За Дверью

В потёмках приятно гудят механизмы и методично пощёлкивают клавиши. Тонкие пальцы расслабленно вбивают команды длинными строчками одну за другой. Негромко хрустят периодически подносимые ко рту чипсы. В рабочем пространстве всего одного человека царит особое умиротворение. — Так когда ты заявила, что в этот раз не станешь метить на подсказку последнего выжившего, ты оказывается не собиралась вернуться и с обычной, ха? Знакомый голос прерывает это умиротворение едким замечанием. Невысказанное «посмотрите, кто облажался» слышится между строк. Сандроне морщится, но не отрывает взгляд от экрана. Невзначай брошенная шпилька недостаточно остра, чтобы её задеть, и женщине за её спиной это известно. — Что тебе нужно? — Просто пришла посмотреть как там твои ножки. Руки её всё же отрываются от клавиатуры. Одно легкое движение, миниатюрный дисплей на ручке мигает тремя зелёными огоньками, и инвалидная коляска разворачивается. Арлекино упирается о стену спиной, выжидающе скрестив руки на груди. Извечно холодные чёрные глаза, будто два обсидиановых осколка, хищно блестят в темноте. — Вот и посмотрела. Цель дружеского визита выполнена, — говорит она. Выжидает несколько секунд, постукивая длинными ногтями по собственному предплечью, и едва заметно усмехается: — Можно бы и дела обсудить. Разговор, являющийся настоящей целью визита, сопровождает слабый шум машин. Слова, ими произнесённые, оседают пылью меж тех машин и растворяются в темноте. Там, где им и место. В прошлом её всегда были ярко освещённые помещения. Сейчас всё чаще она довольствуется тенями. Слепящие софиты на сцене, где представление нового проекта всегда оканчивалось громкими аплодисментами. Естественный солнечный свет, падающий из-за широких окон в зале для совещаний. Лампы в лаборатории, под которыми протекала практически вся её жизнь. Даже в день, когда её ноги отказали, свет тех ламп оставался неизменно ярок. Свет, извечно её сопровождающий, не погас. И всё же, сейчас она находила себя в тени. Там, где ей и место. Сандроне была весьма известна в узких кругах. Неимоверно талантлива и крайне увлечена. Её голова всегда полна идей, а глаза горят страстью к делу. Её называли новым светилом технологического прогресса. Такая молодая, она уже была одним из ведущих учёных этого поколения, когда дело касалось технических разработок. И будущее, казалось, горело бесчисленными огнями на кончиках её пальцев. Она не придавала особого внимания время от времени немеющим конечностям или слабому тремору рук. С её режимом дня и работой затекающие или защемлённые мышцы являлись чем-то обыденным. Достаточно размять и со временем всё пройдёт. У неё даже не было времени задуматься о подобных мелочах, все мысли её были заняты одними грандиозными проектами да полезными инновациями. Пока она не рухнула сломанной куклой посреди лаборатории, пугая коллег. Вновь возвратившееся онемение в тот раз всё никак не желало проходить. Ноги не двигались. Сперва Сандроне решила, что врач над ней издевается. Это было похоже на шутку. Жить своей спокойной рутиной, чтобы в очередной ничем не отличающийся от нормы день просто внезапно упасть и услышать, что больше не сможешь ходить? Что за бред. Подобные вещи не могут просто вылезти из ниоткуда. Какая нелепость. Врач не смотрел ей в глаза, когда она смеялась над его злой шуткой. Беспомощность была отвратительной. То, что раньше казалось естественным, в один миг вышло за пределы её возможностей. То, чему она никогда не придавала значения, вызывало панические атаки. Она не могла даже самостоятельно подняться с кровати. Казалось, словно в ней действительно произошла поломка. Сандроне спроектировала свою высокотехнологичную инвалидную коляску за неделю. Кусая ногти, она настраивала тысячи новых голосовых команд на своём механическом помощнике. Первый прототип для её дражайшего проекта поднимал её с кровати и вёз ещё больничное кресло-каталку по ступеням вниз, в её рабочую студию. Даже если её тошнило и трясло от новой реальности, она не могла останавливаться. В конце концов, она — светило этой эпохи. Нечто подобное не может оказаться лишь перегоревшей лампочкой. Она не будет беспомощной. Сломавшееся всегда можно отремонтировать. Даже если сломавшимся была она сама. Сандроне верила, что придумает как починить любую поломку. Что всегда найдёт решение. Пока у неё есть время и ресурсы, она разработает всё, что угодно. Это лишь недееспособные ноги. Всего несколько лет и, быть может, она создаст даже лучшие механические им на замену. Она непременно дотянется до будущего, застывшего на кончиках её пальцев. Примерно три года. Пять лет максимум, если сумеют стабильно контролировать болезнь, минимум — и упоминать не стоит. Врач смотрел ей в глаза, произнося самую жестокую шутку в её жизни. Жизни, которой назначал срок. Сандроне не помнила его выражения лица или как попала домой. Только шприц успокоительного, что ей вкололи. Действие его не продлилось долго. В истерике она ломала всё, до чего могла дотянуться. Должно быть, в какой-то момент она порезала или разбила руку. На плитке в ванной отпечатались кровавые следы. Солёные слёзы перекрывали горло. Должно быть, она упала с кресла-каталки и долго колотила по полу, не в силах подняться. Все её тело покрывали синяки, а в колёсиках кресла застряли клочки волос. Должно быть, она не разбирала ничего. На руках робота, запрограммированного