Дверь вторая: больше.
9 июня 2023 г., 01:24
Резкий хруст костей режет уши. Шея маленькой девочки сворачивается совершенно неестественным образом, позволяя ей, подобно сове, в один миг развернуться лицом к стоящему за её спиной мужчине. Она медленно достаёт из сугроба золотую монетку, не отрывая взгляда от Хэйдзо. Монетка в маленьких пальчиках превращается в жалкий комочек. Будто смятая обёртка от конфеты.
— Тебе повезло, — холодная улыбка на лице призрака кажется особенно ужасающей, когда шея её вновь хрустит. Тело запоздало разворачивается вслед за головой, вновь принимая нормальное положение. Юкико выбрасывает испорченную монету с лёгкостью, по прежнему не сводя глаз с назвавшего её настоящее имя человека: — Я послушаю зачем ещё вы пришли.
— Как благодушно с твоей стороны, — отзывается было Хэйдзо, но тут же оказывается перебит на полуслове обжигающе холодными ударом ветра в лицо. Буря приходит вслед за тишиной. Завывает и беснуется, перекрывая следы чего-бы то ни было за плотной снежной стеной.
Скарамучча больше не в силах рассмотреть ни очертаний деревни в отдалении, ни крыльца покинутого ими дома, ни клубами вьющегося чёрного тумана границы. От окружающего мира остаётся только яростный ветер и всепоглощающий снег. И в центре бури, словно в маленьком и хрупком пузыре сомнительной безопасности, они наблюдают за тонкой детской фигуркой в летнем платьице.
Юкико едва поднимает руку и тихо щёлкает пальцами. Спрятанную в кармане руку слегка обжигает и Скарамучча инстинктивно дёргается. Сбоку слышится удивлённое оханье Юнь Цзинь. Совсем недавно спрятанные ими после удачного броска монетки нагреваются, словно раскалённые, и тут же покидают владельцев, взмывая в воздух. Два ярких кругляшка резво кружатся над чуть поднятой маленькой рукой. С каждым новым оборотом они, кажется, плавятся всё больше. От того, чтобы окончательно растаять в этом безостановочном танце их останавливает слабым ударом третья монета, забранная уже у Кадзухи. И стоит им всем остаться с пустыми руками, как три монеты обращаются в одну, послушно падая в заранее подставленную ладонь.
Новая монета несколько крупнее поглощённых ею предшественниц, но тоньше. Черта между гранями истощается настолько, что обычному человеку чётко нащупать её без усилий наверняка было бы невыполнимой задачей. Призрак, впрочем, трудностей не испытывает. Девочка легко прокручивает монетку между пальцами, рассматривая новые рисунки, проступившие на золоте. Затем слабо стучит коротким ногтем по ребру и кругляш исчезает. Только чтобы появиться у Хэйдзо прямо перед носом в следующий же миг.
— Ещё раз, — требует тварь и зависшая в воздухе монета падает, оставляя свой след на снегу, — Бросай.
Привычная расслабленная улыбка на лице Хэйдзо блекнет. Подобно оставленной под палящими солнечными лучами фотографии выцветает проявленная всего моментом ранее самоуверенность. Монета изменилась. Они больше не знают, какую сторону нужно выбросить, дабы победить в игре. Да и сама возможность победить не обещана вовсе. Вполне возможно, что Сиканоин просто умрёт, каким бы ни был результат. И всё же мужчина принимает решение поразительно быстро.
Тварь не потерпит неповиновения. Так что он повинуется. Осторожно поднимает монетку, костяшками пальцев разглаживая снежный покров до тех пор, пока оставленная кругляшом небольшая дыра не покрывается новым слоем. Припорошенное снежинками золото от того никуда не исчезает, а в сугробах не находятся припрятанные подсказки, но девочка не возражает. Стирая и без того не столь заметный след на снегу, Хэйдзо мимоходом бросает взгляд в их сторону и беззвучно двигает губами. Лишь договорив, он заканчивает возиться со снегом и поднимается, чтобы взглянуть в бесстрастные глаза с высоты своего роста. Юкико склоняет голову на бок в ожидании.
Скарамучча не слишком уверен в своих навыках чтения по губам. Но между «не бойтесь», «не брейтесь» и «не двигайтесь» правильный вариант определить не составляет труда. Хотя бы по тому, что Кадзуха не предпринимает никаких суицидальных попыток вмешаться. Словно в замедленной съемке они наблюдают за тем, как движется покрытая тонкой крошкой снега рука. За тем, как взлетает выше золотая монетка. За тем, как размываются в очередном обороте линии её сторон. За тем, как по детскому лицу расползается широкая усмешка. И за тем, как стремительно определяющий человеческую судьбу кусочек металла падает вниз.
За тем, как смыкается вокруг него кулак. Ловко поймав монетку в падении, Хэйдзо усмехается твари в ответ. Мужчина демонстративно открывает ладонь, нахально глядя ей в лицо.
— Ничья.
Скарамучча думает, что ему пизда. Но девочка смеётся. И весёлый хохот её звонкими колокольчиками вплетается в лишь теперь различимую в завывании вьюги песню. Знакомая мелодия на сей раз не приносит леденящего душу страха. Монетка идеально ровно расположилась даже не на самой ладони, а в зазоре между проворными пальцами. Ребром кверху.
Из-за белой завесы, ограждающей их от мира, тянутся десятки сотканных из снега рук. Одна за другой, неисчислимые, они извиваются и переплетаются друг с другом, будто корни одного гигантского дерева. Совсем небольшие ладони порой дёргают их за одежду, заставляя ёжиться от инеем пробежавшегося по коже холода. Это похоже на сиюминутный каприз отвлёкшегося по пути ребёнка. Ведь корни собираются в одной единой точке. Коконом окружив Хэйдзо, полупрозрачные пальцы жадно тянутся к блестящей монете. Продолжать безучастно наблюдать, не двигаясь с места, становится всё трудней. Тревога давит между рёбрами тяжелыми гирями. Паршивые мысли роятся в голове и расползаются под кожей муравьями. Скарамучча нервно сжимает в руке складной нож, наверняка бесполезный против призраков. Но в попытке ухватиться за иллюзию надёжности и контроля он не находит и мнимого успокоения.
Рук с каждой секундой становится всё больше и больше, пока за переплетением неполноценных конечностей Хэйдзо толком уже не разглядеть. Напряжение, комом застрявшее в горле, не позволяя продохнуть, достигает пика. Однако, именно тогда он наконец разбирает что же собой представляют изображения на монете. Кучей ссыпанные человеческие кости на одной стороне и знакомый глаз без зрачка, выглядывающий из зеркала, на другой. Крохотный пальчик, очередное ответвление сплетённых вместе рук, наконец дотягивается до золотого кругляшка. Слабо прикасается к тонкому ребру всего на миг. И напряжение рвётся, словно натянутая струна. Монета в руках Хэйдзо рассыпается снегом.
Плотные корни и маленькие ответвления теряют форму. Подхваченные ветром снежинки легко и свободно танцуют, оставляя окруженному мгновением ранее мужчину и возвращаясь к своей настоящей хозяйке. Юкико прыгает с ноги на ногу, словно играет в классики, и мистическим образом все собравшиеся оказываются на расстоянии одного шага друг от друга. На снегу не остаётся ни следа, но за спиной маленькой девочки ненадолго в снежном танце появляются и исчезают лица. Точные черты едва ли можно определить, но каждое из десятков хаотично мелькающих лиц неизменно молодо. От новорождённых младенцев до ещё несформировавшихся подростков.
Все они вскоре исчезают и Скарамучча слышит облегчённый вздох. Кому из них он принадлежит, правда, не обращает внимания. Возможно, ему самому. Хэйдзо самодовольно улыбается им, мол: «смотрите, я всё разгадал». И Скарамучча про себя обещает обязательно врезать доставшемуся наставнику хоть разок, когда они выберутся из этой Двери.
— Так зачем ещё вы пришли? — спрашивает Юкико.
Она уже знает ответ, но отчаянно жаждет услышать столь желанные слова наконец произнесённые вслух. И разочаровывать её не хочет никто из них.
— Веришь или нет, но мы пришли тебе помочь, — не слишком уместная гордость на лице от успешно решенной задачки оставляет Хэйдзо весьма быстро, стоит только перейти к делу: — В убийстве твоего отца, разумеется.
Юкико хмыкает.
— Мне не нужна помощь с убийством. Мне хватит сил прикончить папеньку своими руками, — в снеге, перекрывшим целый мир, видятся горящие чистой ненавистью глаза. Жертвы, упокоение которым принесёт лишь зрелище свершенной расплаты, и страстно желающая мести тварь не позволят кому-либо забрать заслуженное удовольствие. Однако глаза Юкико сверкают чистейшей радостью, когда она по какой-то причине спрашивает уже у Кадзухи: — Но вы поможете мне до него добраться, да?
У задверных тварей есть ограничения. Для убийства игроков имеются условия. Но мир за дверью сюжетно существовал до прибытия игроков. Правила, справедливые для игроков, совсем не обязаны распространяться и на неигровых персонажей. Превращались ли жители в кукол, прикасаясь к ним? Нет. Дети буквально становились сырьем, от которого порой оставались ещё вполне человеческие части, а взрослые и вовсе кукол не боялись. Могли ли игроки встретить желающего поиграть призрака днём? Нет, появлялась она исключительно по ночам. И всё же деревенские, кажется, опасались остаться без монет в любое время суток. Всё выглядело так, будто обе твари изначально вполне свободны делать, что пожелают, пока это не относится к игрокам. Так появлялся закономерный вопрос.
Почему две противоборствующие силы продолжали жить бок о бок, если целью существования одной из них было отплатить другой? Разумеется, существовала причина, по которой она попросту не могла преуспеть. Аналогично обязан существовать и способ эту причину убрать и позволить призраку наконец исполнить желаемое. Способ, который должен осуществить игрок. Ведь подсказки, ведущие к ключу, привели их именно сюда.
Утром Скарамучча назвал мёртвую девочку главной подсказкой и в целом не ошибся. Юкико вполне можно было считать самой важной подсказкой для нахождения ключа. Но существовало определение гораздо точнее. Она была непосредственным путём его получения. Задание кукольника дабы найти дверь и желание призрака чтобы получить к ней ключ, у игроков есть ровно две задачи.
— Да, — согласно кивает Кадзуха, уже привычно приседая на уровень глаз ребёнка. Отчего-то интересный девочке меньше Хэйдзо смотрит на Скарамуччу с вопросом в глазах, но тот только пожимает плечами. Он сам не понимает почему Каэдэхара соблюдает весьма конкретный способ вести разговор каждый раз. Но Юкико он, кажется, нравится. По крайней мере, призрак слушает его ответ до конца: — Мы сделаем так, чтобы ты смогла его убить. Только расскажи, что для этого нужно сделать.
