За Дверью

— Любопытно, — довольно улыбается Хэйдзо, словно забравшийся в курятник лис. История их ночных похождений и происшествий не справляет должного впечатления. Вместо того, чтобы удивиться, обеспокоиться или ожидаемо покрутить пальцем у виска при упоминании соглашения с призраком, он только задумчиво потирает подбородок большим пальцем. Слабо кивает головой время от времени и даже роняет короткое слово похвалы для Кадзухи между делом. Юнь Цзинь реагирует гораздо адекватнее. Ошарашенно молчит, размениваясь лишь на периодические охи да ахи, и закономерно смотрит на них, будто на душевнобольных. Скарамучча находит несправедливым факт того, что в число их входит он сам. Не он добровольно вляпывался в эту историю и не он ей радовался, заслышав. Только вот на несправедливость эту ему несколько плевать. Мнение членов его организации, какими бы странными они не казались, для него играет роль побольше, чем оказанное на актрису впечатление. — И что нам с этим делать? К тому же главным в их нынешней команде всё ещё оставался Хэйдзо. — Выполняйте обещанное. Ты же умрёшь, если хоть один из вас не вернётся к ней этой ночью, да? — всё ещё, к сожалению, главный лениво потягивается, разминая затекшие после длительного сидения в неизменной позе плечи. Но взгляд, брошенный на Кадзуху, не соответствует лёгкому тону и расслабленному поведению. Взгляд его был непривычно цепок и сосредоточен, стоило им лишь начать свой рассказ. Кадзуха утвердительно кивает, механически касаясь собственной груди. Но он отпускает руку прежде, чем ткань свитера сомнётся под пальцами, и жест этот остаётся незамеченным. По крайней мере, незамеченным Юнь Цзинь. Хэйдзо был слишком наблюдательным, а Скарамучча в наблюдениях за мелочами попросту не нуждался. Он уже знал. В момент, когда его ослепила вьюга, Кадзуха дал девочке обещание. И обещание это скрепила ледяная игла, вонзённая призрачной рукой в его сердце. Этакое маленькое заклинание правды, чтобы лжец не сумел сбежать. Точнее, так сказала она. По словам же Кадзухи, это полноценная гарантия соблюдения договора. Если сделает всё в точности, как пообещал, то игла исчезнет. Если оступится — сердце весьма буквально закуёт льдом. Скарамучча от таких подробностей посчитал его поступок только глупей. Он добился от твари отсрочки, но что толку? — И в этот раз мы пойдём с вами, — говорит Хэйдзо, заставляя Юнь Цзинь подскочить на месте. Она смотрит на мужчину исподлобья, сжимая свои маленькие кулачки. — Зачем? Двое из нас уже вынуждены беспричинно рисковать жизнью в игре на удачу. Хотите, чтобы рисковали мы все? Может, ещё и каждую ночь так развлекаться предложите? Насколько я поняла, монетку приходится бросать каждую встречу. Даже если повезёт в первый раз, как долго может продлиться удача? Вполне заслуженное возмущение прерывает шелест бумаги. Хэйдзо бесцеремонно вытаскивает из кармана Юнь Цзинь знакомый аккуратно сложенный листик с подсказкой. Девушка, пораженная такой наглостью, сбивается с мысли. — «Зачем»? Да брось, тут уж всё очевидней некуда. Мужчина показательно разворачивает записку, тут же впихивая её владелице в руку. Более бесстыдного и прямого намёка не придумаешь. Ведь каждый из них помнил подсказку наизусть. «Следы стирая на снегу, со мною поиграй в игру», — по прежнему гласила заученная надпись, вновь открытая на обозрение. И Скарамучча чувствовал себя таким же слепым котёнком, каким казалась в тот момент Юнь Цзинь. Их практически тыкнули лицом в ответ. — Она приведёт нас к ключу. Слишком уверенное заявление. В мире за Дверью ничего нельзя сказать наверняка, приходится довольствоваться близкими догадками. И всё же никто не смеет возразить и назвать настрой необоснованно самоуверенным. Кадзуха с наставником примерно на одной волне и не сомневается в нём ни на йоту. Скарамучча всё ещё помалкивает, недовольный собственной недогадливостью, и старательно пытается собрать воедино имеющиеся нити. Кукольник, деревенские жители и призрак девочки. Праздник, куклы и отсутствие детей. Игры, монеты и снег. Фрагменты воспоминаний собираются в голове хаотичным калейдоскопом. Часть из них послушно соединяется в чёткую цепочку, но часть никак не вписывается. Мысли наматывают круги, закрывая одни вопросы и открывая другие. У жителей горной деревушки имелась старая традиция ежегодно проводить некий праздник. Для праздника этого кукольник изготавливал особых кукол. Кукольника деревенские побаивались, но уважали. У него был большой дом на одном конце деревни и даже большая территория для мастерской на другом. Только у него же люди могли получить страстно желанные монетки. А желали их оттого, что в любой день могли повстречать маленькую девочку, возжелавшую с ними поиграть. Раньше в деревне были дети. Теперь же они отыскали лишь один череп у мастерской кукольника. Материалом для кукол наверняка выступали люди, а для особых в частности — игроки. Девочка лишит жизни каждого встречного, что не станет с ней играть. Участь проигравшего в её игре также незавидна. И, казалось, её местные боялись гораздо больше, чем опасались кукольника. — Не может же она быть тем самым заказчиком, — бормочет Юнь Цзинь, складывая записку обратно. Глупой она вовсе не являлась и легко переключила недоверчивость и сопротивление на послушную задумчивость. Хэйдзо согласно хмыкает: — Конечно, не может. — Она ненавидит кукол, — берётся объяснять Кадзуха, не дожидаясь появления у Сиканоина желания делиться своими догадками. Хотя звучит он скорее так, словно просто делится своими мыслями невзначай, а не растолковывает им уже предполагаемо известные вещи. И