ей помочь, не хватало нескольких пластинок и проводов. Несправедливо. Несправедливо. Несправедливо. Так чертовски несправедливо. Десятки, сотни тысяч людей по всему миру просто прожигают свою жизнь впустую. Не оставляя и единого следа, ведут пустое существование. Грабители, насильники, наркоторговцы, да даже мелкие хулиганы и вовсе тратят своё время на причинение другим вреда. Живут, разрушая несколько жизней сразу. Самоубийцы, удачливые или нет. Берут и добровольно отказываются от дарованного им времени. В мире так много людей. Так много тех, чье время можно отобрать. Так почему? Почему именно она должна умирать? Она никогда не прожигала жизнь бесцельно. Она никогда не отказывалась от данного ей времени. Она создала множество вещей, делающих жизнь других лучше. Её драгоценный проект, её творение, станет прорывом и принесёт пользу людям по всему миру, как только будет завершен. Есть так много всего, что она ещё не сделала. Так много всего, что она могла бы сделать. Будущее на кончиках её пальцев горит так ясно. Оно ещё не было достигнуто. Она — та, кто может дотянуться к этому будущему. Она способна на великие вещи. Её жизнь крайне ценна. Так почему? Разве это справедливо, продолжай бесполезные паразиты и надоедливые вредители жить? Разве это правильно, что вместо людей, смерти заслуживающих, умирать должна она? Почему? Почему жизнь так несправедлива? Почему? Почему именно она? П о ч е м у?! В зависти она проклинала. В отчаянии она ненавидела. В излишке эмоций она становилась безразличной. Она видела больничные стены чаще, чем стены своего дома. Она не могла работать. Её проект, её дитя, её «Катерину» временно приостановили. Она задыхалась. Будущее, что всегда горело на кончиках её пальцев, ускользнуло от неё в непроглядной темноте. И в момент слабости её навестила старая знакомая. Волчица, любящая прятаться под овечьей шкурой, участливо улыбнулась. Но чёрные глаза её были темны, будто прятали в себе бесконечные тени несправедливого мира. Она спросила: если бы существовал способ спасти свою жизнь и даже исцелить уже настигшие её проявления болезни, убила бы она человека ради этого. И Сандроне не раздумывала над ответом. Теперь же, убийца и воровка, она не смеялась и не рыдала. Среди других теней она нашла своё место. На пробу слабо шевеля ногой, она холодно улыбалась. — Передай тому ненормальному, чтобы заглянул ко мне на следующей неделе. Будет, что протестировать. На столе её лежит заново прошитый телефон, что на следующей неделе превратится в потенциально полезное устройство. На экране её строки кода, что вскоре образуют хитрую программку для того устройства. На повестке дня у ненормального из их организации столь горячо им любимые эксперименты за Дверью. Она ненавидит быть сбитой с ног.

***

Скарамучча никогда не питал любви к леденцам. Но противно сладкая медовая конфета, едва ли не насильно впихнутая ему Сарой, на секунду кажется ему лучшей едой на свете. В ту секунду сладость, растекающаяся по языку, имела вкус облегчения. Пусть они валятся на диван скопом, пусть под строгим взглядом бросают в рот совсем не вкусные леденцы. В реальности было поразительно легко дышать. В этот раз он не прогибается под грузом усталости, избежав ранений за Дверью. Всего получаса ленивого валяния без дела ему хватает, чтобы подняться на ноги. Отчасти восстановившись после морального истощения, отчасти потому что в горле скребёт от приторного привкуса мёда. Когда Скарамучча наполняет первый попавшийся стакан водой, на кухне уже негромко переговариваются «старожилы» Кипариса. Когда стакан торопливо опустошается, Хэйдзо вскользь произносит его имя. Скарамучча оборачивается, вопросительно приподнимая брови, и сталкивается с благосклонной улыбкой на лице Аято. — Хорошо поработали, — говорит он. Скарамучча лишь неопределённо пожимает плечами. Не ему оценивать. Но на нём, ранее сомнительном сотруднике приведённом их доверенным новичком, кажется, всё же поставили знак качества. Юнь Цзинь присоединяется к собравшейся компании спустя ещё минут двадцать и разговоры полностью сворачивают в деловое русло. Скарамучча уходит незамедлительно, только чтобы вернуться минуту спустя. Когда он поднимается в свою комнату, на столике у дивана остаётся стакан с холодной водой. Кадзуха, пострадавший больше всех, даже не разлепляет глаз. Ну что за идиот. Это надо ещё постараться так успешно зарабатывать множественные не смертельные травмы за Дверью. В результате этих травм он подхватывает простуду. Сара безостановочно ворчит, принося таблетки и медовые леденцы, и Кадзуха смеется. Благодарит за заботу, жалобно гундося. Сара лишь одаривает его строгим взглядом, уходя, а Скарамучча, который без каких-либо на то причин предпочитает провести свой день в гостиной, тихо фыркает. Они просто смотрят сериал. Он приносит салфетки только потому, что ему по пути, и заваривает горячий чай только потому, что собирался сделать себе. Кадзуха догадливо улыбается, но ничего не говорит. Он вытирает сопливый нос, распухший и покрасневший, да запивает сладость леденцов с горечью лекарств маленькими согревающими глотками. Он забавно морщится и смешно щурит глаза перед тем, как чихнуть. А затем поспешно трёт нос, делая его лишь красней. Странная мысль пробирается Скарамучче в голову незаметно и быстро в ней теряется, не до конца осознанная. Болеющий человек отчего-то кажется ему милым. Он не замечает