— Хорошо, — улыбается девочка, довольная ответом. Затем она делает небольшой шаг назад, окидывает взглядом их всех и медленно закрывает глаза, — Я расскажу.
На снегу, словно нарисованные невидимой рукой, появляются линии. Тонкие узоры расцветают в считанные мгновения, объединяются в образы и разлетаются с легким потоком ветра иллюстрациями не то прошлого, не то настоящего. Большой глаз без зрачка над крепкой мужской фигурой. Женщина, рассыпающаяся на крохотные кусочки, окруженная безликой толпой. Девочка, тело которой разобрали на части, словно конструктор. Три здания с разными символами у каждого. В первом, рядом с которым нарисована семья из троих человечков, осколки и большой крест, Скарамучча без труда узнаёт заброшенный дом с зеркалом. Второй один в один повторяет хижину, в которой им довелось поселиться. Рядом с ним изображен женский силуэт, куклы и нечто, природу чего он не в силах разобрать.
— Это матушкин дом, тут она поселилась с самого начала и сюда они её изгнали обратно, но потом он сделал его своим. Он хотел избавиться от всей матушкиной магии, но не смог. Поэтому он поставил кукол. Из-за них матушкина магия слабела, её осталось совсем мало. Но он боится. Куклы охраняют то, что он спрятал.
— Что? — не разобравшись в хаотичном рассказе негромко высказывается Юнь Цзинь себе под нос, но Юкико воспринимает это в качестве полноценного вопроса.
— Меня. Он спрятал меня. Там, куда сползаются куклы, найдите меня и отберите. Принесите меня туда, — она указывает пальцем на третье здание. Различить по рисунку его сложнее остальных, но нужды в том и не было. Последним изображенным на снегу домом по логике могла быть только мастерская кукольника. Да и символами рядом являлись рослый мужчина и маленькие монетки, — И разбейте. Вот и всё, тогда я наконец смогу прийти за ним.
— Позволь уточнить, под «там» ты имеешь в виду внутри здания или снаружи тоже сойдёт? — поднимает руку Хэйдзо, словно прилежный ученик. Скарамучча предпочёл бы уточнить что она имеет в виду под «собой». Труп? То, что от него осталось? Или сделанную из неё куклу? Но он не спрашивает. К его отвращению, варианты совсем не взаимоисключающие.
— Там, где будет эта штучка, — Юкико тычет пальцем в последний из символов у изображения мастерской. На вид плохо разбираемое нечто напоминает не то утюг, не то стол, не то и вовсе могильную плиту. Кадзуха и Юнь Цзинь хмурятся точно так же, как и он, в попытке рассмотреть рисунок получше. Но Хэйдзо понятливо кивает, будто точно знает о чём речь.
— А держать тебя как? — спрашивает он.
— Как хотите. Вы мои друзья, так что не важно.
Хэйдзо кивает ещё раз с таким видом, будто отыскал ответы на все загадки, и Скарамучча думает, что ударить его потом всё-таки стоит по крайней мере дважды. Надоел.
Юкико, решив, что всё теперь ясно всем, хлопает в ладоши и рисунки исчезают с порывом ветра. Маленькие призрачные ручки, способные расплющить их всех едва пошевелившись, тут же сжимают ладонь Кадзухи. Несмотря на проявленную тварью сговорчивость и даже некую доброжелательность, широкая улыбка её всё ещё не вызывает приятных чувств. Когда она совершенно незаметно успевает вновь оказаться так близко, чувство неприязни ощущается особенно остро. Скарамучча прекрасно помнит прошлую ночь и кровавый снег, из которого пришлось лепить снеговика. Все они понимают, что оступись хоть раз, были бы уже мертвы.
Не выполни договор — умер бы Кадзуха, не получился бы бросок после дня тренировок — умерли бы он сам и Юнь Цзинь. Не додумайся до единственного правильного ответа, не поверив в их способность читать по губам и выполнять команды, не сумев трюк провернуть — мёртв был бы Хэйдзо. Ради того, чтобы договориться с тварью все они рисковали жизнями. И дальше их ждало лишь больше попыток избежать смерти, исполняя условленное. Они цеплялись за каждую ниточку над пропастью лишь бы не упасть.
— А теперь мы поиграем, правда?
— Конечно, — улыбается мягко Кадзуха мертвецу, вцепившемуся в него несомненно леденяще холодными пальцами. И девочка радостно смеётся.
Скарамучча думает, что лучше бы такие ебанутые некоторым тварям нравились чуть поменьше. Но по крайней мере ни этой ночью, ни последующей после они не умрут.
***
Утром Скарамучча матерится в подушку, мрачно разглядывает вновь принявших изначальное положение кукол и спрашивает у потолка почему опять он. Кадзуха обещает принести ему кофе с чем-нибудь и ситуация кажется всего чуточку лучше. Но в попытке тихо открыть дверной замок складным ножом он всё ещё чувствует себя идиотом. На коротком собрании, где их команда из четверых обсуждала новую информацию и дела насущные, они сразу же отмели вариант с тем, что «место, куда сползаются куклы» это спальня кукольника. Комната была жуткой, а треклятых кукол в ней больше, чем в любой другой. Но была ли в таком случае нужда куклам туда приходить? Охраны, неизменно сидевшей на своём посту, и без того было более, чем достаточно. Да и стал бы кукольник так легко разрешать гостям в своей комнате поселиться, если прятал там нечто, кражи чего так страшился? Если уж куклы там собрались с целью что-то сторожить, то чем-то несомненно являлась картина. Один из следов изначальной хозяйки хижины, от которого он не смог избавиться. Нужные же им куклы всегда находились под носом. Одетые в безупречные кружевные платья они живо двигались ночами, подобно большим насекомым из фарфора. Оставляли коварные метки на тёплой коже, чтобы со смертью своего человеческого прототипа обрести своё истинное обличие. Каждое утро они занимали те же позиции и принимали те же позы, возвращаясь во времени назад. Однако была одна деталь, изменяющаяся в безупречном лике. На подолах кружевных нарядов ещё в первую ночь появлялись пятна. Куклы Кадзухи и Скарамуччи, казалось, извозились в пыли, в то время как у Юнь Цзинь с Хэйдзо словно облились грязной водой. Узнай они следы на других, смогут сопоставить подходящие для появления этих следов места. Нет, не так. Они найдут то самое место, куда сползаются куклы, чистой логикой без лишнего риска. Потому теперь Скарамучча должен был провернуть вчерашний номер Хэйдзо. Пробраться в чужие комнаты и найти необходимую информацию, пока остальные будут на завтраке. Почему именно он? Потолок на такой его вопрос не ответил, а полученная изначально аргументация раздражала. Она была простой — из них четверых его хватятся последним. Рампо и Юй Хуа создали себе весьма выделяющийся образ, да и отсутствуй один из них второй день подряд — вызвали бы подозрения. Выбирая же между Бибой (— Араши!) и Бобой, один из них всё же заметно успел запомниться другим живым игрокам ярче другого. Скарамучче хотелось заявить, что не на много и особо выделяться за Дверью вообще-то нежелательно. Но пришлось смириться с новой задачей. Попасть в комнату Нилу и Горо оказалось легко, дверь попросту не была заперта. Искомое тоже обнаружилось без проблем. Маленькие комнатушки для гостей изначально ничем не отличались, кроме кукол на тумбе. Конкретно в этот раз кукла осталась всего одна. Русые волосы её были собраны в хвост лазурной лентой в цвет пышному наряду. Не знай он на что обращать внимание, и заметить слабые следы грязи на ткани такого оттенка было бы той ещё задачкой. Всего одно тёмное пятно спряталось у самого края. Кукла Горо измаралась в саже. Оставалось только проверить куклу Елены, на счёт которой Хэйдзо проявил неожиданную неуверенность. Тогда-то Скарамучче и пришлось чувствовать себя последним идиотом. Женщина не гнушалась пользоваться ключами, а наставник с подозрительными воровскими талантами не посчитал нужным узнать умеет ли он вскрывать замки. И Скарамучча пытался. Но как бы он не осторожничал, как бы не старался, как бы не вертел ножом, а рабочим инструмент не становился. Когда со стороны залы послышались шаги он только и успел, что быстро убраться обратно в свою комнату. Не страшно. Даже если он не смог убедиться в чём испачкалась последняя кукла, место уже вполне определимо. Грязная вода, пыль и сажа. Подобный набор в хижине можно было найти только на кухне. — Надеюсь, её части не спрятаны в продуктах, — морщится Скарамучча, отпивая кофе. Кадзуха по возвращению действительно принёс перекус. — Не думаю. Мы бы тогда уже их нашли или, в крайнем случае, съели, — искренне делится мыслями он и Скарамучча фыркает. Правда. Кухня была крохотной, на её исследование ещё в первый вечер у них ушли жалкие минуты. Продукты все игроки позже перебирали ещё минимум раз десять в попытке найти что-то повкуснее. Если бы нечто спрятали на кухне, оно уже наверняка было бы найдено. И всё же в своём выводе он уверен. — Значит, есть что-то ещё. Кадзуха легко качает головой в согласии. В том, что им нужно тщательней обыскать кухню сомневаться не приходилось. Возможно, пропустить завтрак оказалось неплохим стратегическим решением. Теперь, если кто и застанет его на кухне, то не найдёт ничего подозрительного. Даже если этот кто-то и знает, что ему любезно захватили немного еды с собой, вполне нормально, если он не наелся. Скарамучча допивает кофе всего за несколько глотков. Юнь Цзинь и Хэйдзо хотели проверить что-то снаружи, будет только справедливо, если они с Кадзухой приступят к поискам в доме без них, не тратя времени. Так они и поступают. Нарочито медленно вымывая посуду в количестве одной кружки, одной тарелки и одной вилки, Скарамучча убеждается, что никто случайно поблизости не бродит, а куклам из залы нет никакого дела до происходящего на кухне. Кадзуха тем временем перепроверяет все полочки, коих в комнате откровенно немного, на наличие двойного дна или любой другой упущенной детали. Не преуспевает. Успех не приходит и когда к процессу присоединяется сам Скарамучча. Раковина, плита, полочки забитые разной кухонной утварью, столешница да шкаф с продуктами — всё содержимое настолько же неприметно, насколько и старо. Кухня серая, пыльная и тесная. Точно такая же, как и в день их прибытия. — Может, нам опять попались тайные проходы в половицах? — бубнит он под нос, прекрасно зная, что теория мертворождённая. Не было ни малейшего основания на подобное совпадение надеяться. Кадзуха коротко смеется, расслышав его нарекания, и невзначай проводит пальцем по столешнице. Среди слоя пыли появляется и тут же легко теряется стёртая им тонкая линия. Кадзуха переводит взгляд со следа на, кажется, вечно пыльной