это отчасти подкупает. — А куклы, кажется, с ней осторожничают. Она отнеслась к их меткам, появившимся на Мике, с брезгливостью, а сами куклы не посмели больше нас преследовать после встречи с ней. Будто две соперничающие силы. После игры мы стали принадлежать призраку и они больше не могут посягать на нас, а Мика напротив — должен был достаться им и, скорее всего, превратиться в куклу. Только по какой-то причине сам пожаловал в руки другой твари и банально не успел. Скарамучча наконец осознает отчего же единая цепочка упрямо не желала собираться. Их было две. Он подсознательно воспринимал их поиск подобно единой линии повествования. Подсказки, задания и сам мир неизбежно вели игроков к двери и ключу от неё. Казалось естественным, что каждая деталь должна встать на своё место и очертить сумбурной мозаикой один путь. И в целом он не ошибался. Только не учёл, что у созданного миром повествования не обязана быть только одна линия. У них был кукольник, балансирующий на тонкой грани между человеком и задверной тварью. Как основной персонаж, он не соврал им. От него они получили свою основную задачу и обязаны были её выполнить. Отдать всех созданных кукол заказчикам. Но была и умершая девочка, появляющаяся ночами среди снегопада. И уже она тварью являлась без малейших сомнений. Ни цель её, ни причина появления им неведомы. Могло показаться, что существовала она с одной лишь целью — убивать игроков, пополняя ряды необходимых им особых кукол. И никакой больше связи. Только всё было совсем не так. «Мученику нашему сполна отомщу, ночью звёздной папеньку я ещё убью», — эхом раздаётся в голове тонкий певчий голосок. «Папенькина кукла», — вырезанный на золоте узор, воссоздающий столь въевшийся в память образ жуткой куклы с бездной в глазах. «Ненавижу кукол», — сморщившиеся мрачное лицо. — Она и есть наша главная подсказка. Слова срываются с губ неосознанно. Словно запущенный незримым переключателем в голове механизм слегка сбоил на стадии осознания. Несколько на первый взгляд независимых линий сплетались вместе, образуя историю этого мира. Две твари не просто действовали раздельно, они противопоставлялись друг другу. Ведь целью призрака, судя по всему, была весьма конкретная месть. Девочка желала умертвить своего же отца. Отца, выдавшего игрокам вполне конкретные инструкции. — Ну… Можно и так сказать, пожалуй, — Хэйдзо одобрительно усмехается, небрежно пожав плечами, — В любом случае, пока утверждать рановато. Подтвердим сперва догадки, а тогда уже можно и определениями разбрасываться. Юнь Цзинь переводит задумчивый взгляд с одного лица на другое и тихо вздыхает. Вероятно, в смирении с фактом того, что на все свои вопросы ответов не получит. Скарамучче чувство это прекрасно известно, в его собственной картине происходящего полно ничем не прикрытых дыр. Только закрывать на них глаза ей даётся заметно легче. Девушка спокойно принимает озвученное ими как данность. — Так что нам делать? Выполнять задание с доставкой или переключиться на неё? — просто интересуется она, остановив таки взгляд на своём соседе по комнате. — И то и другое? Днём продолжаем предыдущее расследование, а ночью свидимся с малышкой. Потренируйтесь бросать монетку, кстати. Чтобы достигнуть конца этого повествования им закономерно доведётся пройти по двум существующим линиям сразу. Ожидаемо. Но потренировать свою удачу? — Ловкость рук не засчиталась за мухлёж, — тихо поясняет Кадзуха и небольшая отсрочка приобретает больше смысла. Только настораживает сильнее советов сомнительной полезности. Он проверил это на себе. Рисковал, проверяя строгость игры, и рисковал ещё, заключая соглашение с тварью. Так легко ставил на кон свою жизнь чтобы добыть больше информации и времени для других. Благодаря его безрассудству их команда потенциально может выйти сухими из воды, бросив монетку всего раз и подключив немного фантазии после. Только сам он ходил в шаге от смерти с иглой в сердце, не зная наверняка о честности самого призрака. Ну не идиот ли? Добродушный, проницательный и смелый идиот, своеобразно пытающийся справиться с чувством вины. Идиот, о котором он почему-то волнуется. — Ну что, пока с планом более ли менее разобрались? — нетерпеливо спрашивает Хэйдзо, недвусмысленно поглядывая на дверь, — Действуем как обычно, тренируемся с монеткой и слушаемся дядюшку Рампо. А, и осторожнее с Еленой. Проверим факт того, что призрак и куклы не заодно, уже за завтраком. На этом собрание заканчивается. Из ванной, выбранной временным опорным пунктом, выбираются они с Кадзухой тихо и незаметно. Юнь Цзинь и Хэйдзо, которым в свою очередь прошмыгнуть в дверь рядышком легче, задерживаются чуть дольше. Желания возвращаться в комнату у Скарамуччи, правда, не находится. И путём молчаливых, но красноречивых, переглядываний они решают сменить маршрут. Повторный обход дома в отсутствии других игроков ничего нового не даёт. Никаких потайных ходов, скрытых предметов или незамеченных ранее странностей нет. Однако, больше неинтересные куклам, они пробираются в хозяйскую спальню для повторного изучения. И дискомфорт, царящий в помещении, никуда не исчезает. Десятки, если не сотни, пустых взглядов отдаются на коже липкими прикосновениями тревоги. Более того, они ощущаются тяжелее прежнего. Преодолевая острое желание убраться подальше, Скарамучча продолжает осматривать искусственные лица. От их разнообразия и детальности коробит. Кажется, что даже бывшие ранее обыкновенными старенькими кусками фарфора, лица обрели жуткую живость остальных. В маленьких шрамах, ямочках на щеках и веснушках он замечает ненайденных