к поискам. Тут всё ясно, Скарамучча даже относительно легко решает подобному суждению довериться и отпустить одну из особо тревожных мыслей. Но почему все они не могут умереть по истечению конечного срока и что за «этот вариант» он так и не понимает. — Ну, один человек в любом случае не умрёт? — Кадзуха выглядит почти настолько же растерянным, насколько глупо себя чувствует Скарамучча. — Почему? — процеженный сквозь зубы звук негромкий и скомканный. Раздражение не заставляет его просто замолчать, имитируя ожидаемую от него осведомлённость, или злостно рявкнуть. Хотя грубоватый защитный механизм так и требует, встревоженный неприятным ощущением собственной глупости. Однако Скарамучча знает, ему достаточно просто спросить. — Так устроены Двери. И Кадзуха расскажет. Сперва уберёт действующих им обоим на нервы своими липкими взглядами кукол в тумбочку, используя ненужную панамку в качестве своеобразной перчатки. Затем присядет, следуя примеру Скарамуччи, в ожидании умостившемуся на кровати, и попытается подобрать слова поточнее. Тогда слабо улыбнётся только уголками губ и поделится тем, что знает. — Если Двери открывают, из них обязательно должен кто-то выйти. В конце концов, это же «благословение, а не проклятье». Не важно сколько участников может умереть, но по крайней мере один выживет всегда. Знаешь, каким образом? Когда за дверью остаётся последний выживший, для задверных тварей он становится неуязвимым. А дальше уже и не важно сколько времени ему потребуется на решение загадок и поиски ключа, однажды он непременно откроет дверь и вернётся в реальность. Никто, правда, проверять такой вариант не пожелает. В конце концов, где гарантии, что именно ты станешь последним выжившим? Скарамучча вспоминает истошные крики и раскалённую кочергу. Если придерживаться морали, вероятность действительно мала. — Разве кто-то не может убить остальных участников? Избавиться от них по одному, чтобы спихнуть всё на потусторонние силы. Слабая улыбка Кадзухи пропадает, а меж бровей залегает морщинка. Лицо его бледнеет так же, как при неудачной попытке Хоппкинса предполагаемое убийство осуществить. Несколько секунд Каэдэхара молчит, пока не переводит взгляд на испачканные носки их ботинок. — Жертвы вернутся, — говорит он тяжело, будто слова колют горло иглами, — Зная кому мстить, они с особой жестокостью утащат убийцу на тот свет за собой. Лишь услышав до неправильного конкретный ответ на мимолётное допущение, Скарамучча понимает, что новичков в такие подробности посвящать не могут. И, вероятно, не только новичков. Всё, что могло подтолкнуть малодушного человека пересечь последнюю черту морали и окончательно превратить участников во врагов, старались держать при себе. Это он осознал ещё после фразы о неодобрении Кипарисом определённых методов, неоднократно повторяющейся в распечатках. Должен ли Кадзуха знать что-то дальше «всегда должен выжить хотя бы один человек»? Должен ли Скарамучча слышать об этом сейчас? Ответ размыт. Единственный возможный вывод о источнике такой разницы в знаниях напрашивался сам по себе. Что, если кто-то всего за одной дверью увидит больше тех, кто прошёл уже через несколько? Что, если опыт большинства попросту отличается от опыта этого кого-то, даже если они находятся на одном уровне? Будет ли тогда странной разница? Скарамучча не умеет ни утешать, ни разговаривать по душам. Он не стремится копаться в чужом прошлом и переходить в своих расспросах на личное. Он не имеет ни малейшего понятия о естественном поведении в разного рода социальных ситуациях. Вроде той, когда случайно надавил на мозоль человеку, с которым вроде как общаешься ближе (вау, какой позор, учитывая степень этого общения) других. — Эй, — он прочищает горло, привлекая к себе внимание ранее