мебели на свою теперь измазанную руку. Задумчиво растирает пыль между пальцами. — Что, если путь в место, которое мы ищем… Что, если туда могут попасть только куклы? — спрашивает он и Скарамучча честно отвечает: — Тогда нам пизда. — Нет, ты не понял. Скарамучча переводит на него полный скептицизма взгляд, отвлекаясь от не слишком увлекательных кастрюль. Кадзуха привстаёт на цыпочки чтобы дотянуться до вентиляционного отверстия над плиткой. Возможно, потому что не пользовался особо плитой, Скарамучча даже не запомнил о существовании относительно современной вентиляции в этой хижине. Но догадывался, что голыми руками трогать её — затея не для брезгливых. Каэдэхара же, ухватившись рукой, дёргает решётку на себя. И неожиданно она поддаётся, немного сдвигаясь в его сторону. Кадзуха отпускает и рука его оказывается неожиданно чище, чем должна бы. Что, если это путь, которым пользуются куклы? Проползают мимо раковины с застоявшейся водой, ползут по пыльной мебели, ползут через осевшую сажу. Ползут по вентиляции. — Мы сосредоточились на том, чтобы проследить их маршрут, но с чего мы взяли, что сможем им воспользоваться? Вот что я хотел сказать. Они нашли каким образом сползаются куклы. Значит, могут узнать и куда. Достаточно узнать где находятся другие вентиляционные отверстия, если их несколько. Тогда они смогут определить наиболее правдоподобный маршрут фарфоровых охранников, учитывая местоположение комнат, и конечную точку соответственно. И они на месте. Оставалось только, собственно, добыть где-то знание вентиляционной системы. Хэйдзо, когда они наконец собираются вместе эта часть, впрочем, не слишком беспокоит. Мужчина преспокойно откидывается на свою подушку, закинув руки за голову. — Она должна знать, — говорит он. — Тогда теперь нужно бы разобраться как и где искать заказчика? — предположение, высказанное скорее для галочки. Выполнение задания кукольника оставалось неизбежным, как мало бы зацепок у них ни было. — Нет нужды, — довольно улыбается Юнь Цзинь, — Или вы думали, что мы прохлаждаемся, пока вы делаете основную работу? Ответом ей служит пристыженное молчание с одной стороны и вызывающее с другой. — Серьезно? — дует губы актриса. — Лично я грязной работой действительно не занимался, — сознается Хэйдзо с раздражающей искренностью, только чтобы криво усмехнуться после: — Дверь ведь уже нашли до нас. — Ага, мы знаем заказчика. Осталось только передать кукол ему в руки и Дверь проявит себя. — Но когда только? — Кадзухе даже не нужно произносить вопрос до конца. На неторопливых собраниях, когда они совершенно уверены в отсутствии лишних ушей поблизости, Хэйдзо болтает больше всех: — В первый же день, если ты о том, когда Дверь была найдена впервые. В вечер первого дня, если ты о том, когда я начал догадываться. Сегодня, если о том, когда окончательно убедился в своей правоте. — А нормально объяснить, как вы нашли этого заказчика, нельзя? — Нельзя. Мы же его не находили. На лице Скарамуччи едва ли не большими буквами написано, что он думает о таких объяснениях. Но прежде, чем недовольство его достигнет точки кипения именуемую злостью, Хэйдзо всё же выключает раздражающий режим. Поза его остаётся несколько ленивой, но лицо приобретает более сосредоточенное выражение. — В первый день все разбились на группы и пошли осматривать деревню. Мы — группа один, Нилу и Горо — группа два. Ну а Хоппкинс, Мика и Елена — группа три. И именно третья группа нашла нашего заказчика. Почему я так решил? Из-за Хоппкинса. Вспомните хорошенько. Утром проявления его защитного механизма были крайне заметны, но признаков нестабильного ментального состояния едва ли насчитать больше нормы для подобной ситуации. Говорил слишком много, пытался воссоздать знакомую среду, не избегал упоминания травмирующего опыта, говорил о будущем, невербальные сигналы и координация действий не нарушена. Нестабильный новичок, с трудом справляющийся с ситуацией? Да. Но сломавшийся сумасшедший, на грани срыва? Нет. Состояние этого мужчины вечером очень отличалось от утреннего. Логично предположить, что его ментальное состояние окончательно пошатнулось днём. Вопрос в том, что же случилось. Остался бы такой трус один в жутком доме? Конечно нет. Он сделал бы всё, что угодно, лишь бы находиться среди людей. Логично, что «что-то» случилось во время осмотра деревни. И что любопытно, во время вечернего инцидента заложником становится именно член единственной команды, к которой он мог присоединиться. И по совпадению, вскоре умирают они оба. Удивительное совпадение, что из третьей группы жив остался только один человек, не так ли? Но что важнее… Не припоминаете, что говорил наш сумасшедший перед смертью? Несвязный бред. Что куклы среди них. — Позвольте коротко освежу вашу память. Он был уверен, что его хотят обмануть, и утверждал, что видел спрятанных под человеческими личинами тварей. Кукол, если быть точным. А не припоминаете ещё и любопытной темы, всплывшей между нами в тот день? Удивительно, но тоже связанную с тем, что мы видели. Конечно, я об этих малышках, — Хэйдзо спокойно тычет пальцем по направлению к тумбе с куклами. Сейчас, почти продиктованное, всё казалось до смешного простым. Когда осознал, что вместо знакомой ему черноты в глазах кукол Хэйдзо и Кадзуха видят цвета, точно совпадающие с цветом глаз владельцев комнаты, он думал только об одном. Он был прав. Все они были потенциальными завершенными куклами. Брюнетка в белоснежном платье и кружевном чепчике незаметно для него самого имела его же глаза. Вернее, могла заиметь. Со смертью Хоппкинса бывшая обычной кукла изменилась и лишь тогда стала законченной. Стоит умереть ему и глаза гадкой куклы из его комнаты обретут цвет, изначально видимый половине из них по какой-то причине. Белоснежное платье вполне может окраситься в цвет его крови, а часть его тела, рассыпавшегося порошком, вполне может послужить ей аксессуаром. Осознание было таким мерзким, что в грузных мыслях легко потерялись потенциальные вопросы. «Почему-то» он счёл полноценным объяснением и не придал одной из множества странностей значения. Но была причина. Причина, почему некоторые участники получили возможность видеть «потенциальный» цвет глаз ещё бездушных кукол. Причина, почему только некоторые. Причина, почему именно один из двух, разделивших комнату, продолжал смотреть в чернеющую бездну глаз ещё бездушных кукол. Что, если версии увиденного отличались исключительно для особых кукол? Что, если в один момент различающиеся версии смешаются? Что, если в этом мире действительно существовала «завершенная» кукла, спрятавшаяся под человеческой личиной, вместо того чтобы получить человеческую душу, как другие? Что, если эта маленькая странность существовала из-за одной такой куклы? Что, если мир не давал игрокам подсказок для выполнения задания только потому, что уже дал способ? Если бы это было правдой, то выход из мира с двумя тварями можно было бы отыскать только с двумя людьми. Но их собралось девятеро. Разве не было бы подобное несправедливо по отношению к тому, кому пары не досталось? Было бы. Если бы он не получил двойную перспективу этого странного виденья. Если бы у него не была возможность видеть истинную природу твари без помощи другого человека. Если бы он не потерял взамен возможность различить свою собственную куклу, вместо этого окруженный десятками пустышек. — Глаза. Заказчика можно различить по глазам, — выдыхает Скарамучча негромко, лишь признав уже очевидное. Очевидное, к которому оказался совершенно слеп. — Точно. Вы ведь можете представить реакцию бедолаги Хоппкинса, когда вместо обычного человека он внезапно видит нечто иное, присмотревшись? Ещё и наверняка довольно жуткое. В тот момент нестабильная психика начала бы ломаться. Хватило бы одного грамотного толчка, чтобы нанести финальный удар и он потерял бы разум окончательно. Мика скорее всего не догадался бы сразу, от чего новичок начал странно реагировать и нести какую-то околесицу. Паренёк имел наивность спросить у кукольника говорит ли он о детях, упомянув что кто-то расстроится отсутствию кукол. Не то чтобы это делает его несообразительным, уточняющий вопрос полезен. Но вы понимаете, что я имею в виду. Он бы так сходу не подумал, что они отыскали заказчика, да и надавить на нужную точку смог бы только по невероятной случайности. Но вот Елена — другое дело. Эта женщина определённо догадалась и, скорее всего, догадку поспешила проверить. И уж если кто и мог в нужный момент потянуть за правильную ниточку, подтолкнув Хоппкинса к краю, то это она. Трудно утверждать насколько тот инцидент действительно был подстроен ею, но кое-что в ней было подозрительным с самого начала. — Давай без «кое-что». Раз уж наконец-то взялся объяснять, то объясни до конца. Я довольствовалась одним «она подозрительная» всё время слежки, но мне тоже любопытно, — вздыхает Юнь Цзинь, поняв, что Сиканоин уже собрался быстро перескочить к заключению. Как не странно, он прислушивается. Отчасти. — То, как она ходит. Ни разу не обращали внимания? Это не слишком заметно, но в её манере ходить проскакивают определённые паттерны. Первые два шага, когда она встаёт из-за стола, всегда медленнее и сильнее обычных, будто она инстинктивно прикладывает больше усилий в желании заставить ноги стоять твёрдо. Сами шаги иногда также становятся довольно механическими. Будто действия, для выполнения которых ты прикладываешь усилия, а не естественные. Сложно объяснить, если честно. Но в реальности эта женщина определённо не может ходить. За Дверью исцеляется много вещей, с которыми человек страдает в реальности. Проблемы с легкими, нефункционирующие органы, любые внутренние и внешние повреждения. Но только, если они связаны с причиной смерти. Человек, рождённый слепым, останется слеп. Но человек, теряющий зрение в следствии того, от чего умирает, будет видеть. Ну и чем больше Дверей он пройдёт, тем лучше будет его состояние в реальности, конечно. Елена определённо потеряла способность ходить, а не была рождена без неё. Но случай всё-таки любопытный. Смертельных болезней, из-за которых люди больше не могут ходить, не так уж и много. Я догадываюсь о том, что именно у неё за заболевание, но практически все такие болезни имеют дело с парализацией всего тела. На поздних стадиях, по крайней мере. Не буду говорить о том, что такой человек просто не сможет самостоятельно открыть дверь, не будем отрицать возможность. Но думаете она пережила бы свою первую Дверь? Даже получив здоровые конечности, она не сможет сразу их использовать. Людям, прошедшим операцию, всегда приходится пройти и реабилитационный период. Так что в любом случае, она чисто физически не могла пройти свою первую Дверь в одиночку. Поэтому с ней нужно было соблюдать осторожность. Такого объяснения достаточно? В общем, после смерти других членов третьей группы только Елена знала где и как открыть Дверь. Но теперь есть мы, кто тоже в курсе. Осталось только получить ключ, что тоже уже в процессе. Считайте, мы на финишной прямой. Скарамучча догадывается, что это скорее финишная скала. Попробуй ещё заберись, не сорвавшись. Однако впервые он, кажется, понимает почему Аято представил этого раздражающего и чудаковатого наставника как «лучшего эксперта», а Кадзуха так доверял его словам. Возможно, Хэйдзо на самом деле хорош в своей работе.***