в деревне детей. В тонких ручках и ножках ему видятся заточенные в фарфоровую оболочку человеческие кости. В изысканных платьях мерещатся оборванные лоскутки цветастых одежд. Кажется, будто очередное творение рук кукольника вот-вот откроет рот и закричит преисполненным ужаса и боли голосом ребёнка. И образ этот столь ясен, что к горлу комом подступает легкая тошнота. Кадзуха тормошит его за плечо и Скарамучча моргает. Стоит кукольным рядам исчезнуть из поля зрения хотя бы на миг и дышать становится немного легче. — Посмотри, — говорит партнёр негромко, стоит его вниманию переключиться. И стоит Скарамучче действительно перевести взгляд, как накатывающая тошнота смиренно рассеивается. Будто навеянное тревогой и бездонными стеклянными глазами наваждение опадает, подобно яичной скорлупе. Предметом, который изучал Кадзуха, была картина. Краски казались несколько потускневшими, но само изображение было весьма чётким. В первый день рисунок не казался стоящим особого внимания, да и комната сама по себе отталкивала. Однако сейчас Скарамучча находит её очень даже любопытной. Картина изображала некий праздник. Люди в традиционных нарядах кружились в танце среди снегов. Яркими ленточками пестрили волосы молодых девушек с красивыми куклами в руках, а мужчины поднимали над головами корзины с аппетитными угощениями. С улыбками на лицах они, казалось, приносили дары некому духу или божеству, в честь которых и проходило празднество. И над головами их в пушистых снежинках слабо прорисовывалось умиротворённое женское лицо. — Матушка, обратившаяся вьюгой? — припоминает он слова плохо сложенных призрачных песен. Кадзуха задумчиво кивает. — Думаю, превращение во вьюгу не было метафорой. Помнишь, она назвала письмена на монете матушкиным заклинанием? Картина старая и одежды на людях не соответствуют времени, но праздник жители ведь назвали именно старой местной традицией. Вполне может быть, что они давно приносили в дар кукол некой сущности, владеющей магией. И мать нашего призрака была именно такой сущностью. Нечёткое лицо повелительницы морозов сложно сравнить с личиком маленькой девочки. Но злобной и кровожадной она, как не странно, не выглядит. Да и весёлое настроение людей не кажется подделкой. Так почему же могущественная сущность, заслуживающая подношений, оставила дочь? Почему жители теперь избегали упоминаний праздника, ранее бывшего счастливым? И почему дитя, столь любящее мать, не щадило тех, кто должен был относиться к ней с благоговением? На множественные вопросы легко можно было дать единый ответ. Что-то пошло не так. И они уже начинали догадываться, что именно.

***

Утреннюю трапезу разделяют шестеро. Горо настороженно посматривает на пустующие стулья и прямо интересуется у соседей отсутствующих куда же они запропастились. Юнь Цзинь тут же зарумянивается и неловко прокашливается. — Господин Рампо ещё спит, — говорит она в весьма двусмысленном смущении, не забыв прибавить тихонькое: — Я принесу ему завтрак в постель. Скарамучча старательно смотрит в свою миску. Актриса исправно прикрывает настоящую причину отсутствия Хэйдзо, но от созданного этими двумя образа бесстыдной парочки невольно коробит. Вероятно, в том затея и заключалась. Расспрашивать дальше желания не испытывает никто. — Мика исчез, — в противовес эмоциональной реакции «Юй Хуа» Елена отвечает донельзя спокойно. Женщина отрывает небольшие кусочки хлеба, отделяя мякоть от корочки, и непринуждённо закидывает их в рот. Поведение настолько обыденное, что кажется неестественным. Ведь все они понимают, что за Дверью означает «исчезнуть». — Как? — взволнованно переспрашивает Нилу, — Просто пропал, не оставив и следа? Ты ничего не слышала? — Ничего, — кивает женщина и шляпка её слегка колышется, — Засыпала — был, проснулась — уже нет. — Перед тем, как исчезнуть, он ничего не сделал? Попробовал выбросить куклу, скажем, или причинил ей вред? — Не припоминаю. Горо задаёт ей ещё несколько вопросов в попытке отыскать потенциальное условие смерти, однако неизменно мирится с неудачей. Елена в свою очередь остаётся весьма бесстрастной. Смерть напарника её, кажется, не слишком тревожила. Словно он был лишь подконтрольной рабочей силой, с потерей которой легко смириться. А она не привязывалась к случайным людям, с которыми довелось сотрудничать. — Может дама наконец поесть? Не припомню, чтобы заслужила утренние допросы, словно преступница. Или же вы пытаетесь меня в чём-то обвинить? — жалуется женщина и Горо тушуется. — В таком случае, позвольте последний вопрос? — Елена бросает на присоединившегося к уже подходящей к концу беседе Кадзуху нечитаемый взгляд, но лишь пожимает плечами. Мол «так и быть, спрашивайте». И Кадзуха полученным разрешением спешит воспользоваться: — Вы убирали кукол в своей комнате? — Разумеется, — усмехается она, — Не представляю, как можно уснуть под их жуткими взглядами. — Ах, а мы решили их не трогать, — прикрыв ладошками распахнутый в удивлении рот, хлопает ресницами Юнь Цзинь, — Они ведь такие страшные. — Действительно. Даже не знаю, как быть теперь, оставшись без защитника, — вопреки печальному тону Елена не удосуживается даже прожевать очередной хлебный мякиш прежде, чем говорить. Женщина нисколько не похожа на даму в беде, охваченную страхом. Возможно, Скарамучча не счёл бы её поведение странным, не посоветуй Хэйдзо быть с ней настороже. Елена любила командовать и не обладала мягким характером, однако создавала достаточно надёжное впечатление. Она была той, кто взял оставленную хозяином хижины связку ключей и возглавил процессию по осмотру помещения. Таким