сосредоточенных на обуви глаз, — Можешь не говорить, если не хочешь. Вообще. Но, если хочешь, я послушаю. Знаешь, о происходящей сейчас хуйне, о твоей первой двери. Но я не то чтобы спрашиваю, ладно? Можем просто помолчать. Если хочешь, да. Блестящие коммуникационные навыки. Скарамучче хочется откусить себе язык. Но Кадзуха от произнесённого им нелепого набора предложений выглядит немного получше. Он откидывается на подушки, вынуждая не такой уж и твёрдый матрас слегка просесть, и зарывается руками в волосы. Встрёпанные и длинные они от этого действия без труда закрывают его лицо наполовину. Оставшиеся на виду губы тонко изгибаются в рваном смешке, словно ещё не решив, какие чувства в этом звуке выплёскиваются. — Ты уже спрашивал о второй раньше, теперь о первой. Неужели так интересно? Ничего подобного он не говорил. Но заняться пока всё равно особо нечем и Скарамучча неопределённо пожимает плечами. Может быть, немного и любопытно. — Это довольно скучная история, на самом деле. Ты будешь разочарован. — Я хочу убить время, какие ожидания ты собрался подводить? — правда и ложь смешиваются в чудной пропорции на языке, дабы медленно раствориться в тишине. Скарамучча мог бы сказать, что предпочитает судить самостоятельно. Или отступить, признав правоту своего партнёра и оставив не столь нужную сейчас информацию о чужом прошлом в покое. Вместо этого он бросает туманную подобию вызова и молчит. Когда звучит второй смешок, чуть увереннее предыдущего, он не признает принесённого им облегчения. Кадзуха вздыхает, всё же решив удовлетворить справедливое любопытство о чужих дверях кратким пересказом. Он не представляет, как мало значения для Скарамуччи имеют подробности. Его интерес не связан с Дверьми.

***

Рассказ короток и прост. Иногда Кадзуха сбивается или затягивает паузы, порой слова становятся совсем сухими. О части услышанного Скарамучча уже догадывался, о части пережитого Кадзуха умалчивает, часть попросту остаётся скомканной. Он не углубляется в детали и упоминает худшие моменты крайне бегло, но время от времени наружу вырывались его эмоции. Порой сухие предложения, полные упущений, обретали краски. Потому что он поделился историей до конца. Они играли в некое извращённое подобие настольной игры. Пятнадцать человек, одна тварь и сто шестьдесят одна комната в огромном поместье. Все комнаты изначально были заперты, а участники начинали свой путь в совершенно пустой зале на первом этаже. Все стены залы покрывали хаотичные кровавые надписи, сделанные таким образом, будто писавший в отчаянии стирал свои пальцы о кирпичи. Целенаправленно уничтожал кожу и мясо лишь бы проступала кровь. В какой-то момент он, казалось, источил даже кости, потому что надписи приобрели такой вид, будто делали их запястьями. Затем — локтями. Потом и вовсе стали нечитаемыми. Разобрав безобразные письмена, они и поняли свою задачу. Дабы победить в игре, нужно было дойти до последней ячейки, где обитала тварь названная Мэри, и отдать её потерянный дневник. Потерянный Мэри дневник находился в одной из ячеек по пути. И дойдя до конца без него, игрок возвращался к началу. Ячейками, разумеется, выступали комнаты, а единственным предметом в зале как раз был игральный кубик. Отличался он размером, едва умещаясь в ладонях у взрослого мужчины, и странным материалом. Кубик, кажется, изготовили из спрессованных вместе костей. Новичок за той дверью был редкостью. Время от времени их только приводили с собой опытные игроки, обманом заманив на слишком высокий уровень и использующие наивных в качестве пушечного мяса. Таким стал бы и он. Но среди участников был странный человек, решивший взять неудачливого новичка под своё крыло. Даже тогда тот человек показался ему слишком добрым. Его звали Томо. И благодаря