Юкико встречает их с готовностью и неведомо откуда взявшимся мячиком. После нетерпеливого «ну что там?» девочка выслушивает краткий рассказ о их успехах с таким видом, будто слушает увлекательные истории подружек на долгожданной ночевке. И всё же новых смертельно опасных запросов в обмен на информацию не предъявляет. От неё они узнают, что развилка у странной вентиляционной системы всего одна. Помимо кухни, своеобразная вытяжка есть только в ванной. Выходят же оба пути одним дымоходом на крышу. Затем они играют любезно предоставленным мячом в игру и Скарамучча старательно игнорирует совсем не похожий на резину материал. На следующий день Юнь Цзинь с Хэйдзо отправляются искать что-либо в ванной и вновь пробираться к мастерской, чтобы разведать ситуацию. Скарамучче с Кадзухой же достаётся задача попасть на крышу. Казалось бы, впервые не такая уж и сложная работа. Но всё идёт наперекосяк с самого начала. — Ты что собака, привязавшаяся к человеку после одного кратковременного сотрудничества? Мы ничем друг другу не обязаны, свали уже с дороги. Горо, по прежнему загораживающий дверной проход, не торопится исчезать. Вместо этого он упрямо скрещивает руки на груди и совершенно не обращает внимания на прозвучавший только что весьма ясный отказ. — Послушайте, мне нет дела до подсказки. Я знаю, что вы уже почти заполучили ключ, и я могу помочь. Думаю, после всего произошедшего я всё-таки заслуживаю немного доверия? Объединить силы ещё раз будет лучшим вариантом из возможных, — говорит он и Скарамучча чувствует тёплую руку Кадзухи на своём плече. — Почему бы нам не… — Нет. Общее приключение, конечно, включало в себя многократное спасение жизней друг друга и помощь Горо в итоге была значительной. Но Скарамучча не настолько сентиментален. Их команда уже включает в себя четырех из шести ещё живых игроков, объединиться ещё и с пятым — самое идиотское из возможных решений. Потому что выжить — задача трудная, а выжить вчетвером — задача сомнительной выполнимости. Выжить почти всем? Определённо невозможно. Тут либо предавать, воспользовавшись новым сотрудничеством, либо идти ко дну всем вместе. И если ему нужно быть неблагодарным мудаком, чтобы этих исходов избежать, он им будет. — На четвёртой Двери пора уже научиться выживать самостоятельно, а не цепляться за других бесполезным грузом, — не ему о подобном говорить, но грубо брошенные слова режут хорошо. Горо дёргается и отступает немного, лишь бы негодующе ткнуть в него пальцем. — Да что с тобой не так? Я же по человечески хочу помочь! Предлагаю свою информацию и лишние руки, не претендуя на награду. Хотя мог бы просто тихо отсидеться и воспользоваться всем готовеньким. — Да нет у тебя никакой полезной информации и руки твои нам нахуй не сдались. Ты просто хочешь примазаться к нам, чтобы иметь больше шансов преуспеть, когда мы сдохнем. Потому что ни в какое «готовенькое», которым можно будет воспользоваться, не веришь. — Хватит, — резко встревает Кадзуха прежде, чем ещё не слишком яростная перепалка переходит на крик и рукоприкладство. Скарамучча переводит на него злостный взгляд. Пусть только попробует согласиться, как последний идиот. Пусть только попробует поставить их жизни на кон ради незнакомца, — Мы действительно не можем принять это предложение. Надо же. Постепенно разгорающийся огонь злости, пойманный врасплох внезапной поддержкой, тухнет с удивительной скоростью. И первоисточник не такой уж и нужной злости кажется неожиданно беспричинным. — Наша группа сейчас немного больше, чем ты думаешь. И гораздо менее безопасна для сотрудничества, чем ты думаешь. У нас нет никакой гарантии, что мы все поголовно не умрём. И если придётся расставлять приоритеты, мы будем вынуждены бросить тебя без промедления. Мой партнёр выразился грубовато, но намерения были благими. Выживать самостоятельно правда будет лучше, чем присоединиться к сомнительной компании в роли балласта, который могут скинуть в любой момент. Тебя ведь это не устраивает, верно? А вот это уже звучит, как достойная причина для злости. Предательство. Но вместо того, чтобы взъесться на Кадзуху, он отчего-то лишь ошарашенно на него пялится. Несколько слов отдаются эхом в его голове громче, чем должны бы. — Устраивает. Он молча моргает и переводит полный непонимания взгляд уже на Горо. Тот, отбросив всю спесь, отвечает на честное признание собственным: — Я правда не думаю, что смогу отсидеться и воспользоваться готовеньким. Просто не доживу. Я… В общем, помочь вам справиться поскорее — едва ли не мой единственный шанс выжить. Уж лучше глупая собачонка, которую могут оставить позади, чем безнадёга и принятие. Да и если уж умирать, то с пользой. Так что, я не против. Взгляды слишком уж искренних людей сводятся на Скарамучче. Будто их объяснения друг перед другом не имели никакого значения и последнее слово по прежнему осталось за ним. Остаётся за ним прямо сейчас. И он вздыхает, пропихиваясь в дверной проход грубой силой, наконец толкая Горо локтями. Он пытался. — Ладно. Попасть на крышу оказывается нелегко. В доме нет никакого прямого хода, а с улицы без лестницы, коей у них естественно не имеется, забраться не получится. Поиски подходящего подспорья у домов поблизости также успехом не оканчиваются. Приходится искать всевозможные альтернативные пути. И находят только один. Скарамучча отказывается верить, что и он физически возможен. Но Кадзуха на пробу примеряет самое крупное бревно из вязки на полу, что сумел отыскать. Он смотрит на широкий дымоход над камином, ясно осознавая, что собирается сделать новую нелепейшую вещь в своей жизни. Процесс подъёма вверх по дымоходу оказывается таким, каким и представляется. Трудным. Сперва хорошо закрепить импровизированную опору, за которую можно будет ухватиться и подтянуться, над головой. Затем зафиксировать тело, упершись спиной об одну сторону, а руками и ногами в другую. После осторожно убрать бревно, сбросив его вниз чтобы следующий человек мог использовать ту же опору. Тесным. Под ногами и руками скорее подразумевались локти и колени. Грязным. В темноте ощущение копоти, остающейся на руках, становилось даже заметнее. И невероятно изматывающим. Мускулы оставались напряженными постоянно, каждый условный шаг приходилось идеально подстраивать под ритм, чтобы не соскользнуть, даже дышать нужно было осторожно, чтобы не закашляться. Наконец выбравшись из дымохода, все чумазые, они втроем не сговариваясь падают на неровную поверхность крыши спиной. В голове не остаётся места изначально мучавшим переживаниям о незаметности и остаётся только желание отдохнуть хотя бы несколько минут. Долгого отдыха им, правда, не достаётся и близко. Они лишь переводят дыхание и принимаются за работу. Затягивать поиски до темноты было категорически нельзя. Только из предметов для обыска их встречает одна лишь черепица. На крыше не видно ровно ничего. Шагая друг за другом, словно выводок грязных цыплят, они направляются ко второму дымоходу. Искать там, где выходит используемая куклами вытяжка, имеет больше всего смысла. Однако передвигаться всё же приходится с предельной аккуратностью, дабы не споткнуться и кубарем не полететь вниз. Или ничего не сломать, наделав шуму и полностью выдав себя. Но осторожность в передвижении не уберегает от того, что в один момент поверхность под ногами просто исчезнет под тобой. Проваливаясь вниз, Скарамучча успевает только выругаться про себя и на чистом инстинкте ухватиться за идущего впереди Кадзуху, утягивая за собой. Приземляются они на твердый и пыльный пол, расстояние до которого оказалось на удивление мало. Под кривыми и безликими черепицами скрывалась маленькая комнатушка. Едва они поднимаются на ноги, как Горо тоже спрыгивает вниз. О чём, вероятно, сразу же жалеет. В маленькой и пыльной комнатушке, стены которой обвила многолетняя паутина, ковром стелились почерневшие черепки вдребезги разбитых кукол. На ковре этом, будто на пуховой перине, в самом уголке дремало существо. Карикатурное изваяние, слепленное из человеческих костей и обломков фарфора, словно вслепую. Под безобразно выгнутыми костями, собирающими собой очень неестественную руку, покоилась шкатулка. И от шкатулки этой во все стороны тянулись давно засохшие кровавые следы, напоминающие вены. Словно крохотная комнатушка, каждый вдох в которой оседал в лёгких удушающим чувством тревоги, являлась живым существом. С сердцем, закованным в небольшую шкатулку. Скарамучча кусает губы, прекрасно понимая, что до появления настоящих охранников осталось совсем немного. На сей раз он совершенно осознанно хватает такую же измазанную руку, как и его собственная, когда Кадзуха делает шаг вперёд. — Что ты собрался делать? — шёпот его оборачивается шипением. Горо от внезапного звука выглядит даже более обеспокоенным, чем до этого. Но Кадзуху не пробирает. — Исследовать. У нас мало времени, — произносит он так же тихо, избегая лишней возможности потревожить спящее существо, — Оно не проснётся и не убьет нас просто так, а вот кукол лучше не дожидаться. Не будь возможным забрать «Юкико» и уйти живым, сейчас образовался бы тупик. А тупиков за дверью не существует. Под ногами негромко потрескивают осколки и с каждым шагом ближе к существу со шкатулкой ему чудится, что подобные венам линии пульсируют. Будто внизу, под покровом из пыли и дерева, течёт кровь. По видимым им