как естественно плечо Кадзухи прижимается к его собственному. Возможно, он и был тем, кто сел так близко. Будто его дискомфорта относительно разделения личного пространства не существовало. Возможно, он уж слишком быстро адаптировался и привыкал. А, быть может, вина лежала на Кадзухе, подобравшемуся ближе так легко и ненавязчиво. Но Скарамучча не задумывается. Он забывает о ядовитом одиночестве, пустившем корни под кожей, и не заботится о мелочах, ранее показавшихся бы острыми. Лишь беззлобно усмехается, порой комментируя происходящее на экране. Мягкий диван и очень теплое плечо, на удивление увлекательный сюжет и тихие покашливания между смешками, запах ягодного чая и медовых леденцов. Он не признался бы, что изначально остался присматривать за больным. Ведь и сам не понимал зачем. Но замолчанная цель постепенно потерялась среди самых обыденных вещей. Ему было до странного комфортно. — Между ними точно что-то есть, — на совершенно случайном моменте с главными героями в кадре говорит внезапно Хэйдзо, хрустя попкорном. Скарамучча оборачивается, не понимая сразу несколько вещей. К примеру, откуда взялись Хэйдзо и попкорн. Или же: — С чего ты взял? — Да ладно. Нужно быть слепым, чтобы не заметить эту химию, — насмешливо заявляет Хэйдзо с наполовину набитым ртом, затем бросает мимолётный взгляд на них с Кадзухой и странно хмыкает: — А, ну да. Скарамучча может поклясться, что слышит проглоченное «Биба и Боба» где-то между делом. И ему очень хочется поспорить. — Только потому, что тебе нравится фантазировать и придумывать парочки, не значит, что они реальны. У главных героев нет ничего, кроме дружбы, и быть не может. — Потому что они оба мужчины? — усмехается Хэйдзо как-то подозрительно хитро и Скарамучча недоумённо хмурится. Предположение настолько нелепо, что он не знает злиться из-за него или смеяться. Он не думал об этом. Даже не обратил внимания. Его волновало скорее то, что герои весьма буквально являлись разными сущностями. Не принадлежали к одному миру и сочетаться не могли. — Они — ангел и демон. — И в этом весь сок! «Мы любим друг друга, но не можем быть вместе», классика. Какой автор упустит такую возможность развести драму? Поверь мне, сценаристы ещё разовьют эту любовную линию и хорошенько накормят зрителей стеклом. Сезоне так во втором-третьем, гарантирую. На слишком уверенную болтовню, непрерывно сопровождаемую хрустом, Скарамучча закатывает глаза. Настроение уже было окончательно смещается с умиротворения в сторону оживлённых споров, но от едкого замечания его отвлекает кашель. — Можно считать, что ты в настроении делиться своим мнением по всем нашим вопросам? Относительно произошедшего за Дверью включительно? — говорит Кадзуха, заставив Хэйдзо прекратить жевать на секунду. Он кривится, глотая оставшийся во рту попкорн, и улыбается в следующее же мгновение. — Не-а, — он звучит даже слишком беззаботно, хлопая их с Кадзухой по плечам. Не то забыв о тарелке съестного в одной руке, не то намеренно выбирая быть раздражающим. Краешек миски задевает его щеку и Скарамучча не без отвращения чувствует, как бьет по его шее просыпавшийся из неё попкорн. Сразу же вспоминаются задолженные Хэйдзо два удара. И единственным, что спасает его от немедленного погашения всех долгов, становятся вопросы. Те самые, к наличию которых Скарамучча уже начал привыкать. И те самые, от которых Сиканоин очень непредусмотрительно открещивается, даже не услышав: — Поболтаем обо всём завтра. Завтра приедет босс, мы все дружно соберёмся вместе на собрание, узнаем о результатах работы и проясним всё, что будет нужно. А сегодня у меня выходной. Я отдыхаю. Один из упавших шариков скатывается вниз по спине и кулаки начинают усиленно чесаться. Чуть более предусмотрительно, чем мгновением ранее, Хэйдзо шустро ставит злосчастную тарелку на диван, будто оставляет подношение, и отступает на несколько шагов назад. — Ебучий мудак. Хэйдзо игнорирует злобное ворчание так же успешно, как и злобные взгляды: — Отдыхаю в своей комнате. И мой приболевший друг отдыхает тоже, да? Чтобы завтра быть бодрячком, — карикатурно сложив пальцы пистолетиками, он без зазрения совести переводит стрелки. Кадзуха, только удержавший миску на диване от падения, едва успевает моргнуть, как Хэйдзо хлопает его уже по другому плечу и поспешно ретируется: — Значит, приятного просмотра. Развлекайтесь. Чао! Пропадает Хэйдзо так же хаотично, как и появляется. Оставляя по себе горстку озадаченности, горстку недовольства и горстку попкорна. И Скарамучча щедро материт его себе под нос в безрадостных попытках отряхнуться. Вытаскивая помятый кукурузный шарик из-под толстовки, он морщится особо недовольно. Возможно, всё же это было три удара. Да каким образом можно было случайно так обсыпать кого-то закуской из высокой миски? — Он точно специально. Тупой мудак, чтобы я ещё хоть раз подумал о нём что-то отдалённо хорошее. Ну нахуй. Всё, в чём он хорош, это нести хуйню и быть раздражающим. Кадзуха тихо смеется его ворчанию, убирая тарелку на столик, и Скарамучча награждает его хмурым взглядом. Но и в этот раз угрожающие взгляды оказываются совсем неэффективны. Почти оскорбительно. Кадзуха протягивает ему несколько салфеток с неуместно весёлым блеском в глазах: — Он бывает забавным, да? Скарамучча насмешливо фыркает, вытирая чуть липкие после попкорна (карамельного, ужасное подношение) пальцы. — Когда не