ему очередь определили честной жеребьевкой. Первый игрок выбросил шестёрку и открыл комнату под номером шесть. В комнате находились лишь кровати, но участники не расстроились — если игра затянется, они нуждались в спальных местах. Второй игрок выбросил тройку и в третьей комнате его разрезало пополам, стоило лишь переступить порог. Только тогда игроки осознали, что игра не была столь проста, как казалась на первый взгляд. Когда игрок делает ход, фигурка на доске обязана передвинуться на выпавшую ячейку, не имея иного выхода. Но игроки и фигуры стали одним целым и не ведали, что ждало их за запертыми дверьми. Следующему умершему выели внутренности собаки. Молодая девушка пыталась сбежать, но жуткие чёрные руки затаскивали её обратно в комнату, как бы та не вырывалась. Сбежать от своей участи было невозможно. Паника накапливалась в игроках с каждым ходом. Смотреть на третью смерть он уже не смог совсем, отворачиваясь заранее. Но по характерному запаху, крику и пеплу у двери, узнал, что жертву сожгли заживо. Нервы людей, чья судьба ложилась на удачный бросок, держались лишь на опыте. Он справлялся только благодаря Томо. Но хуже всего стало, когда на двадцать третьей клетке они нашли дневник. Потому что состоял он из трёх частей. Частей, которых им нужно было отыскать. Большой кубик не так уж и сложно контролировать. Умелые игроки, которым не доводилось бросать в числе первых, намеренно выбрасывали уже проверенные безопасные опции и он, ставший пятым с конца, был одним из них. Они просто пытались выжить и никто не мог их осуждать. Но теперь, когда на каждой клетке потенциально находилась и смерть, и необходимый дневник, всё немного менялось. Они начали спорить и только чудом не подрались из-за смены очереди. Но, когда умер четвертый человек, один мужчина сорвался. Всё казалось настолько безнадёжным, что в будущем он не видел ничего, кроме собственной смерти. Когда пришла его очередь бросать кубик, он со всей силы ударил им следующего участника по голове. Белоснежная грань окрасилась красным. Худенький мальчишка лет примерно шестнадцати, не успел даже проявить сопротивления. Дальше был хаос. Остановило его не чудо, не внезапное решение или успех в попытках вразумить теряющих голову. Этажом выше послышались шаги, едва различимые в общем шуме, и по ступеням спустился мертвец. Убитый паренёк возвратился, выглядя точно так же, как и окровавленное тело. Только руки его почернели, подобно тем, что затягивали игроков в комнаты. Призрак сжал ими голову сопротивляющегося изо всех сил убийцы с такой силой, что продавил пальцами дыры. А затем он ударил его о брошенный ранее на пол кубик. Он бил, бил и бил. Пока среди фарша уже нельзя было различить где ранее находилась голова, а в красный не окрасились все грани. Беспощадное ощущение безнадёги постепенно поглощало и его. Выбраться казалось невозможным, а продолжать не было сил. Но Томо взял на себя лидерство, сумев кое-как успокоить собравшихся. «Тупиков за дверью не существует», — повторял Томо. И он верил. Они продолжали продвигаться в этой игре дальше. Они находили полезные вещи, вроде еды и подсказок о местонахождении частей дневника. Они находили чудовищ. Они бросали окровавленный кубик из костей, но они держались. Томо научил его многому, пожалуй даже слишком. И когда одна женщина якобы случайно толкнула другую в спину во время броска, он догадался о природе её действий. Несчастную жуткие руки закрутили в большой бант, ломая кости и давя органы. Но за местью она не возвратилась. Если убийство подстроено под несчастный случай и совершено руками задверных тварей, изверг не страдал от последствий. Но карма нашла на женщину управу. Когда она пыталась проделать подобное уже с ним, расчёты дали сбой и он нашёл дневник. А