венам, по невидимым артериями и капиллярами, она расходится по всему организму. И со всего организма она стекается сюда. К своему сердцу, биение которого не слышно человеческому уху. Скарамучча ловит себя на том, что так и не отпускает пойманную руку, когда уже все они принимаются за так называемое исследование. Разжимает пальцы, отрицая кольнувшее тонкой иглой на миг чувство неохоты. И в шаге от центра, откуда расползаются кровавые линии, ему мерещится громкое и ровное сердцебиение, исходящее от существа со шкатулкой. Кадзуха наклоняется ближе к шкатулке, изучая сокрытые пеленой времени рисунки, Горо оглядывает стены на предмет тайных проходов или подсказок о ином способе выхода, а Скарамучча скользит взглядом по самому существу. По неравномерным костям рук, напоминающим неправильно собранные вместе кусочки пазлов, по трещинам на неподходящей по размеру кукольной ноге, по отсутствующей грудной клетке и деформированным рёбрам, острыми зубцами пробивающимся сквозь обломки фарфора. По лицу, если его можно таковым называть. У существа была только верхняя половина головы, удерживаемая на костях, словно кусочек сыра на шпажке. Половина эта совершенно не совпадала с жалким туловищем, будто второпях собранным из всего, что нашлось под рукой. Будь лицо целым, то принадлежало бы поразительно проработанной кукле невероятной красоты. Особенно детализированы были прикрытые пушистыми ресницами глаза. Казалось, они принадлежали настоящему человеку. Живому, дышащему и мирно дремлющему. Только существо не дышало. И чем дольше Скарамучча смотрел на него, тем больше ему казалось, что оно и не спало. Среди таких густых искусно сделанных ресниц тяжело заметить одну ниточку, вшивающую само веко в фарфоровую кожу. Но он замечает. Замечает и неестественно пульсирующее под искусственной кожей глазное яблоко. Замечает и чёрный след, оставшийся на холодной щеке от прикосновения его собственной руки, когда толкает существо. Горо где-то сбоку издаёт несвойственно высокий звук. Среди гулкого сердцебиения, раздающегося безостановочным эхом, он различает знакомые скребущиеся звуки. Существо было мертво. Стоит ему упасть на пол и казавшееся несуразным тело разлетается на кусочки, совсем не держась вместе. От удара с зашитых глазниц вылетают угольно чёрные глазные яблоки, на которых, словно в зеркале, чудесным образом отображается вся комната. Вся суть существования несчастного создания, должно быть восседавшему на одном месте годами, заключалась в этих глазах. Словно записывающее устройство, оно следило за припрятанной под самой крышей комнаткой в дневное время суток, пока настоящие стражи оставались неподвижными. Скрежет звучит всё отчётливей. С задержкой, но сигнал о незваных гостях поступил. Куклы не ждали наступления ночи. Сердце, как и подобает, находилось во главе кровеносной системы. Словно солнце лучами, удерживаемая существом шкатулка окружена разбегающимися во все стороны красными линиями. Сердце бьётся всё громче. Громче и громче, неутомимым эхом отдаваясь в висках. Скарамучча тянется к шкатулке, из которой всё время раздавался этот путающий мысли ритмичный звук. Но Кадзуха ловит его запястье, останавливая. — Нож у тебя ещё с собой? — быстро спрашивает он, не размениваясь на перешёптывания, и Скарамучча без промедления достаёт из кармана складной нож. Словно счастливый талисман, он продолжал таскать полученный от Хэйдзо ножик повсюду. Продолжал цепляться за него, будто наличие оружия в полном хаоса мире успокоит его тревоги хоть немного. Только чтобы без лишних вопросов отдать в чужие руки. Возможно, потому что эти руки были надёжнее фальшивых талисманов. Возможно, потому что незаметно для себя самого немного научился доверять. Кадзуха с силой вонзает нож в пол рядом со шкатулкой, пробивая небольшую дыру. Достаёт и тут же бьет по дереву ещё раз, чуть сместив точку удара. Затем ещё. И ещё. Остервенело выкорчёвывает старые доски, с треском осыпающиеся щепками. И кажется, что чем шире под методичными ударами становится дыра в полу, тем чаще стучит сердце. Тем разборчивей слышится в отдалённом скрежете стремительное перебирание фарфоровыми конечностями. Тем сильней смешиваются звуки, превращаясь в паническую какофонию, ведомую гласным рокотом сердца. Бам. Глухой и поспешный удар, лезвию ножа всё труднее проходить сквозь толстый слой древесины. Бам. Суетливые шаги, сопровождаемые сливающимися воедино торопливыми «нет, нет, тоже нет, так не получится, так не сработает». Бам. Звон отломившегося от ручки лезвия, отбивающегося о крышку шкатулки. Бам. Скрежет от маленьких ручек раздающийся уже совсем рядом. Бам. Треск разваливающегося фарфора, когда он вырывает острое ребро. Бам. Ломанное потрескивание поднятого костью, словно рычагом, куска дерева, и шуршание, с которым Кадзуха засовывает пальцы в полные щепок зазоры. Бам. Хруст наконец выломанного куска пола рядом со шкатулкой. Бам. Шелест ткани на платье маленькой куколки, вытянутой из-под пола. И сходящее с ума сердце, звук которого ширится уже всем домом. Бам. Бам. Бам. — Придётся выбираться так же, как вошли, других путей не существует. Быстрее, залезайте на плечи, — кричит Горо, но из спасительной дыры на пол падает первая кукла. Он едва успевает отбежать к ним, выругавшись сквозь зубы, как ещё три сползают следом за ней. Словно огромные ядовитые пауки, нашедшие добычу в своих сетях, куклы ползут к ним, живо перебирая конечностями. В бесконечно пустых глазах их видится насмешка. Бам. Бам. Бам. Скарамучча чувствует себя оглушенным. Забитые в угол, они могут лишь смотреть за тем, как единственный выход исчезает за непреодолимой стеной из фарфоровых тел. Они в ловушке. Избежать прикосновений невозможно. Выжить не получится. Испуганное сердцебиение, которое может быть уже принадлежит и ему самому, поглощает всё. Бам. Бам. Бам. — Пни коробку! — кричит рядом Кадзуха, пробиваясь сквозь шум. Он прижимает добытую куклу к груди, словно готов защищать важную находку до последнего. Сбоку от него Горо, преодолев любую брезгливость и страх, бросает останки безобразного существа в приближающихся кукол, пользуясь даже самой маленькой возможностью выиграть время. И когда подошва его ботинка ударяется о шкатулку, сводящее его с ума ритмичное сердцебиение сбивается. Бам. Сильным пинком он отшвыривает оказавшийся до странного лёгким коробок прямиком в лицо ближайшей кукле, уже тянущей к нему в готовности ручонки. От удара куклу слегка отталкивает назад, а у шкатулки, со звучным стуком упавшей на пол, открывается крышка. И стоит только ей распахнуться, как сердцебиение наконец смолкает, а изнутри бесформенными комками вытекает нечто чёрное. Субстанция эта одновременно липкая, словно болотная трясина, и невесомая, как застилающий глаза дым. Движущаяся, будто осознанная. Из субстанции этой подобием многочисленных рук опоясывает куклу чёрное нечто и из рук этих прорастают зубы. Неудачно пойманная тварь мечется в попытках вырваться, но появившаяся из ничего вторая пасть смыкается на её руке, откусывая твердый фарфор, словно кусочек зефира. Субстанция разрастается, словно на дрожжах, и с чавкающим звуком полностью исчезает в тени другая кукла. — Быстрее! — выдёргивает его из наблюдения за жуткой картиной Горо, толкая их с Кадзухой в спины. Не теряя возможности, они бегут. Практически перепрыгивают через открывшийся в отсутствии одного из мерзких охранников проход. Две оставшиеся вне зоны поражения содержимым шкатулки куклы, впрочем, отпускать добычу не намерены. Одна из них шустро забирается на стену, прыгая Кадзухе на голову. Он успевает отскочить немного вбок и кукла промазывает, успевая уцепиться только за ногу. Скарамучча чувствует, как в поразительно сильных тисках второй куклы, успевшей подобраться незамеченной, застревает его собственная нога. Он шипит, изо всех сил пытаясь непрошенный багаж сбросить. Трясёт ногой, будто в припадке, и с размаху бьет о стену, но хватка у куклы неприятно сильна. Ловко отброшенная костяной рукой мимо пролетает первая кукла, уже почти добравшаяся Кадзухе до оголённых рук. Падает она прямиком в безостановочно растущее чёрное нечто на полу, тут же связанная в качестве очередного лакомства. Хрустит фарфор. Предусмотрительно прихваченной с собой последней оставшейся от хранившего шкатулку, представляющую собой самую опасную ловушку, существа костью Горо пытается повторить проделанный трюк на второй кукле. Но та упрямо сжимает ногу только сильней. До такой степени, что сам Скарамучча более не способен её поднять. Матерясь сквозь зубы, он пытается изловчиться и оттолкнуть неимоверно медленно поднимающееся всё выше нечто другой ногой, но добивается только того, что едва удерживается от падения. — Ну же, ну же, — бормочет Горо в одновременных попытках куклу то осторожно отцепить, то резко сбросить. Но мерзкую тварь не берёт ничто. Будто поставив целью всего своего существования утащить именно его на тот свет, она поворачивает голову, неожиданно открыв застывший в широкой улыбке рот, и разом ловит надоедающую ей руку. Хрустит человеческая кость. Поразительной решимости и силы кукла настойчиво ползёт по ноге вверх, быстро добравшись до пояса. И в черноте её глаз Скарамучча видит лишь отражение бесполезности своих попыток. Но когда она взбирается на грудь, собираясь в считанные мгновения оставить смертельный след на шее, её туловище обхватывают руки. Руки, обмотанные тканью, сосредоточенно, почти ювелирно точно, разжимают кукольные пальцы. Маленькая голова вновь разворачивается, размыкая и смыкая рот. Но вместо руки в беззубом укусе ухватывает ткань снятой Кадзухой куртки. Горо тоже не теряется, вовремя подбирая самый крупный из обломков расколотой кости, и ударами выбивает остатки ослабевшей хватки. Кукла копошится, будто пойманная за тельце букашка перебирая лапками, оторванная от избранной жертвы. Стремительно изворачивается и едва не хватает Кадзуху за руку, но тот успевает отшвырнуть её вместе с курткой. Чёрная субстанция, успевшая поглотить остальных кукол без следа и подобраться даже слишком близко, жадно облизывается. Едва сформированные руки с готовностью принимают очередное существо в свои объятия. Торопливо переглянувшись, они не теряют времени даже на слова. Скарамучча поднимает с пола едва добытую драгоценную куклу, оставленную его партнёром ради помощи ему. Оставшееся расстояние