дразнится, — уточняет Кадзуха. Звучит чуть менее сомнительно, но едва ли оттого становится убедительным. Особенно когда он продолжает, загибая пальцы: — И выполняет свою работу. И не оправдывает свою лень именем босса. И не пытается незаметно подкорректировать график готовки. И не предугадывает весь фильм ещё в начале, отбивая весь интерес. И не забывает тебя на парковке. Чем дальше, тем конкретнее. На пятом загнутом пальце лицо его принимает весьма уникальное выражение. Должно быть, воспоминание впечатляющее. — В общем, Хэйдзо правда хороший друг и наставник, — со всей возможной искренностью подводит совсем непоследовательный и неправдоподобный итог он. Скарамучча не сдерживает смешка. — И как долго ты прождал его возвращения на парковке? — Не знаю о чём ты. Лжец из него никудышный. Подёргивающиеся уголки губ и маленькие искорки в глазах выдают с головой. Скарамучче даже немного хочется подыграть. Но он лишь скептически поднимает брови в неприкрытой, но беззлобной насмешке. И под выжидающим взглядом Кадзуха сдаётся легко, наконец позволяя сдерживаемой улыбке проявить себя: — Ладно, ладно. Это на самом деле не такая уж большая история. Просто… А! Подожди секунду. Попытка зачем-то потянуть время жалкая. Тему перевести тоже можно и получше. Но Кадзуха тянется к нему ближе прежде, чем Муча успевает это сказать. Его несчастный нос выглядит даже краснее вблизи, а выбившиеся из растрёпанного хвоста пряди успели спутаться. Его пальцы касаются кожи на шее донельзя осторожно и легко. Должно быть из-за не до конца спавшей температуры они кажутся даже теплее, чем обычно. Практически обжигающе горячими. Едва не опалив кожу, мягко прикасаются к волосам. В этом мимолётном физическом контакте нет и не должно быть ничего странного. Но Скарамучче опять кажется, будто в грудной клетке у него неведомым образом застряли перья. В этот раз не нежно поглаживающие сердце, а остро покалывающие. И это странно. Кадзуха отстраняется за считанные секунды. Между пальцами его зажаты несколько липких крошек от попкорна, вероятно приставших к волосам. — Всё, — говорит он, оставляя собранные кусочки на салфетке и о неё же вытирая пальцы. Вероятно, собираясь прокомментировать степень совершенно точно случайных косяков своего наставника или вновь пошутить, открывает было рот, но замирает, ничего из этого не произнеся. Встретившись с ним взглядом, Кадзуха только неловко прокашливается: — Так… О чём мы говорили? О том, какой Хэйдзо несносный. И всё же Скарамучча врёт, что уже не помнит. Почему-то разговор, который они вели буквально только что, ощущается странно далёким. Возвращаться к нему кажется неуместным. Он толкает Кадзуху локтем в притворном раздражении и возвращает внимание к сериалу, который они вообще-то не ставили на паузу. Они отматывают назад. Повторяющиеся заново сцены совсем не кажутся знакомыми, чай ещё не остыл, а диван опять чист. Всё будто возвращается ровно к моменту перед тем, как за спиной раздался знакомый голос. Но странное ощущение не исчезает. Чем дольше они сидят, вплотную соприкасаясь плечами, тем сильней колются перья у сердца. И чем комфортнее он себя чувствует, тем заметнее становится неестественная теснота в грудной клетке. Скарамучча думает, что ему стоит сходить к врачу.

***

На обещанное собрание он является не выспавшимся, а значит даже вреднее обычного. Он нагло отбирает кружку только сделанного кофе прямо у Хэйдзо из рук. Изо рта наставника вырывается комически возмущенный звук, застрявший посередине между писком и вздохом. Он тычет в сторону вора пальцем, возмущенно предлагая внести в список тем для обсуждения выгон за неуважение. Но Сара, явно единственная подобный список ведущая, только злорадно ухмыляется в свою собственную кружку. Скарамучча думает, что не такой уж и паршивый у неё характер. По крайней мере, она полностью игнорирует то, как он корчит лицо, очень по-взрослому показывая Хэйдзо язык. Или то, как Хэйдзо прыгает на него через стол чтобы отнять кружку обратно. Аято с Кадзухой заходят в комнату в тот момент, когда Скарамучча пытается удушить своего старшего товарища подушкой, а Хэйдзо проливает кофе, в возвращении которого таки преуспел. Сара отрывает глаза от телефона, совершенно безучастно попивая содержимое своей чашки. — Босс, — произносит она в качестве приветствия. И будто слово это обладает магическим эффектом, Хэйдзо мгновенно телепортируется обратно за стол, принимая самый примерный вид из всех возможных. — Доброе утро! — улыбается он совершенно непринуждённо. Скарамучча несколько неловко прячет пятно от пролитого кофе за подушкой. Переболевший своей последверной простудой всего за день Кадзуха тихо над этим смеется, прикрыв рот ладонью, но их непосредственный начальник никак на увиденную сцену не реагирует. Будто подобное начало собрания входило в число ожидаемых для «Кипариса», он лишь молча занимает место во главе стола. Следуя его примеру, свои места занимают уже все сотрудники. И стоит только слабой усмешке появиться на губах Аято, атмосфера меняется. Мужчина ставит на стол небольшую папку, что принёс с собой, и легонько постукивает по ней пальцами. Кажется, что этот короткий известный одному ему ритм — отпечатавшийся на подсознательном уровне у всех, вступающих в организацию, код для становления серьезными. И Скарамучча даже чувствует на себе его эффект, разом вспоминая оставшиеся без ответа вопросы. Особо мелочная