образом она была первой, кто сталкивался с тогдашней неизвестностью, таящейся за запертыми дверьми. Она озвучила то, что было у всех на уме, и первой решила действовать, когда кукольник не явился. Под её руководством другие игроки обзавелись куртками, а раны Мики обработали как следует. Елена не занимала явную позицию лидера и не так уж выделялась среди остальных в целом. Однако, задумавшись как следует, Скарамучча осознал насколько умело эта женщина могла вертеть людьми. Наверняка несколько робкий Мика выполнял всё, что она попросит. Словно марионетка, пляшущая под чужую дудку. Скорее всего он заработал странные красные метки, прикоснувшись к куклам напрямую, когда убирал их с тумбочки. Быть может, Елена и вовсе решила проверить на нём свои теории. Потому и не удивилась смерти напарника, догадываясь о её причине. Поймав его взгляд Елена улыбается. Она уходит из-за стола первой. — Мы не ошиблись, — первым делом сообщает им Хэйдзо, стоит трапезе закончится. При этом он склоняется над раковиной, плеснув водой на лицо. Имитирует умывание, будто только недавно проснулся. И Скарамучча следует его примеру, включая другой кран и намыливая руки. Они с Юнь Цзинь, оставив Кадзуху в компании Горо и Нилу, якобы пошли мыть руки. — Куклы не изменились? — шепчет девушка, поправляя причёску. — Лучше, — хмыкает Хэйдзо, — Одна из них разбилась. Значит, куклы всё же олицетворяли каждого из игроков. Ожидаемо. Хоппкинс и Мика оба умерли, но кукла первого стала завершенной, а второго превратилась в осколки. Чем же они отличались? Очевидно. Тем, как именно они умерли. Один скрытный визит в чужую комнату без труда подтвердил весьма значительные их догадки. Две разные силы действительно нисколько не сотрудничали. Что любопытнее, Елена информацию о разбитой кукле утаила. От желания расспросить Хэйдзо о женщине и причинах, по которым он обратил их внимание на неё, жгло язык. Но Скарамучча умел держать его за зубами. Он сжимает в кулаке монетку, спрятав уже вытертые руки в карманы, и готовится продолжать прежние поиски заказчика, как ни в чём не бывало. Только у дня на его расследование свои планы, начинающиеся с неожиданного сотрудничества.

***

— Мы на месте, — говорит Горо, потирая покрасневший на морозе нос. Здание, на которое он указывает, практически ничем не отличается от остальных. Серый домишко с неровной крышей. За зубчатым деревянным забором прячется неухоженный газон, а в широких окнах за тёмными шторами сложно что-либо разглядеть. Они наверняка проходили тут вчера, а может и вовсе пробегали. И скептицизм, охватывающий Скарамуччу, отражается в его выражении лица. По словам Горо в доме этом творилось нечто странное. Сперва их с Нилу внимание привлёк приглушенный крик, раздавшийся оттуда. А стоило им взглянуть, как в окне мелькнула размытая фигура. Крик раздался вновь, но уже громче. Мелькнул приглушенный проблеск света и фигура покачнулась, медленно теряя очертания, словно развеянный мираж. Когда кричали в третий раз, в женском голосе преобладала одна единственная эмоция. Злоба. За стенами дома изнывали не в агонии, как им сперва показалось, а в чистой ярости. И когда из-под входной двери начали расползаться алые потёки, они задерживаться не стали. Стоило им вернуться, произошел инцидент с Хоппкинсом и жуткая находка отошла на второй план. Однако утром эти двое решили непременно вернуться и изучить дом ещё засветло. Ведь в любом месте, где происходят вещи странные, могло таиться что-то важное. Опасаясь за свою безопасность, они решили привлечь других игроков, предпочтя действовать группой. Решение неоднозначное, но не Скарамучче их судить. Всё же выбор Нилу с Горо пал на «Араши» и «Бобу». — Уверен, что вам не померещилось от страха? Острый язык они не выбирали, но шёл он в комплекте со Скарамуччей по дефолту. Горо вбрасываемых им комментариев не ценил, но вынужденно мирился. — Уверен. — И в том, что адресом вы не ошиблись тоже? Знаешь, от страха. — Да не испугались мы настолько, надоел! — Ну тогда храбрецы вперёд. Меня, видишь, со страху трясёт. Поди что померещится или дорогу перепутаю. Горо раздосадовано пыхтит, явно жалея о содеянном выборе. Нилу протискивается между ними, неловко взмахивая тонущими в рукавах слишком большой для неё куртки руками. — Да ладно вам, ребята. Мы сейчас работаем сообща, помните? И расследуем все вместе. Не такое уж и большое дело, кто пойдёт первым. — Точно, — поддерживает её Кадзуха, — К тому же я могу пойти пер… — Нет, не можешь, — перебивает его Скарамучча. Безнадёжный случай. Знал ведь, что без его присмотра этот идиот точно сведёт себя в могилу раньше времени. Он деланно вздыхает: — Так и быть, пойдём сразу втроём. Нилу останется следить за обстановкой снаружи и предупредит в случае чего. Как бы она не храбрилась, но среди собравшихся девушка явно боялась больше всех. Она могла с мягкой улыбкой сказать, что столкнуться с секретами дома доведётся им всем вместе, или заверять, что не имеет значения кому придётся дверь в него открыть. Но руки её, почти полностью спрятанные в длинных рукавах, дрожали. Кадзуха с Горо переглядываются и не выражают ничего против предложенного расклада, понимая стоящую за ним причину. Только сама Нилу неуверенно переминается с ноги на ногу. — Почему именно я остаюсь? Разве не будет справедливым решить кому сторожить снаружи на камень-ножницы-бумагу или что-то вроде того? — Потому что я так сказал. Есть возражения? — Нет, — Нилу от грозного тона опешила. И всё же с губ её невольно сорвался вздох облегчения. Всего за секунды растерянность её сменилась бодрой улыбкой. — Тогда я