до дыры в потолке они втроем преодолевают за считанные секунды. Ведь знают, что единственными существами после уже наполовину съеденной куклы в помещении остались они сами. Ведь скорость распространения тёмного нечто лишь растёт. Оно с готовностью поглотит и их. Следуя точно по предложенному Горо варианту, они поочерёдно садятся друг другу на плечи. Скарамучча, как тот, в чьих руках теперь кукла, забирается на самый верх человеческой лестницы. «Раз, два», — бормочет под нос Горо и тут же кряхтит на «три», выпрямившись во весь рост. К счастью, покосившаяся черепица оказывается Скарамучче как раз на уровне плеч. Отыскав наиболее стабильный на вид участок, он сперва закидывает на крышу куклу, а затем подтягивается, выбираясь следом. Выбравшись же, спешит забрать куклу и обернуться, проверить ситуацию внизу. Совершенно отвратительную ситуацию внизу. Темнота, не ведающая формы, имела сознание. Стоило одному живому, а оттого неимоверно желанному, существу уйти и настроение её изменилось. Если раньше она незаметно и плавно окутывала комнату туманом, то теперь помещение словно утонуло в черноте. Густое болото засасывало пол, засасывало стены и, кажется, засасывало даже воздух. В липких кляксах чернил тонуло всё. И до двух человек на последнем островке среди всепожирающих вод тонким ручкам темноты остаётся не больше шага. Кадзуха впопыхах режет руки о обломки черепицы и кровь его на миг оставляет красные разводы среди удушающей черноты. Скарамучча без промедления хватается за него и тянет на себя, помогая забраться. И, едва успев выбраться на крышу, Кадзуха сразу же клонится обратно вниз, протягивая Горо руку. Не так давно он познакомился с храбрым незнакомцем, протянув ему руку. Но на сей раз храбрый незнакомец помощь не принимает. Горо не поднимается. Ноги его уже по щиколотки увязли в густом иле. — Всё-таки не получилось, - говорит он с разочарованием. Но кончики губ всё же трогает горькая улыбка. Горо открывает рот, чтобы сказать ещё что-то напоследок, но из горла его не выходит ни звука. У тела внизу полностью отсутствует грудная клетка. Словно выдранная невидимыми когтями, она исчезает за долю секунды. Лицо его принимает озадаченное выражение в последний раз и разбитый на куски он падает вниз. К опоясывающим его липким пальцам и раскрытым в ожидании острым рядам зубов. Скарамучча оттаскивает Кадзуху от края за свитер. Из дыры доносится чавканье и от одной мысли его тянет блевать. Но времени на эмоции или раздумья от очередной смерти нет. Они должны уходить. Они оба это понимают. Встают на ноги, забирают с трудом добытую маленькую куклу и быстро-быстро шагают по крыше. Делают, что должны.***
Кажется, будто стонет и пульсирует под ногами весь дом. Знакомый скрежет доносится изнутри дымоходов, перекрывая путь в дом десятками маленьких рук и ног. Чёрная субстанция за спиной мерзко булькает, явно не планируя останавливать свой рост на одной проглоченной комнатушке. Периодически вслед за ними ломаются черепицы, словно разрушение было цепной реакцией, неотвратимо запущенной. Убираясь от опасности подальше, они могут лишь шагать ко краю крыши. Иных путей отступления попросту не остаётся. Но подойдя достаточно близко, внизу они замечают две знакомые фигуры, в тревожном ожидании заглядывающие на крышу. На плече у девушки большая тряпичная сумка, а в руках мужчины свёрнутые рулоном простыни. И замечают их с Кадзухой появление они неимоверно быстро. — Прыгайте, я поймаю, — кричит Хэйдзо и Скарамучча не верит ему ни на йоту. Но с готовностью ловит прицельно брошенный рулон. Явно сворованные по соседским домам простыни оказываются уже предварительно связаны крепкими узлами. Только цеплять самодельную верёвку особо не за что. Кадзуха бросает взгляд за спину, оценивая их единственный вариант. И, переглянувшись, они бегут к ближайшему дымоходу, позабыв о возможности сорваться. Легкие словно заполняет водой. Страх того, что в любой момент из дымохода выскочат так живо пробирающиеся наверх куклы и все усилия пойдут прахом, удушающий. Чем ближе становятся звуки, тем тяжелее кажется дышать. Однако руки работают, будто отлаженный механизм. Скарамучча обматывает ткань вокруг трубы и перекидывает оказавшуюся несколько коротковатой верёвку через край, когда Кадзуха завязывает для надёжности узлы. Чёрное нечто поодаль загребущими руками выбирается наружу, переросши так долго удерживающее его помещение под крышей. И прежде, чем наружу десятками фарфоровых пауков выберутся все оставшиеся в доме куклы, а темнота польется вниз ручьем, они поочерёдно спускаются на землю. Спешно слезая по верёвке из простыней и спрыгивая, когда она заканчивается. Удачное приземление и воссоединение с группой, впрочем, не знаменует конец утомительного побега. Покой не придёт, пока они не пересекут порог Двери. Они лишь переходят на следующий этап, обмениваясь словами на бегу. На пресловутом следующем этапе, следуя плану, они вновь разделятся. — Пока вы наводили шуму мы успели кое-что прихватить, — говорит Хэйдзо и Юнь Цзинь слегка опускает лямку своей сумки, позволяя рассмотреть содержимое. Являются им две куклы. У одной из них цветок из шарнирных пальцев в волосах, а у другой стеклянный глаз в качестве броши. Стоило догадаться. По плану, трое из них занимаются ключом. Четвертый же обязан разобраться с заказчиком в одиночку. — Не беспокойтесь, я отлично помню, как он выглядел прежде, чем принять настоящий облик. Даже если место сменилось, отыскать его не составит труда, — объясняет девушка. Различить притаившегося заказчика без помощи второго человека среди них мог только Хоппкинс, но они отыскали вариант в обход. Способность талантливой актрисы различать людей. Юнь Цзинь поправляет сумку и решительно заявляет: — Предоставьте это мне. Такое распределение действительно имело больше смысла. Заказчик не станет ничего делать с теми, кто доставит ему долгожданную посылку. Заставить Дверь проявить себя сравнительно просто и безопасно. А вот добыть ключ — задачка непредсказуемая. Отрядить большую часть сил команды на неё логично. Иная причина, почему Хэйдзо и Юнь Цзинь должны были разделиться, очевидней некуда — только они вдвоём и знали, где ранее находился заказчик. Таким образом группа, заполучившая ключ, не потеряет времени на поиск дороги и без лишних проблем встретится с товарищем у Двери. Потому ни Скарамучча, ни Кадзуха не высказывают и слова против предложенного плана. Когда в деревне девушка отделяется от них, оставшаяся команда лишь продолжает бежать по знакомому пути, коим им уже довелось убегать. К мастерской кукольника. Как не странно, обстановка у белоснежного бетонного коробка кажется даже мрачней прежнего. В прошлый раз воздух отдавал чем-то омертвевшим, теперь же из пустынного пейзажа словно намеренно высасывали жизнь. Звенящая тишина полна напряжения. Будто притаившийся хищник, готовый вонзить свои клыки. И чем ближе они подбираются к зданию, тем отчётливей становится привкус опасности на языке. Холод от стен, кажется, проходит насквозь. Скручивает внутренности и тяжелым камнем давит под рёбрами. В низких окнах, к которым они подкрадываются, нет стёкол. Но обзор на находящееся внутри отчего-то размыт. Скарамучча незаметно сжимает такую же грязную, как у него, ладонь чуть крепче. Он не в силах вспомнить чьей инициативой это было, в какой момент или зачем. Но знает, что отпускать руку Кадзухи отчего-то совсем не желает. Они без труда перебираются через окно, следуя за Хэйдзо, и оказываются в совсем не соответствующей ранее им услышанном описании комнате. Стерильно чистая, без единого лишнего предмета на столе, она напоминает лабораторию. Хэйдзо хмурится. — Не повезло, — произносит он едва слышно, — Придётся немного пройтись. Комната не просто отличалась от его представлений. Она изменилась. Там, где должен был находиться нарисованный Юкико странный предмет, его больше нет. Хэйдзо пересекает потерявшую ощущение реальности в невозможно стерильной белизне комнату широкими шагами, без страха поворачивая ручку на входной двери. Следующего помещения в открывшемся проёме не разглядеть и впритык. Линии плывут перед глазами, не желая собираться воедино. Но в неизбежности они могут лишь переступить черту в неизвестность. Следующая комната, к сожалению, ему весьма знакома. Вместо ненормально чистого белого их встречает сплошной чёрный цвет. Всё те же чёрные шторы, те же чёрные стены с загадочными царапинами понизу, те же чёрные глаза разбитых кукол. Только зеркала нет. На сей раз Скарамучча сам дёргает за ручку, не желая его появления дожидаться. Удачно или нет, но дальше они попадают в коридор. Длинный и пустой коридор с множеством совершенно идентичных на вид дверей. И впервые с момента их прибытия к мастерской они слышат звуки. Из-за одной двери доносится лязг металла, за другой стучат молотки, а в третьей играет музыка. Негромкие звуки самой разной природы раздаются за одними дверьми, в то время как за другими царит тишина. Они знают, за одной из этих дверей прячется то, за чем они пришли. Знают, что за одной из них их ждёт кукольник собственной персоной. И знают, что не могут позволить себе медлить. Выбор их падает на ближайшую тихую дверь. И удача оказывается на их стороне. Если её можно считать удачей. Посреди комнаты, залитой кровью, стоит странная каменная конструкция. По форме она всё ещё напоминает нечто среднее между столом и утюгом, но теперь Скарамучча понимает, чем она является. Огромная, видоизменённая и использованная не по назначению могильная плита. На плите этой брошены неведомые ему инструменты, измазанные чёрным и красным. На столике справа от неё разложены в ряд тщательно вымытые человеческие кости и миска с порошком весьма очевидного происхождения, на столике слева — несколько фарфоровых тел в процессе работы. Из мусорного ведра поодаль выглядывают куски кожи. И даже в такой мерзкой обстановке худшей вещью в комнате ему кажется дверь. Не та, через которую они вошли. Деревянная дверца с аккуратным окошком сверху соединяет одну комнату с другой. В помещении за окошком весьма чётко видна настоящая рабочая студия. Такая, какой Скарамучча её и представлял. С неведомыми ему инструментами для изготовления кукол, с самыми разными частями кукольных тел и с кукольником, нисколько не отвлечённым на работу. Крупный мужчина разворачивается и в заплывших голубых