утренняя вредность оседает на дне, будто сахар в украденном им ранее кофе. — Итак, — говорит Аято и лицо его принимает довольное выражение: — Переговоры прошли успешно. Мы официально заключили контракт на торговлю и посредничество с фракцией Моракса. Если обобщить, то теперь у нас есть прямая линия для продажи и покупки у них подсказок, информации и артефактов. Мы будем выступать посредником между ними и другими игроками из серой зоны, а также связующим звеном с фракцией Баал. И наконец, если госпожа Е Лань и госпожа Яэ Мико будут удовлетворены сотрудничеством своих организаций через нас, «Кипарис» будет рекомендован для участия в следующем собрании представителей как пятая сторона. — Не слишком ли высоко мы метим? — интересуется Сара, без особой радости прикинув в уме объём работы, — Не слишком ли мало у нас людей? — Нисколько. У нас имеются все необходимые ресурсы для выполнения поставленных задач. — А что на счёт проблемных клиентов? — спрашивает уже Хэйдзо, поднимая руку. — О, с этим никаких проблем. Пожалуй, только госпожа Яэ может с легкой руки передать другой организации клиента, если с ним не хочется иметь дела. Сара облегчённо выдыхает. — Тогда, сколько мы получаем в качестве первичного взноса? — Семь. — Неплохо, — присвистывает Хэйдзо. Скарамучча едва ли понимает о чём они говорят. Хотелось бы притормозить ещё в самом начале, примерно между не слишком его интересующим итогом переговоров и отсутствующими объяснениями. Кадзуха, с которым он переглядывается, судя по всему, осведомлён немногим лучше. — О каком взносе речь? — спрашивает он. Вопрос сформирован явно лучше версии Скарамуччи, звучащей по большей части из «чего» и по меньшей из «блять». — Плата за приватность, — пожимает плечами Хэйдзо, — Молчание, если так нравится больше. Можете представить, что будет, если кто-то прознает, что двое из четырёх больших шишек налаживают контакт с независимыми игроками? А если ещё и между собой? Естественно, разглашение нами информации будет нарушением договора, но для нас как-то менее выгодно становиться их посредником в строгих условиях. Так что только справедливо, если у нас будут свои бонусы. Вроде ежемесячной оплаты парочкой подсказок. — И благодаря вашим усилиям нам удалось поднять цену до семи для фракции Моракса, — усмехается Аято. — Только для Моракса? — хмурится Скарамучча, — А сколько нам платит Баал? — Три. Что, разумеется, не является разглашаемой информацией. Скарамучча догадывается, что причина разницы в расценках кроется в «долгих и прочных рабочих отношениях». Но десять подсказок, получаемых фактически просто так, всё равно кажутся слишком уж впечатляющим числом. Бизнесмены действительно пугают. Предвидя грядущие уточнения, Хэйдзо поспешно говорит им не забивать голову. Мол, для новичков в любом случае не будет никаких особых изменений от новообретённого сотрудничества. Знают обо всем в общих чертах, и уже достаточно. Скарамучча счёл бы подобную речь ленивыми оправданиями нежеланию объяснять, но Аято кивает, подтверждая сказанное. — Это просто внешние дела. Вести их — моя личная инициатива, потому значительно влиять на наш изначальный устрой любое сотрудничество не может. Сейчас у нас просто появилось больше возможностей, вот и всё. Ладно. — Отлично. Следующая тема, — стоит начальнику договорить, а им с Кадзухой молча согласиться, Сара бросает взгляд на телефон. Так список действительно существовал. И она действительно была единственной, кто его вел, — Хэйдзо хотел обсудить кое-что относительно двери мисс Юнь Цзинь. Неожиданно, вчерашнее обещание обсудить всё, что нужно, не оказывается пустым. Аято слегка приподнимает брови, призывая Хэйдзо взять слово. Скарамучча знает, что они уже должны были обсудить все необходимые детали. И знает, что существуй в списке тем для собрания специальная секция про просвещения новичков, её поставили бы последней. А потому загадочное «кое-что» без труда захватывает его интерес. Особенно, когда непривычно серьезный Хэйдзо неспешно выдыхает прежде, чем заговорить: — Я ведь упоминал, что Кадзуха у нас немного неудачник? — Ну спасибо? — незлобный вздох со стороны. — Так вот, нам очень повезло пересечься с одной интересной личностью. Её я тоже упоминал. Не могу с полной уверенностью говорить о её настоящей личности, но могу о кое-чем, с ней связанном. Фатуи действительно активны. Стоит последнему предложению покинуть обычно говорливые уста, и лица всех присутствующих искажаются в разной степени хмурыми гримасами. Скарамучча смотрит на сжатые губы Кадзухи, что должен бы по прежнему разделять его растерянность. И понимает, что сейчас вопросы приведут его к не знаменующим ничего хорошего ответам. Возможно, лучшим вариантом стало бы уже смириться с собственной неосведомлённостью да неизбежной неизвестностью, проявить терпение и просто принять. Но Скарамучча на подобное не способен. Он спрашивает. И он узнает много вещей. «Фатуи» оказывается настолько же известным именем в кругах имеющих двери, сколь и имена лидеров четырех фракций. Они — лицо «черной зоны». Никто не знает сколько людей состоит в этой организации. Никто не знает, кто её возглавляет. И никто не знает какие цели они преследуют. Но все знают, что берутся они за любую работу. Не просто не гнушаются, а, кажется, гордятся пользоваться даже худшей мерзостью из всех возможных. Дело в том, что двери можно украсть. А человек, у которого нет своих