постараюсь! Будьте осторожны и возвращайтесь целыми, а я позабочусь о том, чтобы вы могли выйти без проблем. Пожелание вернуться целыми обычно не внушает доверия, но в их конкретном случае звучит очень даже позитивно. За Дверью легче не вернуться вовсе, чем вернуться с травмами. Она намеренно избегала фразы «вернитесь живыми», решив верить в лучшее. Быть может, верить в них. Они перебираются через невысокий забор вчетвером и вместе собираются у входной двери. Только когда Горо уже дёргает за ручку, девушка держится чуть позади. Дверь вполне ожидаемо оказывается незапертой и послушно открывается. К счастью, ожидания оправдываются не все и ничего из-за неё в тот момент не выскакивает. Пусть и неохотно, но друг за другом они пересекают порог. И только Нилу остаётся дожидаться за его пределами. Внутри их встречает грязный коридор. Под плотным слоем пыли пол кажется совершенно чёрным и только по тихому скрипу, сопровождающему их шаги, можно различить, что изначально сделан он из дерева. Скарамучча морщится, замечая ещё и остающуюся следом за ними чёткую цепочку следов. Кажется, нога человека не ступала в этот дом по крайней мере десятилетиями. Стоит им пройти дальше, а двери исчезнуть из виду, и грязь множится. Осколки предполагаемой вазы на полу, плесень на стенах и плотная паутина на потолке. В гостиной подранные шторы, цвет которых неразличим за пылью, и грязные пятна неизвестной давности на диване. В нос бьёт тошнотворный запах просыревшей обивки, ссохшихся растений и прогнившей деревянной мебели. Ассоциации с запахом гнили у Скарамуччи не из приятных, но даже их заглушает чёткое чувство пребывания на помойке. Запустение на сей раз не заморозило помещение во времени. Медленно, но верно, оно превращало его в поедаемый червями гниющий труп. Горо прячет нос в вороте куртки, но половина его лица отлично передаёт испытываемое отвращение. В детских игрушках, брошенных на грязный ковёр, копошатся насекомые. Нечто белое, выползающее из набитого живота плюшевого зайца, возвращает к мысли о покойниках. Кадзуха осторожно переступает через них, оставив отпечаток ботинка на ковре. — В каком окне вы вчера видели ту фигуру? — спрашивает он, продолжая осмотр. — Где-то на втором этаже. Стараясь ни к чему особо не прикасаться, они целеустремлённо движутся в сторону лестницы. И чем ближе они подходят, тем меньше грязи становится на полу. На деревянных ступеньках слой пыли и вовсе становится таким тонким, что мог бы даже считаться нормальным. Будто хозяева отсутствовали всего недельку. Вопреки настораживающей перемене в количестве пыли, лестницу нельзя назвать чистой. Более половины ступеней покрывают осколки. Крохотные, словно очередная пылинка, и маленькие, как снежинки. Большие, словно грузные сосульки, и странно искривлённые, как разорванные листы. Но вопреки разнообразию форм и размеров, все они имеют одно происхождение. Путь наверх покрывают сотни, а может и тысячи, разбитых зеркал. — Это была плохая идея, — ежится Горо и Скарамучча хмыкает. Естественно, идти и проверять пиздецки подозрительное место не могло быть хорошей идеей. Но по другому никак, да? Он переводит взгляд на Кадзуху и тот слабо ему улыбается. Целью игроков в задверном мире было не просто выжить. Они должны были выбраться. А чтобы получить инициативу и добиться успеха без риска не обойтись. Главное рисковать с умом. И может быть, самыми разумными поступками ни Скарамучча, ни Кадзуха похвастаться не могли, но на первую ступеньку они поднимаются одновременно. Горо ступает следом, лишь чуть погодя. Потому что да, по другому никак. Идти приходится осторожно, отыскивая чистые от острых осколков места, чтобы поставить ногу. Однако путь наверх они всё же преодолевают без особых препятствий. Радости на их лицах, правда, не сыскать. На втором этаже они сталкиваются с абсолютной чистотой. Коридор даже украшают зелёные растения в широких горшочках. Такие свежие и благоухающие, будто поливали их буквально вчера. Но окна в коридоре не имеется, только три двери. На первой розовыми мелками явно детской рукой выведено чуть кривое «Юкико», а вторая слегка приоткрыта. В попытке заглянуть сквозь тонкую щель, не подходя ближе, Скарамучча не преуспевает. — Ванная, — по неведомой причине переходит на шепот Горо. Ему везёт больше и получается разглядеть за дверью хоть немного содержимого. Кадзуха к этой проверке зрения не присоединяется. Незаметно для них он уже открывает первую дверь и спокойно в комнату заходит. — Ты с ума сошёл? — ошарашенно говорит Горо ему в спину. — Нет, он ебанутый, — пожимает плечами Скарамучча, заходя следом. Возможно, звучит он в тот момент чуть более гордо, чем должен бы. Как и следует из оставленной на двери надписи, комната принадлежит ребёнку. Послушному и чистоплотному, но игривому ребёнку. Кровать аккуратно застелена, на рабочем столе красиво сложены книги и нигде не разбросаны беспорядочно вещи. Только на пушистом коврике расселись самые разные игрушки. Скарамучча заглядывает под кровать, а Кадзуха перебирает книги. Когда Горо, подолгу рассматривающий окно, всё же изрекает, что оно не то, Каэдэхара тоже подаёт голос: — Нашёл! Находкой его оказывается несколько листов, исписанных всё тем же корявым почерком. Выцепив первые строчки на одном из них, Скарамучча тут же догадывается чем он руководился, торопясь посетить комнату. Дело было не в том, что наличие детей в прошлом местные обычно прятали. И не в том, что он на самом деле отключал всякую логику, ввязываясь в потенциальные опасности. А в том, что комната эта скорее всего принадлежала одному очень конкретному