на свой собственный ход угодила в ловушку и была распята. Когда они добрались до последнего проёма, их осталось четверо. Комнат оставалось всего шесть, учитывая последнюю с главной тварью внутри. Только дневника ни в одной из них не оказалось. Чтобы перейти на второй круг каждому из них нужно было сперва миновать Мэри. Двое вошедших в дверь с номером 161 из неё не вышли. Когда пришёл его черёд ужасающее чудовище задало каверзный вопрос. «Где последняя часть моего дневника?», — спросила она, но он знал ответ. Они с Томо неоднократно обсуждали возможные варианты и пришли к единому выводу. Ответ оказался верным, тварь позволила ему вернуться в начальный зал, а под первой ячейкой пряталась заключительная часть. Соединив три части в одну, на страницах собранного дневника они нашли ключ. И, казалось, наконец всё закончится. Они не знали, что содержимое других ячеек менялось местами с новым кругом. Он не подозревал, что возможно забрать смертельную ячейку другого человека, обогнав даже чудищ. Он не знал, как долго просидел на полу у той проклятой двери. Он не подозревал, что после всех трудностей выжить в итоге будет хуже, чем умереть. Он вышел из Двери. Он вступил в организацию, в которую его хотел привести тот человек. Он следовал всем заветам и советам, полученным от него за те несколько дней. Он продолжал жить, продолжал пытаться, продолжал двигаться вперёд. Но никак не мог избавиться от настойчивого чувства. Будто он вновь бросал покрытую кровью других кость. Кадзуха говорит спокойно. Говорит, что всё уже в порядке. А Скарамучча не слепой и далеко не впервые видит чёткие следы укоренившейся вины. Видит, но помалкивает. Возможно, постепенно они оба смогут избавиться от въевшихся под кожу и медленно убивающих эмоций. Возможно, всё будет в порядке. А пока остаётся лишь переключать мыслительные процессы, подобно телеканалам, и отвлекаться. Пока у них есть и другие заботы. Пока они пытаются покинуть эту Дверь живыми.

***

Когда тени сгущаются, тонкий голосок заводит свою песнь вновь. Ночью с ней приходит холод, приходят звуки и приходит страх. Однако на сей раз всё, кроме неразборчивой песенки, ощущается в отдалении. Словно закрытое пеленой, оно прикасается к плечу лёгким похлопыванием. Тревожная чесотка становится щекоткой. Всё ещё неприятная, но не столь удушающая. Скарамучча крепко сжимает в кулаке золотую монетку, будто она и впрямь являлась неким защитным талисманом. Возможно, единственной переменной была иррациональная уверенность. — Побежим? — спрашивает шепотом Кадзуха. Они по прежнему сидят под одеялом, так и не взглянув на происходящее вокруг. Но сидят, а не лежат. На них куртки и ботинки. Уверенность их можно назвать абсурдной, но вовсе не из-за необоснованности, а из-за её непосредственной природы. Этой ночью они собирались проверять догадки, продолжить исследование и выйти на улицу. Скарамучча отрицательно качает головой. Смысла бежать нет, только привлекут к себе больше внимания. Слышится слабый скрежет и они накидают на голову капюшоны. Делать это под одеялом неудобно, ткань над головой мешается и заставляет чувствовать себя нелепо. Но теперь из открытой кожи остаются только лица. Детский голос становится громче и они поднимаются на ноги, лишаясь полного укрытия. Первая кукла, которую он замечает, только поднимается по стене. Словно огромный безобразный паук она цепляется в древко конечностями, которых ранее не имела. И, уловив движение, резко выворачивает голову, словно сова. Впивается в него бездонными черными глазами и, кажется, улыбается. Она оживлённо копошится, перебирая ногами и руками, сменив направление движения. Быстро шагая к двери Скарамучча всем сердцем надеется, что Хэйдзо не ошибся и маленькие порождения дьявола не убивают. Вторая кукла