дверей, тоже может в них войти вместе с кем-то. Совсем как частенько в чужие Двери входят игроки. И жестокая правда такова, что достаточно лишь убить за Дверью владельца, дабы ею завладеть. Можно лишь представить сколько людей в мире умирает каждый день. Можно лишь представить сколько из них готовы отдать что угодно лишь бы продолжить свою жизнь. И можно лишь представить, что произойдёт, предложи им некто «благословление» за достойную плату. Независимые игроки, не входящие в состав «белых» организаций и соответственно не находящиеся под их защитой, по большей части не используют за Дверью своих настоящих имён. Более бдительные прибегают и к маскировке. Они знают, что так безопаснее. Знают, что не хотят быть найденными в реальности. Однако лишь единицы знают причину. Ведь те, кто осведомлён лучше всех, понимают о чём должны молчать. Невозможно узнать сколько секретов о Дверях уже было утащено в могилы ради сохранения человечности. Но, по крайней мере, Скарамучча приходит к чёткому пониманию, что у членов «Кипариса» тоже были весомые причины замалчивать некоторую информацию. К подобной не распространяемой информации относились возможность и способ Двери своровать или же за Дверью убивать, избегая заслуженного наказания. Относились сюда и подробности об особых подсказках. Подсказках последнего выжившего. Мало того, что являлись они зачастую подробнее обычных, так ещё и обладали крайне завидной особенностью. Способностью единожды защитить от задверной твари. Скарамучча кусает губы, наконец получив совсем не желанное подтверждение своей теории. Прекрасно осознает, что кровавые секреты лишь на том не заканчиваются. И всё же не чувствует былого желания докопаться до всего. Впервые того, что он узнает, кажется ему достаточно. Он узнает, что достаточно поискать в интернете сводку новостей, посвященную недавним смертям, и проявить немного внимательности дабы отыскать умерших за Дверью. Легче всего определить их по одежде на фотографии трупа. Заниматься подобным Аято не советует, незачем углубляться в настоящую жизнь случайно встреченных людей и уж тем более интересоваться обличием второй их смерти. Кто-то умирает так, как и должен был. А кто-то, зайдя достаточно далеко, уже переживает изначальную причину смерти и в итоге попадает в статью о самоубийстве. «Как бы там ни было, живые важнее мёртвых», — говорит их Босс. Кадзуха, будто провинившись, избегает смотреть ему в глаза. Он узнает, что артефактами зовутся предметы вынесенные из-за Дверей. В реальности большая часть таковых могла бы считаться лишь безделушками на память, но в задверных мирах все до единого они наделены некими мистическими свойствами или способностями. Невероятно могущественные и невероятно редкие. Сокровище, завладеть которым пожелает каждый, но не каждым решится пользоваться. Ведь все сокровища эти были прокляты. Очки Хэйдзо, высекающие золотые искры, как раз являлись одним из двух принадлежащих Кипарису артефактов. И принцип его работы оказался сложнее, чем «создавать искры». Поглощая энергию носителя, в пассивном состоянии очки усиливали потенциал уже имеющихся у него способностей. Так изначально наблюдательный Хэйдзо, чье зрение за дверью становилось даже острее, в очках мог с легкостью рассмотреть всё ему необходимое, лишь взглянув издалека в окно. В активном же состоянии они не просто поглощали энергию, а буквально высасывали силы, пропуская через тело некое подобие электрического разряда. Взамен же способности дарили. В частности способность влиять на пространство. Создавать и управлять магнитными полями да электрическими зарядами. Второй же имеющийся у них артефакт выглядел как тонкая цепочка с серебряной капсулой на конце и был выменян Аято за два других артефакта, когда-то Кипарисом добытые. Цепочка не представляла никакой ценности в задверных мирах, но была незаменимой для их работы. Крайне часто с клиентами приходилось работать дистанционно — будь то работа, взятая через сайт, или просто мера предосторожности. Закономерный вопрос: а как им работать на расстоянии, если нужно войти в Дверь сопровождаемого человека? Ответ: с помощью артефакта, конечно же. Предварительно обговорив все условия и получив залог, клиенту отправлялась цепочка. Серебряная капсула на ней раскручивалась, обнажая находящуюся внутри иглу. Клиенту достаточно было этой иглой уколоться, оставив свою кровь, закрутить капсулу обратно и вернуть посылку отправителю. Взявшемуся за работу в свою очередь дальше оставалось только носить цепочку, не снимая. Дверь клиента тогда одновременно появится и для них. Обсуждение переключается с одной темы на другую. Вот они говорят о чём-то жутком, вот о чём-то полезном, и вот — об уборке. Говорят о важном, о планах и о днях заказной еды. Когда собрание заканчивается, голова Скарамуччи похожа на кастрюлю, из которой убегает молоко. Внутри неё кипит так много новых знаний, что остаток дня сливается в пену. Неразборчиво сбитую и слишком уж размытую. С наступлением ночи ему всё ещё нужно переварить многое. Но среди груза мыслей только-только разложенных легко найти оправдание не задумываться над чем-то ещё. Вроде того, как уже вторую ночь подряд он подолгу не может уснуть, ворочаясь. Удобная постель кажется ему слишком холодной. И это странно донельзя. Он знает, что очень скоро привыкнет. Так же, как почему-то привык к твёрдой кровати в тесной комнатушке и чужому теплу.