ребёнку. «Сегодня матушка заплела мне косу». Собранные вместе листы не слишком напоминали дневник, скорее небольшие заметки. «Заводить друзей хлопотно». «Хочу играть. Если мы поиграем вместе, то мы друзья?». «Ненавижу тех, кто плохо говорит о матушке. Мы никогда не будем друзьями». Однако прочитанные в правильном порядке заметки становились неимоверно ценными. Переплетаясь с уже имеющимися у них знаниями и догадками, они проливали свет на картину прошлого. «Папенька ведёт себя странно». «Матушка разозлилась из-за новых папенькиных кукол». «Они прогнали матушку на окраину. Хочу уйти с матушкой». «Ненавижу». «Я сбежала и рассказала матушке обо всём». «Папенька пришёл за мной». «Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу». «Я разбила все зеркала». «Те, кто был зол к матушке, должны умереть. Те, кто согласился, должны умереть. Те, кто продолжил, должны умереть. Те, кто причинил нам боль, должны умереть». «Куклы из той комнаты стучали в мою дверь». «Ненавижу кукол. Куклы должны умереть». «Зеркало вернулось». «Ненавижу папеньку. Папенька должен умереть». «Он выбрал меня». — Жуть какая, — комментирует Горо, нахмурившись. Сложить всю историю вместе из нескольких коротких предложений было невозможно. В том числе и для них с Кадзухой. Однако теперь они получили самое чёткое подтверждение теории о связи двух тварей. Теперь они знали сразу несколько важных вещей. Призрака, являющегося ночами, звали Юкико. Яростный крик, услышанный Нилу и Горо, принадлежал тени её матери. А за третьей дверью в этом коридоре жили куклы с черными, словно бездна, глазами. Некстати Горо всё же припоминает, что окно, в котором они что-то видели, как раз совпадает по расположению с тем, где окно должно находиться в третьей комнате. Посещать её не хочется никому из них. Но факт того, что сейчас, возможно, единственный шанс заглянуть внутрь, подгоняет действовать. На дворе всё ещё утро, а куклы полноценно оживают только ночами. Странные происшествия в доме ребята застали только под вечер. Да и зашли они уже так далеко. — Не вернёмся же мы к Нилу с пустыми руками, просто отказавшись от важной информации. Может, тут находится и сам ключ, — твердит Горо и только тогда Скарамучча вспоминает, что парень никогда не был из робкого десятка. Он мог осторожничать, шагая последним, но никогда не отказывался идти дальше. И он несомненно боялся. Но воля его раз за разом пересиливала страх. Так человек, у которого недавно тряслись коленки от открытой двери в детскую спальню, возглавляет процессию в комнату, где потенциально и прячется самая большая опасность. А человек, готовый броситься на помощь незнакомцу лишь бы облегчить чувство вины, не пытается поделиться известной им информацией. Скарамучча не понимает. Он только пристально смотрит за медленно опускающейся под давлением чужой руки дверной ручкой. То, что открывается их взору, можно описать одним словом. Чернота. Чёрные шторы, заслоняющие любой свет за окном. Чёрные стены, покрытые понизу царапинами неизвестного происхождения. Чёрные глаза побитых кукол, преследующие их везде. Чёрные тени на полу, не принадлежащие никому из них. Чёрное, зловеще чёрное, зеркало. Скарамучча различает его в темноте только по слабому отблеску. И в тот же миг всё его существо охватывает дурное предчувствие. Оно всё повторяет навязчивым шёпотом одну единственную мысль. Ни в коем случае нельзя отражаться в этом зеркале. Сам не до конца понимая, что делает, он хватает Кадзуху с Горо за капюшоны и со всей силой тянет в сторону. От столь резкого движения они буквально валятся на пол у порога, едва не врезавшись в стену. И ответом на громкий стук от падения служит смех. Не принадлежащий никому из упавших смех. Смех этот не похож на человеческий вовсе. Словно очень глухое эхо, передаваемое через потрескивающее старое радио. Противный злорадный смех, словно сжимающий сердце в металлических тисках, отражается от чёрных стен и возвращается к изначальной точке двоящимся. Точкой этой служит то самое зеркало. Кажется, за гладкой темной поверхностью он различает огромный глаз без зрачка. — Маленькие люди, — произносит голос, насмеявшись вдоволь, — Вам очень повезло. На все ваши вопросы я ведаю ответы. И по доброте своей охотно поделюсь секретами, способными решить все ваши проблемы и уничтожить тревоги. Так подойдите же, маленькие люди. Покажите мне свои души. Помимо глаза у неясного существа в зеркале Скарамучча замечает рот. Широкий звериный оскал, которым он искажен, если уж быть точным. Они медленно отползают дальше от двери. — Ах, какие смешные маленькие люди. Вы же не думаете, что я вас не вижу? — вновь смеётся зеркало, — Я вижу. И вот сюрприз, одного я даже узнаю. На последней фразе насмешливый тон обретает слабые нотки раздражения. Больше они не слушают и не осторожничают. Они срываются на ноги. И когда они бегут, под глухой смех оживает весь дом. Балки ходят ходуном, дверь срывается с петель, а половицы уходят из-под ног. С резким звуком захлопываются все двери и окна, словно от удара некой огромной руки. А стоит им ступить на лестницу, и неровные деревянные ступеньки задрожали, деформируясь. В один миг лестница становится горкой. Чувствуя, как скользят подошвы ботинок, Скарамучча замедленно понимает, что сейчас они скатятся на тот свет. Острые зеркальные осколки поблескивают опасным тёмным цветом, мечась в воздухе. В каждом куске битого зеркала он, кажется, видит совершенно идентичную бесформенную тень. И он падает. Но падает не долго. Тормозит его в шаге от встречи с режущими зубами кривых стекляшек чужая рука, поймавшая его за