падает с потолка всего в шаге от порога. Шустрые, они окружают наивных людей быстрее, чем те успевают выйти из помещения. Одна из кукол цепляется за его штанину, стремительно забираясь на ногу. Скарамучча чувствует как по телу мгновенно ширится мурашками холод и в приступе лёгкой паники почти достаёт из кармана руку лишь бы сбросить с себя это существо. Но Кадзуха опережает его инстинкты, отшвыривая куклу пинком. На задетой лодыжке, возможно, появится синяк, но Скарамучче плевать. Он сокращает оставшееся до двери расстояние одним шагом и спешно жмёт на ручку локтём. Кукла на удар никак не реагирует, возобновляя движение за мгновения. Вторая, успев забраться повыше на стене, метит в лицо сразу же. Бросаясь на отвлечённого её подружкой Кадзуху она почти достигает цели. Тот успевает обернуться в последний момент и фарфоровые ручки цепляются только за спину. Кукла копошится, подобно насекомому, не позволяя себя сбросить и стремительно передвигаясь поближе к оголённой коже. Скарамучча в спешке открывает дверь и звонкий детский голосок эхом отскакивает от стен. Безостановочно движущиеся куклы замирают на мгновение и этой паузой они пользуются сполна. Кадзуха едва ли не перепрыгивает дверную раму, а Скарамучча прищемляет только оклемавшуюся куклу на его спине дверью. Фарфор принимает удар стойко, но неповоротливые ручки не могут больше удерживать ткань куртки. Кукла падает на пол. И перед тем, как раззадоренные создания выскакивают на них уже вдвоём, дверь в комнату закрывается. За древком раздаётся оживлённый и крайне недовольный скрежет. Они встречаются взглядами и без лишних обсуждений единогласно всё же решают бежать. Настолько тихо и осторожно, насколько только возможно. Усиленно избегая внимания других кукол, населяющих дом, и надобности бежать от целой толпы. Обитательницы зала одновременно поворачивают в их сторону головы, стоит только заявиться. И лишь куклу для праздника не тревожат живые. Когда к ним стремительно ползёт фарфоровая толпа, Скарамучча уже забивает на предосторожности и хватается за ручку двери рукой. Они успевают выскочить на улицу за долю секунды до того, как их погребут под собой десятки кукольных конечностей. Скарамучча проклинает почему-то ранее казавшийся хорошим план. Проклинает Хэйдзо, эгоистично оставившему подобную работёнку другим. Проклинает снег, хлопьями оседающий на плечах. Проклинает всё и ничего одновременно, наконец разобрав слова преследующей их повсюду песни.

«Матушка, матушка, вьюгой обратись Заплети мне косу, в танце покружись Не прольёшь ты больше слёз, не увидишь больше грёз Матушка, матушка моя зимой ушла Не печалься, матушка, нет уж и меня»

Скарамучча выпускает из ладони монету и сжимает не отданный обратно складной нож. Тихо скрипит под чьими-то ногами снег и звук этот смешивается с завываниями ветра. И, кажется, среди слабых переливов он детской песенке вторит. «Да-да-да-да-да, тоже полегла», — словно подпевает. На свежем снежном ковре от дома уже тянутся следы.

«Не волнуйся, матушка, буду не одна Мученику нашему сполна отомщу Ночью звёздной папеньку я ещё убью Посмотри-ка, матушка, друга я нашла»

Там, где следы кончаются, он замечает две фигуры. Маленькая девочка издали кажется такой крошечной, что и до колен ему не достанет. Одета она только в лёгкое летнее платьице, ноги её босы, а чёрные волосы игриво подхватывает ветер. Девочка покачивается со стороны в сторону, весело напевая песенку собственного сочинения. Рядом с ней закономерный владелец длинной цепочки следов. Мика подходит к девочке ближе и замирает всего в шаге, словно в трансе. Скарамучча не замечает когда они сами успевают подойти достаточно близко, чтобы рассмотреть безучастное выражение его лица. Девочка склоняет голову на бок и улыбается ему.