***

Скарамучча действительно привыкает. К своей комнате, к заедающей стиральной машинке (виной тому загадочный инцидент с моющим средством, о котором никто не хотел рассказывать) на первом этаже, к всё же приходящей к нему очереди готовить и к вечерним посиделкам в гостиной. К молчаливому обмену кивками с Сарой поутру у кофемашины и разделённым с Аято ночным перекусам, когда их по разным причинам худшие среди обитателей особняка графики сна совпадут. Постепенно друг друга сменяют дни недели. И, возможно, дело было в том, что ему уже довелось быстро приспосабливаться к новым мирам, неизведанным и непременно кошмарным. Но он привыкает к тренировкам с Хэйдзо, что изначально звучали как нечто весьма полезное. — … и тогда она задаёт вам вопрос. Она хочет узнать кто в вашем вкусе. Действия? — Идиотизм. Какая тварь будет заниматься этой херней? — Из-за пассивного навыка «Вредность» ты начинаешь возмущаться про себя и, слишком увлёкшись своими мыслями, не замечаешь камня на земле. Ты спотыкаешься и падаешь в спрятанную монстром ловушку. Тебе никак нельзя помочь. Мёртв. Следующий! Скарамучча фыркает и закатывает глаза. Тренировка являла собой прохождение возможных сценариев, и на словах могла казаться очень разумным способом. Только на деле всё выглядело так, будто они играли в игру на подобие «Подземелий и Драконов». — Сперва спросить её в ответ? — Благодаря высокому уровню навыка «Переговоры», тварь соглашается на «я расскажу, если ты расскажешь». Вы делитесь своими предпочтениями. И бам! Ты тоже мёртв. Ответить на её вопрос оказывается условием смерти. Очки доверия слишком высоки, ты теряешь осторожность, — вздыхает Хэйдзо, будто разочарованный родитель. И таким образом они опять проваливаются. Отличительной чертой этой игры было то, что Хэйдзо в ней заправлял всем. Он придумывал сценарии и раздавал неведомые им самим характеристики, навыки и очки. И он же решал был ли их метод решения ситуации успешным. Скарамучча умер уже в тридцать четвертый раз. Кадзуха мог похвастаться результатом получше, достигнув своей двадцатой смерти. Скарамучча был убежден, что и результаты их тренировок по больше части диктовались настроением да личным отношением Хэйдзо. Однако, сколько бы он не жаловался на нелепость, тренировки он ни разу не пропустил. Как бы не хотелось сказать обратное, что-то полезное в них всё же можно было почерпнуть. — Окей, начинаем новый раунд, — широко улыбается их наставник, явно уже подготовив нечто раздражающее, — Войдя в дверь, вы оказываетесь на пиратском корабле. Всё, что вам известно, это ваша роль — новые матросы. Что будете делать? Они с Кадзухой переглядываются и очередное путешествие в новый выдуманный мир начинается. В конце концов Скарамучча отчасти привыкает даже к странным инцидентам, происходящим с его сердцем. Приступы всегда были непредсказуемыми. Один раз это случилось поздним вечером в саду. В преддверии дня рождения Аято, который тот не сможет провести с членами своей тайной организации, было решено устроить маленькое празднование заранее. Это была обычная домашняя вечеринка с музыкой, смехом и вкусной едой. Пока небо не потемнело и Хэйдзо незаметно не протащил в дом несколько ящиков (конфискованной местным полицейским участком за год, если верить Саре) пиротехники. Никто даже не знал, куда он пропал, пока с улицы не послышались взрывы. В сад рванули все. Фейерверки красочными вспышками рассыпались в воздухе, вырисовывая на тёмном небосводе необыкновенные цветочные букеты. Среди малахитовых листиков расцветали алые камелии и розовые гвоздики, возвышались над ними фиолетовые ирисы и оранжевые бархатцы, и с сотнями рассыпающихся золотых звёзд переплетались синие незабудки. Хлопки были оглушительны, а огоньков так много, что казалось, будто свет фейерверков охватил весь мир. — Долгой жизни, босс! — кричал Хэйдзо посреди этой красивой картины, маша им руками. Между всеми его пальцами горели палочки бенгальских огоньков. Он поднёс одну руку к коробке с пиротехникой за спиной и искры посыпались, зажигая заранее подготовленные фитили. А затем побежал. — Это нелегально! — кричала Сара. Но голос её, полный панических нот, терялся под звуком взрывающихся фейерверков. — И небезопасно! — кричал Тома, приготовивший, пожалуй, самые вкусные блюда на столе. Секретарь обеспокоенно загораживал собой начальника на случай, если искры полетят в его сторону. Под смех Аято самые ответственные взрослые бросились отнимать у Хэйдзо игрушки, когда петарды почти попали в куст и вторая коробка была обнародована. Двор заполонили вспышки, крики и хаос. И, смотря на картину этой легендарной битвы, где под аккомпанемент с шумом расцветающих огненных цветов танцуют зажатые в руках Сиканоина десять искрящихся огоньков, пока он бегает и уклоняется о Сары и вооружённого метлой Томы, Скарамучча тоже не может сдержать смеха. — Никогда не видел, чтобы бенгальские огоньки зажигали вот так, — говорит Кадзуха, посмеиваясь рядом с ним. Он слегка морщит нос, явно про себя добавляя несколько «и». Он почти слышит постепенно переходящее в бормотание «и зажигали фейерверки, и делали подарки на дни рождения, и…», и оттого ему становится даже смешнее. — Никогда не видел бенгальские огни вживую, — делится Скарамучча в ответ, хмыкая. Кадзуха поднимает в удивлении брови: — Даже на Новый год? Скарамучча мотает головой. Хэйдзо на фоне кричит, наконец схваченный, прерывая обсуждение. Сцена его захвата оказывается даже комичнее сцены погони. Фейерверки всё продолжают взрываться в небе. Сара с Томой, будто полицейские, удерживают преступника и строго конфискуют всё, что Хэйдзо приготовил. А виновник торжества, которому вероятно придётся иметь дело с настоящей полицией, только продолжает мягко смеяться, засняв всё на телефон. Когда фейерверки наконец заканчиваются и все возвращаются в дом, к более спокойным посиделкам, Скарамучча