локоть. Горо успевает вцепиться в ещё не изменившиеся перила одной рукой и ухватиться за Кадзуху другой, а тот в свою очередь ловит выбившегося вперёд Скарамуччу. Не имея и лишней секунды на раздумья, вся их человеческая цепочка кренится в сторону спасительных перил. Стоит Скарамучче взяться за них руками и Кадзуха его отпускает, освобождая собственные. Поочерёдно они заскакивают на уже начинающие слабо искривляться перила и тут же скользят вниз. Скарамучча не думает о том, насколько избранный способ побега нелеп. Не думает о том, насколько сомнительные они принимают решения второпях. Единственное, о чем он думает, это выбраться из этого дома живым. Приземление после поездки на перилах выдаётся не из лучших. Отчасти потому, что избранный транспорт уже в процессе начинает менять форму, извиваясь и ломаясь. Но по большей части потому, что на первом этаже их с готовностью встречают десятки кукольных рук, тянущихся прямо из плотных слоев грязи. По рукам этим, словно крохотные ручейки, бегут насекомые. Оставляя личинки между искусственных пальцев, они издают до странного гармоничные маленькие звуки. Будто нацеливаются на одни и те же кучки пищи в абсолютном согласии. Черви, пожирающие разлагающиеся трупы, находят в них свой будущий обед. Даже тогда они не тормозят. Резво перепрыгивая с места на место и стремительно изворачиваясь, продолжают двигаться. Они не могут быть уверены, что входная дверь не захлопнулась вместе с остальными. Но даже, если уже попались в ловушку, не могут отказаться от отчаянных попыток. Они должны сбежать отсюда. Они обязательно должны выжить. Но дом и существо из зеркала разделяют иное желание. Затянуть их в глубины бездны. Растянувшийся под ногами сырой ковёр ловко изворачивается, заставляя спотыкаться. Паутина опадает с потолка грязными хлопьями, застилая обзор, а кукольные руки с мерзким звуком сжимаются, ни на миг не прекращая попыток за них ухватиться. Горо шипит от удара в плечо, полученного очередной ожившей деревяшкой при очередной попытке увернуться. Скарамучча почти зарывается носом о пол, когда за носки его ботинок хватаются ещё и потрёпанные плюшевые игрушки. В тот момент из-за поворота в ведущий на выход коридор, появляется кукла. У неё нет одного глаза, а волосы такие пыльные и засаленные, что даже цвет их не определить. Но фарфоровая кукла улыбается, склонив свою голову на бок. Она протягивает свою маленькую белую ручку, контрастирующую с гонящимися за ними руками зарождёнными из чёрной грязи, вперёд. На миг рядом с ней мелькает женская тень. И западня, из которой они изначально не могли сбежать, показывается во всей красе. Скарамучча не чувствует ничего, кроме расползающегося внутри холода. Он закрывает глаза, предчувствуя прикосновение фарфора к собственной коже. С губ Кадзухи срывается болезненный крик. Холод, заполонивший сознание, сменяется жаром паники. Прикосновения не происходит. Картина, которую он видит, поспешно распахнув глаза, неожиданная. Кадзуха болезненно морщится на полу и тяжело дышит, хватаясь за сердце. Но кукольные руки до него не достают. Скованные льдом, они замирают всего за миг перед тем, как схватить каждого из них. Переполненный досадой нечеловеческий крик, доносящийся из зеркала, смешивается с неразличимыми словами тихой песни. Мелодия, напеваемая женским голосом, ему смутно знакома. Руки во льдах судорожно дёргаются и шок от произошедшего отступает. Подаренное им время не было долгим. Они должны торопиться. Успеть сбежать прежде, чем куклы освободятся от обретённых оков. По льду, сдерживающему одноглазую куклу, ползёт слабая трещинка. Не теряя ни секунды, они с Горо не сговариваясь подхватывают Кадзуху по обе руки и бегут, заворачивая за угол. Дневной свет, льющийся из-за открытой двери, кажется ослепительным. Настолько, что он не сразу замечает, что дверь настойчиво подрагивает. Открытой её удерживает казавшаяся ему хрупкой девушка. Красные подтёки, расползающиеся по дереву, капают ей за шиворот, но Нилу даже не реагирует. Когда она замечает их всех троих уже совсем рядом, по лицу её расползается улыбка. Позади слышится многократный треск разбиваемого льда. Время почти вышло. На последние рывки уходят все их силы. Но суетливым комком из рук и ног они втроём переваливаются через порог. Нилу отпускает дверь и с громким хлопком гонящийся за ними ужас запирает за их же спинами. Едва дыша, они всё же сбегают. С новым вдохом лёгкие наполняет облегчение. Кадзуха, бледный, обессиленный и всё ещё сжимающий ткань куртки в области сердца, поднимает голову первым. Он оборачивается к Нилу со словами благодарности, но «спасибо, что придержала дверь открытой» его обрывается на середине. Весь он, казалось, замирает. Будто лёд, сковавший ранее кукол, распространился и на него. Скарамучча прослеживает его взгляд и только появившееся облегчение растворяется, подобно дымке. Бывшая совершенно обычной дверь теперь не просто покрыта кровью. Меж дерева то тут, то там затесались куски фарфора. Словно глазок наверху разместился стеклянный глаз, а ручкой служат несколько кукольных ладошек. Лишь в тот момент он замечает шарниры на выглядывающих из-под длинных рукавов пальцах. Нилу делает медленный шаг вперёд и ставшие непослушными ноги её скрипят. — Я же обещала, — хрипло смеётся она, — Позаботиться чтобы вы могли выйти без проблем. Свет в голубых глазах гаснет. С навечно застывшей улыбкой Нилу падает на землю безжизненной куклой. К вечеру на обеденном столе сидят уже две завершённые куклы. В рыжие волосы одной из них вплетён чудной цветок, кропотливо сделанный из тонкого пальчика на шарнирах.