«Коли хочешь ты дружить, испытай судьбу Коли хочешь дальше жить, поиграй в игру»

Эхо мира десятками голосов повторяет полюбившиеся им строки раз за разом. «Папеньку убью, убью, убью», — шелестит в танце падающая снежинка. «Ду-ду-ду-ду-ду, поиграй в игру», — нашёптывает подхвативший её поток ветра. Завороженный Мика только согласно кивает. В тот же миг на коже его появляются красные пятна. Расползаются, будто пролитая краска, и обретают необычные фигуры крошечных ладошек. Словно следы кукольных рук. И следов таких всего три — на щеке, на шее и, как не странно, проступивший даже сквозь ткань штанов на ноге. Девочка поджимает губы, будто потенциальный друг её измарался в грязи, но ничего не говорит. Песенку её с самого начала заводит, кажется, незримый призрачный оркестр. Девочка смотрит на Мику так, будто чего-то ожидает. Но парень неподвижен. — Не во что играть, — изрекает она разочарованно, сморщив губы сильней. Скарамучча поражается тому как они оказались рядом с этими двумя. Словно ноги сами несли их следом за уже проложенной дорогой к призрачной девчушке. Близи она всё так же мала, но всё же повыше уровня колен будет. На вид девочке примерно шесть. — Что? — неожиданно Мика моргает глазами, словно таинственный морок отступает. Вид у него растерянный и испуганный. Он отшатывается от призрака и оглядывается по сторонам, выцепив их с Кадзухой взглядом. Рот его раскрывается, но ни звука не успевает из него вырваться. Мику мгновенно расплющивает невидимой силой, словно кусок мяса под прессом. И даже изуродованная до состояния отбивной плоть сразу же исчезает, оставляя по себе лишь окрасившийся в красный снег. Девочка вертит в руках желтую плюшевую птичку со смешным хохолком на голове. Скарамучча сжимает нож наготове и думает насколько эффективно будет пырнуть призрака. Девочка кладёт новую игрушку на снег и переводит на них взгляд. Она весело улыбается. — Вы тоже пришли со мной поиграть? — Верно, — Кадзуха ей мягко улыбается, заставляя Скарамуччу хотеть кого-то ударить. Девочка радостно хлопает в ладоши, тут же оказываясь прямо перед Каэдэхарой. Ну ебаный нахуй, теперь даже пырнуть её ножом и убежать не получится. — Ты можешь поиграть в мою любимую игру, — говорит она, ткнув пальчиком на карман Кадзухи, — Брось монетку. Если выпадет матушкино заклинание — ты победил, а если папенькина кукла — проиграл. Кадзуха послушно достаёт золотую монетку. Так вот почему они столь желанны. Если играть не с чем, как в случае Мики, ты сам станешь игрушкой. Исчезнувшие жители же, должно быть, проиграли. Как могли сейчас проиграть и они, познав участь второпях ушедших. — Почему это твоя любимая игра? — спрашивает Кадзуха, присаживаясь на снег дабы быть с призраком на одном уровне. Скарамучча, всё ещё сжимающий нож, едва сдерживается, чтобы не закричать. У них тут риск 50 на 50, умрёшь или нет. Перед ними кого-то только что расплющило на месте. А ему спонтанно захотелось поболтать с жутким призраком. Ебанутый, какой же он ебанутый. Но некоторым тварям такие ебанутые, видимо, нравятся. Девочка не торопит его бросать поскорей, только хмурится. — Потому что она весёлая, конечно. — Разве играть с остальными не интереснее, чем наблюдать? — Мне не нравится бросать монетку, — она недовольно морщит нос и, кажется, начинает терять терпение. Кадзуха понимающе кивает. — Тогда можно поиграть во что-то ещё. — Ненавижу куклы, — лицо призрака становится мрачным и Скарамучча бросает на так и не наговорившегося Кадзуху опасливые взгляды. Если он пытался заболтать ребёнка и добиться того, чтобы их отпустили просто так, то затея явно провальная. — Мне тоже кажется, что они совсем не весёлые, — Кадзуха по прежнему мягко улыбается и вертит монетку между пальцами, — Но есть же столько всего, во