глазах он видит собственное отражение. И в следующее же мгновение человеческие зрачки исчезают за непроглядно чёрной поволокой. По коже чернильными росчерками расползаются трещины. С хрустом голова кукольника выворачивается под неестественным углом и куклы, бесконечное множество недоделанных кукол, подобно продолжению его рук, дотягиваются до хлипкой двери. Жалобно трещащее древко даже не сопротивляется. Скарамучча бьет куклой о каменную плиту, что есть силы. Дверь разлетается щепками. Маленькая кукла не лишается и волоска. Абсолютно невредимая она лишь бесстрастно наблюдает за перетекающей через дверной проем тенью. Удар за ударом, попытки его становятся всё отчаянней, пока имеющееся у них время утекает сквозь пальцы. Он давит её, колотит о углы, даже пробует проткнуть её оставленным на камне инструментом. Раз за разом. Пока не чувствует подступающий холод у шеи. Смерть в форме гигантского месива из собранных вместе чёрными кляксами кусочков фарфора проходит у него над головой, когда его резко тянет назад. Словно в трансе, он не замечал ничего, сосредоточившись лишь на том, как разбить куклу. Ни звука собственного имени, ни усилившейся хватки на руке. И лишь когда Кадзуха дёргает его на себя, он разбирает происходящее. В стене зияет дыра, пробитая рукой твари. Белая крошка падает на пол вместо его снесённой головы. От незамедлительно последовавшего второго удара в пол он успевает увернуться самостоятельно, подскочив на ноги. Место, где было его плечо всего мгновение назад, покрыто глубокими трещинами. Тварь приближается, вынуждая их отступать всё дальше. И каждый шаг её звучит словно гром. Со скрежетом кукольные обломки оставляют царапины на стенах, под ногами хлюпает смешивающаяся с тёмной жидкостью кровь. Под весом лишившегося человечности кукольника ломается каменная плита. И в голове мелькает ясным огоньком мысль. Затем следует удар. Стену пробивает с такой силой, что в стороны разлетаются куски бетона. Один из таких кусков попадает Кадзухе в бок и, словно подбитую птицу, его заносит вбок. Скарамучча дёргает его за руку в попытке удержать, но из-за скользкой крови под ногами его собственное чувство равновесия недостаточно хорошо и оба они валятся на пол. В ушах звенит. — Брось её! — голос Хэйдзо прорезается сквозь завесу хаоса и дезориентации, будто в отдалении. Должно быть, он что-то говорил и раньше. Но лишь сейчас смысл слов доходит до его разума, отзеркаливая ранее зародившуюся мысль. Придает ей форму. Скарамучча швыряет куклу твари под ноги и перекатывается в сторону, всё же отпустив уже несколько раз спасавшую его руку. Кадзуху за плечи утаскивает с пути подоспевший Хэйдзо. И очередной удар лишь обрушивается на стену. Дыра в ней уже больше двери. Больше, к сожалению, становится и конечностей у твари. Ранее ещё напоминающие руки, теперь их с натяжкой можно назвать щупальцами. Истекающие тёмной жидкостью, к ним тянутся уже не десятки, а тысячи маленьких ручек, собранных вместе. Мелькают между ними лица с выпученными глазами, дефектные ноги и разбитые туловища. Фарфор принимает всевозможные формы, но все они утопают в беспросветном и липком отчаянии. Поднимаясь на ноги Скарамучча слышит далёкий смех. Больше от ударов никто из них уклоняться не в силах. Так смеялось нечто в зеркале перед тем, как натравить на них полчище кукол. Раздаётся хруст. Чёрные изогнутые конечности пробиваются из-под пола. Они стремительно перебираются через дыру в стене, сбегая на улицу. Но длинные пальцы продолжают тянуться за ними и снаружи. Тварь не останавливается. Напротив, становится лишь уверенней в своём желании оборвать три маленькие жизни. Направленные на них отовсюду руки смерти кажутся неминуемыми. Ледяной ветер бьет в лицо. И темнота смыкается кольцом. Там, где никто не в силах его увидеть, треснувший фарфор опадает, словно шелуха. Вновь обнаженное сердце, замершее годы назад, покидает кукольную оболочку. На замену ей вокруг мёртвого сердца нарастает человеческая плоть. Кровеносные сосуды, нервы и накладывающиеся друг на друга слои мяса. Хребет, тазовые кости, череп. Вокруг грудной клетки из ускоренно наслаивающихся одна на другую частей формируется маленькое тельце. Ещё не обтянутая кожей плоть сжимает и разжимает пальцы, а ничем не прикрытая челюсть, полная зубов, открывается в отдалённом подобии улыбки. Когда её голосовые связки формируются вновь, девочка смеется. И снежная буря воет вместе с ней. Сотканные из снега силуэты детей и подростков бросаются на чёрные конечности, едва их не поглотившие, телами. Зубами и руками яростно рвут расходящиеся от тела кукольника сгустки кукол и тягучей чёрной жидкости, словно куски мяса. Безжалостная вьюга терзает пробивающиеся даже из-под земли чёрные руки. И тварь из зеркала, забравшая тело кукольника, злостно кричит. Одним взмахом объединившейся из нескольких щупалец руки она обращает десятки воплотившихся снегом душ, жаждущих отмщения, в ничто. Но лед глыбами сковывает подконтрольных ей кукол, крадущихся в тени. Чудовища, меряющиеся силами, обычно не склонны обращать внимания на мошек под ногами, однако их случай не столь удачен. Когда Юкико наконец появляется на сцене в полностью сформированном теле, она роняет бронзовый ключ, спрятанный вместе с её сердцем, Хэйдзо прямо в руки. Но на этом благодушие девочки заканчивается. Контролировать свою метель, дабы их не задеть, она и не думает. Кукольник и вовсе избрал своей целью их лично, неустанно насылая новые потоки уродливо искривлённых конечностей. Пойманные меж двух огней они получают возможность улизнуть лишь тогда, когда черное и белое сталкиваются лоб в лоб. Кажется, будто в тот миг весь мир теряет краски. И в этом бесцветном мире они бегут. Бегут, бегут и бегут. Покидают пустынную территорию мастерской, пересекают черту деревни и петляют неровными улочками. И вопреки раздающимся за спиной звукам битвы, никак не желающей оставаться далеко, в сердце поселяется уверенность. Совсем скоро всё закончится. Осталось совсем немного и они вернутся в реальность. Пока притаившийся в темноте маленький хищник не являет себя. Спотыкаясь о незаметную в опустившейся на деревню темноте проволоку, они попадают в уже не первую ловушку за день. Тонкое женское тело ловко изворачивается, ловя быстро выбранную оптимальную добычу в отточенный захват. Кадзуха, пострадавший гораздо сильней, чем подавал виду, банально не успевает сбросить даже слабые руки прежде, чем у его горла оказывается небольшой предмет, в котором все они без труда узнают кукольную руку. Елена холодно улыбается. Безмолвные требования её ясны, как день. Взгляд женщины направлен на сжатый в ладони Хэйдзо бронзовый ключ, пока облачённые в перчатки пальцы подло прижимают кусок фарфора едва ли не вплотную к напряженной шее. Что бы они не пытались сделать, опередить её не получится. Смертельная метка расцветёт на теле Кадзухи за секунду. Позволить подобному случиться они не могут. И она об этом осведомлена. Скарамучча слышит скрежет собственных зубов. В голове его раздаются сплошные проклятья. Направленные на хитрую женщину, на слишком часто зарабатывающего раны идиота, на их удачу и на себя самого. Ну и зачем он отпустил чужую руку? Почему не мог быть внимательней и также вовремя вмешиваться, как делал Кадзуха? Какого, спрашивается, чёрта? Добыть ключ стоило им слишком много усилий, чтобы так глупо его потерять. Но клочок бумаги, каким бы полезным не оказалось его содержимое в перспективе, не стоил нелепой игры в немые переговоры. Как бы раздражающе это не было, но просто отдать ей желаемое поскорей было самым оптимальным решением. Скарамучча переводит взгляд на Хэйдзо, ожидая от него броска суке прямо под ноги. Чтобы подобрать, не разжав захвата, не получилось бы. Чтобы Кадзуха сумел выбраться с позиции заложника, а они отобрать ключ назад. Однако Хэйдзо не спешит. Мужчина лениво перебирает кусочек бронзы между пальцами, будто совсем недалеко не дерутся ужасающие чудовища, а угроза потерять члена команды его не особо и волнует. — Боковой амиотрофический склероз, — говорит он и Елена напрягается, — Болезнь неизлечимая, непредсказуемая и ведущая к неизбежной смерти. В твоём случае развивалась неравномерно. Полностью парализовало ноги, но на других частях тела воздействие осталось слабым. По крайней мере, до самой опасной части, проблем с дыханием, пока не дошло. Болезнь определённо должна была убить тебя, но не сейчас. Ты ещё не умирала. А значит, и Дверь появиться не могла. Так кто же тебе подсобил, любопытно? — Неужели мне посчастливилось иметь дело с гениальным врачом, способным поставить любой диагноз на глаз? — тон её мягок и шутлив, но с растянутых в улыбке губ едва ли не стекает яд. Взгляд её остер, словно нож. — Ну что ты, я — персона скромная. Могу похвастаться лишь основными знаниями да случайными фактами из разных областей. Издержки профессии требуют, видишь ли. Кто бы мог подумать, но издержки эти довольно полезны даже за Дверью. Помогают разоблачать воровок и убийц, к примеру. — Ключ. Елена теряет терпение, отбрасывая томительную игру. Голос её звучит угрожающе резко, а от холодной улыбки не остаётся и следа. Женщина в стильной шляпке выглядит так, будто готова прикончить их всех. Хэйдзо, чье ведение переговоров оказывает ровно противоположный желаемому эффект, улыбается. Уродливая чёрная рука оставляет кривые росчерки на земле, в едином порыве выкорчёвывая целый сад. Елена отвлекается. И Кадзуха, не произнёсший ни звука с момента, как оказался пойманным ею, пользуется наконец представившейся возможностью. Хватает женщину за локоть и выворачивает уверенные, но всё ещё слабые, руки. Фарфоровая конечность выпадает из тонких пальцев, падая на землю, а Елена шипит раненой змеей. Сошедшиеся в битве задверные твари не просто отказывались отдаляться, они приближались. Вернее, кукольник без устали гнался за ними следом даже с мстительным ребёнком на хвосте. Появившееся чудовище выглядит так, будто снежные призраки обглодали нарощенные на человеческое тело дополнительные части из продолжающих двигаться кукольных тел в такой же подвижной чёрной жиже. Только сил мужчина не убавил. Чернильными кляксами в воздухе расползаются кнуты. Со щелчком они одновременно сносят крыши соседних домов. Роем насекомых обращаются стекающие с его тела чёрные капли, когда он отталкивается от земли в прыжке. Удар