***

Остаток дня они с Кадзухой проводят в своей комнате. Скарамучча подбрасывает золотую монетку в воздух так много раз, что сбивается со счёта. И каждый раз, когда пресловутая ловкость рук его подводит, в выпавшем изображении куклы он видит ещё человеческое лицо. Лицо девушки, общающейся с персонажами задверного мира так же, как с настоящими людьми, и пытающейся мирно остановить любой конфликт. — Ты ни в чём не виноват, — говорит ему Кадзуха, мягко прикоснувшись к плечу. Опешивший Скарамучча поднимает на него глаза и лишь сталкивается с чистейшей искренностью в поразительно твердом взгляде. Это неожиданно. Похож ли он на человека, занимающегося самобичеванием из-за смерти фактической незнакомки? Он был тем, кто самоуверенно скомандовал им разделиться таким образом. Из-за его одностороннего решения Нилу осталась снаружи, столкнувшись с выбором между помощью им и собственной безопасностью. Но это был её выбор. Она рискнула и в итоге заплатила одной жизнью за три. Упрямо и благородно. Вместо вины Скарамучча чувствовал благодарность. Он просто не мог понять подобных людей. Называл их про себя глупыми и странными, высмеивая или возмущаясь. Но, по правде, эти глупые люди, которых он не способен был понять, завораживали его. Они напоминали звёзды в момент своей гибели. На короткий миг вспыхивали светом таким ярким, что мог осветить половину небосвода, а затем угасали. — Знаю. И ты тоже, понял? Но он не желал видеть одну конкретную звезду в зените её сияния. Он предпочёл бы чтобы она горела настолько тускло, что перестала бы и вовсе считаться звездой. Лишь бы свет не угасал. — Никто не виноват. Это был её выбор, — говорит в спонтанном порыве, не отводя взгляда от теперь уже удивлённых глаз напротив, — Я не собираюсь цепляться за смерти малознакомых людей только потому, что они были добры и я якобы мог их спасти. Миры за Дверью по другому не работают и ты это знаешь даже лучше меня. Люди будут умирать постоянно. Так почему я должен принимать на себя вес их предсмертных решений? «Это был и его выбор тоже, — звучат невысказанные слова, — Не смей продолжать винить себя всякий раз». — Я собираюсь выжить. В этот раз, в следующий и тот, что будет после него тоже. Пройду все двенадцать Дверей и получу свою заслуженную новую жизнь. А для этого нужно идти дальше, идиот! Последнее вырывается неосознанно. И оттого настоящий смысл его резких речей становится слишком уж очевидным. Пиздецки неловко. Но Скарамучча упрямо продолжает смотреть в красные глаза, от сказанного не отказываясь. И Кадзуха слабо улыбается. — Обещаешь? — Что? — моргает он, всё же пойманный врасплох. — Что не умрёшь так просто. Кажется, будто некто незримый щекочет его сердце крохотным пёрышком. От непривычного ощущения хочется забраться в грудную клетку пальцами и тщательно проверить её на наличие посторонних предметов. — Конечно, — усмехается Скарамучча, — Сам засвидетельствуешь, как я стану одним из первых, если не самым первым, кто пройдёт до конца этой игры с дверьми. А потом я проживу до глубокой старости. Кадзуха смеётся. — Тогда мне стоит научить тебя бросать монетку для начала? Успех пока выглядит довольно переменчивым. — Ой, отъебись. Я просто задумался. Как не странно, наступление ночи в тот день его совсем не беспокоит. Зажимая маленький золотой кругляш в ладони, Скарамучча с готовностью шагает прямиком под обильный снегопад. Призрачная девочка встречает маленькую группу из четырёх людей хлопком в ладоши. Мир хором поёт её песнь, когда тварь шагает по снегу, не оставляя за собой ни единого следа. — Вы пришли, — улыбается она, с легким движением руки магией переместив их всех поближе, — И вас стало больше. — Я ведь говорил, помнишь? Вместе веселее, — мягко улыбается Кадзуха, вновь присев пониже, чтобы быть с девочкой на одном уровне. Она довольно хихикает и переводит взгляд на Скарамуччу. Вполне ожидаемо, сейчас должен бросить монетку именно он. Тогда обещание Каэдэхары исполнится и тварь уберёт из его сердца ледяную иглу. Скарамучча послушно выуживает из кармана монетку и, не в силах стерпеть нервное напряжение от ожидания, подбрасывает её сразу же. В тот момент он, кажется, забывает дышать. Вспоминая только после того, как девочка выносит свой вердикт. Или ровно в тот момент, когда сбоку звучит облегчённый вздох. Он победил. И тварь соблюдает ею же установленные правила. Юнь Цзинь пытается скрыть своё волнение, но даже великих актрис порой выдают трясущиеся от нервов пальцы. Она шепчет одними губами «пожалуйста-пожалуйста», словно мантру, открыто полагаясь на удачу. Видимо, день тренировок не слишком помог. Или же Скарамучча сам повёлся на её игру. Какой бы ни была правда, но девушка всё же преуспевает. И радость её от этого вне всяких сомнений настоящая. Последним монетку подбрасывает Хэйдзо. И делает это он не просто спокойно, как Кадзуха вчера, а до крайности самоуверенно. Ещё до того как девочка склоняется к проделанному кругляшом углублению в снегу мужчина беззаботно ей улыбается: — Мы пришли не только поиграть, Юкико. И мир замолкает.