что можно поиграть с друзьями. Не обязательно в куклы или «брось монетку». Девочка выглядит задумчиво. — Тебе нравится снег? — спрашивает Кадзуха прежде, чем она забракует предыдущее предложение. — Матушка обратилась вьюгой, матушка рисует на снегу, — довольно кивает она и приложив ладошку к губам, словно по секрету, признаётся: — Я люблю снег. Но мои друзья не любят снег, они бросают монетку. А потом мы перестаём быть друзьями. Я не знаю во что ещё можно поиграть. — Мы можем слепить снеговика? — Мы не друзья, — категорично качает головой призрак и вновь тыкает своим маленьким пальчиком на золотой кругляш, — Коли хочешь ты дружить, испытай судьбу. «Коли хочешь дальше жить, поиграй в игру», — напоминают следом вразнобой сокрытые снегопадом голоса. Белые пятна проносятся перед глазами. Кадзуха больше не тянет. Спокойно подбрасывает монетку в воздух. Она делает несколько быстрых оборотов и стремительно падает вниз, оставляя небольшое углубление в снегу. Девочка тянет свои пальчики к золотому ободку первой, не позволяя игрокам солгать о результате. Скарамучча практически вытаскивает нож. — Ты победил, — улыбается девочка и вкладывает подобранную монетку Кадзухе в ладонь, возвращая. Затем она переводит взгляд уже на Скарамуччу. Но прежде, чем она успевает предложить ту же игру уже ему, а Скарамучча сделать глупость и наставить на призрака нож, глупость делает Кадзуха. — Теперь мы можем слепить снеговика? — спрашивает он, перебивая. Девочка оборачивается к новоявленному другу и строит строгое лицо, указывая на Скарамуччу: — Он ещё не кинул монетку. — Разве играть в одно и то же не скучно? Мы вернёмся завтра, чтобы поиграть ещё, и он бросит монетку завтра. — Вы вернётесь поиграть? — она подозрительно прищуривается, и Кадзуха кивает: — Ну да, мы же теперь друзья. Девочка молчит и на замену её высокому голосу кричит метель. Скарамучче приходится закрыть слезящиеся глаза от жгучих ударов по лицу. От холода он уже не чувствует пальцев на руках, но нелепо продолжает обхватывать ими ручку ножа. Словно подобная мелочь и впрямь способна уберечь от потустороннего. За снежной завесой он не видит, что делает призрак, силуэт которого приближается к его партнёру. Но резвый ветер доносит её слова: — Обещай. Тонкий голосок изморозью расползается между ребер. Никакой игривости, никакой задумчивости или разочарования. Эмоции ребёнка стираются и покрываются коркой льда. Без малейших усилий мир напоминает о могуществе твари, проявляющей к ним великодушие. Раздавить человека, обратить его бездушной игрушкой или заставить исчезнуть не стоит ей никаких усилий. И призрачные голоса меж снегов разносят с ветром тягостную песнь. «Коли обещанье, милый друг, ты мне даешь Слово ты своё сдержи, и недруга не обретёшь Но нарушишь обещание своё, и стану я тебе врагом Бесчестное сердце закуём мы льдом и язык оторвём Вьюга, матушка, лжеца в ночи сожрёт Как же, милый друг, она его убьет?» И с небрежным детским «ладно» буря утихает. Снегопад вновь становится неспешным, а белена перед глазами отступает. Затем втроём они лепят снеговика. Скарамучча бросает на Кадзуху беглые взгляды и заставляет себя держать лицо, когда из красного снега его немеющие пальцы лепят повязку. Девчушка смеётся, украшая снежного пирата пёстрой птичкой на плече. «Я буду ждать», — улыбается она перед тем как раствориться мириадами снежинок. Когда они возвращаются в свою комнату, ни одна из кукол больше не пытается оставить на них знак. Словно все они теряют к ним интерес. Скарамучча не смотрит на них в ответ. Кадзуха же тушуется под его неотрывным взглядом и бормочет объяснения. До, видимо, отмороженного мозга они впрочем не доходят. Потому что пиздец. Они, кажется, провели сомнительные переговоры с одной из задверных тварей.