его оставляет на дороге неровную дыру. Кадзуха отказывается от предложенного в качестве опоры плеча негромким «я в порядке» и подталкивает его в спину прежде, чем Скарамучча успевает поспорить. Но будучи донельзя упрямым, он всё равно заканчивает схватив эту самую руку в собственной. Просто на всякий случай. Кадзуха не возражает, обхватывая ладонь поудобнее. Хэйдзо же толкает в спину Елену. Только, в отличии от Каэдэхары, не в направлении, куда им следует бежать. Женщина, чей план полностью проваливается, чертыхается, не удержавшись на ногах. Они срываются на бег. Следующий удар твари направлен на неё. Однако краем глаза он замечает нечто странное. И, невольно оборачиваясь, чуть не путается в ногах. Вопреки необычайной силе рука твари не достигает женщину. Иная тёмная жидкость, напоминающая чернила, поднимается из Елениного кармана и преграждает путь когтям монстра. Кукольника отшвыривает назад и жидкость тут же исчезает. — Не останавливайтесь, — подгоняет Хэйдзо, словно уже знает, что происходит за его спиной. Кадзуха отвлекается первым, несильно дёргая его за руку, и Скарамучча продолжает бежать. Бежать, бежать и бежать опять. Побег кажется бесконечным. Измученные и потрёпанные, они вынуждены продолжать. Какими бы непреодолимыми не казались появляющиеся одна за другой преграды, какой нескончаемой не мерещилась бы дорога. Это тяжело и болезненно. Но таково, пожалуй, выживание. Чем ближе конец, тем легче становится бежать. Словно открывается второе дыхание. В голове барабанным боем отдаётся раз за разом повторяющаяся череда из «ещё чуть-чуть». Толчками в спину подгоняют раздающиеся за спиной быстрые шаги и периодически выбивающиеся из ритма удары. Изнеможённое сознание ударами по щекам поддерживает в ясности холодный ветер. У самого обыкновенного сельского домика, неприметно затесавшегося в ряд точно таких же, их ждёт Юнь Цзинь. Вместо обычной входной двери рядом с ней возвышается знакомая металлическая Дверь. Хэйдзо бросает ей ключ. И Скарамучча не замечает как ему даются последние рывки. Юнь Цзинь успевает вставить ключ в замочную скважину и даже провернуть, но когда рука её опускается на дверную ручку, чёрное нечто едва не пробивает ей спину острым штырём. Хэйдзо вовремя толкает её на землю. Только человеческих возможностей на то, чтобы успеть после этого уклониться самому, не хватает. Глаза девушки расширяются от ужаса. — Лучше вам раскошелиться на трехкратную оплату, госпожа Юй Хуа, — криво усмехается их непутёвый наставник, болезненно выдавливая слова сквозь сцепленные зубы. Участники «Кипариса» отбираются, должно быть, и впрямь по определённым условиям. Все, как один, ебанутые. Все, как один, без промедления действующие в критический момент. И все, как один, ускользающие из лап смерти в последний миг. Вокруг широкого штыря, застывшего в миллиметре от превращения правой руки Хэйдзо в ничто, пляшут искры. На линзах его очков золотыми линиями расползаются узоры в форме молний. Чем больше появляется молний, тем больше становится в воздухе искр и тем болезненней морщится мужчина. Чёрное нечто яростно дёргается, сопротивляясь искрам, и дыхание Хэйдзо становится тяжелее. Но вязкую поверхность постепенно покрывает иней. Штырь падает на землю, так никого и не затронув. Во вновь начавшемся снегопаде растворяется женская фигура. Кукольник ревёт нечеловеческим голосом, вызывая всё больше и больше жутких клякс, формирующих всевозможные фигуры. В полном хаосе черное и белое смешиваются. Поднявшаяся с земли Юнь Цзинь поддерживает Хэйдзо под локоть, пока Скарамучча дёргает за ручку. Словно защемлённый кем-то ранее, из-за открытой двери падает листок бумаги. Кадзуха его поднимает и по очереди все они шагают в ослепительную белизну за дверным проемом. Последним, что видит Скарамучча, становится машущая им рукой на прощание маленькая девочка. Затем мир поглощает буря. И в безмолвной пустоте он наконец чувствует покой. Утомительный бег подошёл к концу. Он знает, что когда распахнет ослеплённые светом не имеющего конца коридора глаза, то окажется в реальности. И знает, что будет там не один. В полном составе они прошли четвёртую Дверь. Они выжили вновь. И смогут пожить ещё какое-то время.***
Однажды жила в мире одинокая женщина. Ветра служили ей единственным собеседником, а спутником стали снега. После долгих скитаний по горам нашла она маленькую деревню. Услышала энергичные разговоры охотников, собирающихся за дичью. Услышала детский смех. Не была она человеком, но захотела она ощутить человеческого тепла. И поселилась она рядом с людьми. Женщину из домика на окраине деревенские прозвали ведьмой. Опасались они её, не любили. Но одною зимой покатилась с горы лавина. Деревня, что должна была утонуть в снегах, защищена была магией и горе обошло. Отнеслись тогда к женщине люди с почтением. Начали называть они её почтенной госпожой юки-онной. На иной год пожаловала зимой на её порог маленькая девочка. Отдала она женщине своё дражайшее сокровище, любимую куклу, и попросила слезно взамен отца её уберечь в путешествии опасном. И не тронуло мужчину ни одно существо на горе, покуда не вернулся он домой. На следующий год пожаловал к ней охотник, историю эту услыхав. Принёс ей он корзину с лакомствами свежими, да попросил путь ему домой указать, коли непогода вдруг застанет. И прошел он сквозь метель с добычей больше, чем когда-либо. И поползли по деревне слухи. Год за годом приходили к ней люди за магией её и приносили с собой дары. Рада была женщина компании, рада и подаркам. Никогда не отказала она в просьбе. И в благодарность проводили праздник для неё деревенские каждую зиму. Сочинили они историю. Жила в их деревне почтенная госпожа, власть имеющая над зимой. Приносили жители ей дары и берегла госпожа деревню их от морозов страшных. А коли подарок по душе особенно придётся, от любой беды огородит. Говорили, любит особенно кукол госпожа. Коли же не почтишь ты её, не одаришь, тяжела будет в том году зима. А разозлишь, непременно станется беда. Не знали они, что госпожа их не всесильна. Что даров не просила никогда. Что кукол полюбила она лишь из-за малышки, приходящей порой с ней поиграть в секрете от родителей. Верила женщина, что отдают они ей самое сокровенное, ведь для дитя того таковой кукла и была. Посему исполняла она желания их, даже если приходилось отдать на магию крохотную частичку себя. И в незнании этом проходили года. Поселился однажды в деревне мастер кукольник. Приходил он к женщине чаще, чем кто ни было, и много-много говорил. Впервые улыбался ей иной человек, кроме ребёнка. И полюбила его женщина. Полюбил её и он. Стали они семьей и перебралась женщина из хижины на окраине в дом посреди деревни. Стала одинокая женщина счастливой. Через несколько лет появилась у них дочь. Радовались они и любила женщина дитя своё всем сердцем. Но силы её начинали убывать. Ударили в один год ранние заморозки и уничтожили жителям урожай. На иной год снесло ветром дерево и придавило оно старушку. Зимы становились непривычно тяжкими и нарастало в жителях беспокойство. Рос в них и страх. Не знала женщина, что муж её наслушивался полнящихся выдумками речей каждый день. Тоже он поверил, что куклы его больше юки-онне не по нраву. Каждый год пытался он ей угодить. Израсходовал всё мастерство, но зимы мягче не становились. Отчаялся кукольник. И в минуту отчаяния нашептывал ему голос демона из зеркала. Заговорил красивыми словами да обещаниями широкими. Рассказал, что делать надобно, чтобы деревню от бед уберечь. Рассказал он жителям тайный способ, поведанный ему силой колдовской. Не поверили сперва жители, ополчились. Но выступил вперёд старец, пообещав внука своего в жертву госпоже подарить. И смастерил кукольник первую куклу с душой внутри. И магия демона оберегала деревню целую зиму. На следующий год повторил кукольник всё вновь. А на следующий захотел демон уже два дара вместо одного. И прознала женщина правду. Разгневалась она, раскричалась, требовала прекратить. Но околдовал уже душу мужчины демон, а магия её ослабела. Решили деревенские, что не нужна она им больше. Выгнали они женщину назад на окраину. Срывали они на ней злость сперва за детей убитых, но обратились брошенные камни в снег. Съедала её злость, но дочь её оставалась у мужа. Терпела она в тихой ярости то, как с каждым годом жертв становилось всё больше, пока не сбежала к ней, пока не рассказала её малышка насколько всё было хуже. Сразилась она тогда с демоном. Не мог он больше никогда покинуть зеркала своего, не мог больше поглотить убиенную душу, не мог больше колдовать свободно. Но обратилась она сама в снег, попавшись на коварную уловку. В тот же год отдал демону кукольник собственное дитя. Боялись они с демоном её магии, оставшейся в мире даже после смерти. Боялись возвратившегося с того света ребёнка, унаследовавшего колдовскую силу матери. Но год за годом продолжал кукольник мастерить кровавые куклы, пока детей в деревне не осталось. Стал он тогда использовать их тела в качестве материала, а души отбирать у приглашенных на праздник приезжих. И не оправдались его страхи. Пока однажды не пожаловали в их деревню девятеро человек.***
Вечером, заплатив назначенную сумму в троекратном размере, Юнь Цзинь отправляет госпоже Е Лань письмо. В длинном отчёте рассказывает она о странной, но заслуживающей доверия организации. О самоотверженных и необдуманных методах. О проблемах с объяснениями. О сознательно выбранном трудном пути выполнения работы и о её высоком качестве. Рассказывает она о человеке специфического характера, но необыкновенного ума. О человеке мягком и дружелюбном с другими, но суровым с собой. И о человеке строптивого нрава, но порядочных дел. Многие детали актриса оставляет при себе. Некоторые из них её будущему начальству, определённо, хотелось бы знать. Но девушка позволяет себе некоторые вольности. Замалчивает она о имеющемся у компании артефакте и состоянии, в котором её участники покинули Дверь. Вечером Юнь Цзинь мягко улыбается, лелея простое желание в уме. Однажды в будущем, как участница фракции Моракса, она надеется встретиться с этими странными, но надёжными людьми вновь.
Примечания:
название главы, видимо, относится ещё и к её размеру. Спасибо, что дочитали сюда, это наверняка было нелегко! Моё уважение и извинения, что так долго. Автора съела занятость