чувствует, как его легко тянут за руку. Когда он оборачивается, в ладонь его вкладывают тонкую серебристую палочку. Кадзуха прикладывает палец к губам, призывая ничего не говорить. Губы эти растянуты в озорной улыбке. Огоньки в красных глазах кажутся такими же яркими, как первые вспышки фейерверков. Когда они втихую сбегают ото всех, Скарамучча впервые оказывается в дальней части сада. Там тихо и темно. И когда тайно добытые последние бенгальские огни горят в его руках, Скарамучче кажется, будто искры от них попадают в его грудную клетку. Горячие и неугомонные, там они будто превращают его сердце в ещё один бенгальский огонёк. Другой раз был на пробежке. Он знал, что следующая Дверь откроется не скоро. Иррационально, беспричинно, не имея ни одного объяснения откуда знание пришло и собственной непоколебимой уверенности в нём. Просто знал. Вероятно, это и было та столь непонятная ему способность «чувствовать» свои двери. И время, оставшееся до приближения его следующей, Скарамучча хотел использовать с пользой. Подумав немного о пережитом опыте, он решил ежедневно заниматься бегом. Сперва Скарамучча делал несколько кругов вокруг особняка, но маршрут этот был не слишком удобным. Благо, Аято предложил вариант получше, заслышав о его занятии. Совсем неподалёку был стадион, сделанный специально для занятий спортом. Большинство владельцев загородных домов в округе были стариками. Даже если они могли построить спортивную площадку на собственном дворе, старшие люди предпочитали компанию и возможность поболтать с соседями. Скарамучча такими предпочтениями похвастаться не мог, но и во время пробежек ему едва ли кто встречался. Стадионом пользовались редко. Несколько дней спустя к занятиям бегом присоединился Кадзуха, посчитав идею отличной. Лица Сары с Хэйдзо всякий раз, как они возвращались с тренировок, приобретали очень противоречивые выражения. Скарамучча так и не смог понять одобряли и уважали они решение заняться спортом ради Дверей, или считали их идиотами. Но постепенно бег превратился в рутину. Его сердце было в совершенно нормальном состоянии, сколько бы они не пробегали. Кадзуха сдаётся первым, ложась отдохнуть прямиком на траву. Скарамучча слабо толкает его ногу подошвой кроссовка, напоминая: — Ещё один круг. — Ну, удачи. Я больше не побегу, — говорит Кадзуха устало. Паузы между словами получаются чуть дольше обычного, из-за того, что он ещё не успел до конца перевести дыхание. И всё же, звучит Каэдэхара донельзя убеждённо, совсем не собираясь двигаться с места. Ему и самому не помешало бы отдышаться, но Скарамучча усмехается: — Слабак. — Ага, — легко соглашается он с несоответствующее довольной улыбкой на лице, — Но, знаешь, у нас, слабаков, тоже есть свои преимущества. Скарамучча сдерживается чтобы не закатить глаза. Он определённо научился находить оправдания своей лени от Хэйдзо. Вот уж паршивый наставник. Но ленился Кадзуха нечасто, так что Скарамучча добродушно позволяет рассказать подготовленную ерунду до конца. Скептицизм из него едва не льется, но он спрашивает: — Например? — Например, мы можем сделать паузу и насладиться отличной погодой. Начало разочаровывает. Предсказуемо и банально. — Поваляться на свежей траве, погреться на солнце и дать себе возможность просто смотреть на облака. Это очень расслабляет. Продолжение неубедительное. Он практически уверен, что земля ещё не прогрелась, и лежать на ней вовсе не так удобно. — К тому же, двигаясь без остановки много упускаешь. Уверен, что ты не заметил, что облако над нами выглядит точно как маленькая тряпичная Кикимора. Конец оказывается ловушкой. Когда он запрокидывает голову, дабы проверить это ужасающее облако, его утягивают на землю за собой. В нос ударяет запах свежей травы и чего-то смутно знакомого. Скарамучча матерится, но попыток встать не предпринимает. Земля действительно не прогрета, а солнечные лучи едва ощущаются, но тепла от тела у него под боком хватает, чтобы погреться. Он не смотрит на небо, вместо этого столкнувшись взглядами с Кадзухой. — Ну вот, теперь ты один из нас, — смеётся он и Скарамучча чувствует слабую дрожь под своей рукой. Они так близко, что подвинься ещё совсем чуть-чуть и он мог бы ощутить чужое дыхание на собственной коже. Перья, набившие его грудь, вновь давят на сердце. Скарамучча почти инстинктивно ворчит о том, что он не сдается и не делает перерывов, а просто решил изменить план тренировки. Это не кажется таким уж невыносимым. И вот теперь, в третий (или пятый) раз, приступ ловит его просто посреди разговора. Такого ленивого и легкого, что потом и не пересказать. Они всего-то обсуждали покупки. Кадзуха листал сайт книжного магазина на ноутбуке, пока Скарамучча валялся с телефоном на диване. Он знал, что Кадзуха заказал уже довольно много и потратил едва ли не треть полученной от Юнь Цзинь оплаты. Из-за того, что девушка заплатила в тройном размере, каждый из них справедливо получил изначальную сумму и Скарамучча (что пересчитывал нули на балансе своей карточки раз девять) мог представить сколько же книг уже он накупил. — Разве ты когда-то не планировал собирать коллекцию для чтения на пенсии? Таким темпом ты скорее до пенсии будешь читать уже это. — Ну, кто-то пообещал, что я увижу как он пройдёт все двенадцать дверей и доживёт до глубокой старости. Теперь я должен к ней хорошенько подготовиться. На первый взгляд в этих словах нет ничего особенного. Кадзуха продолжает листать страницу с новинками, а Скарамучча не может даже увидеть его лицо. Но люди вроде них обычно не произносят подобных слов. Очень нравящихся одному самоуверенному и не вписывающемуся в «обычно» Скарамучче слов. Пальцы его сжимают телефон, картинку на котором он уже не различает, слишком крепко. Перья щекочут его сердце так мягко, что он сперва даже не замечает вновь повторяющейся странности. Но постепенно их становится так много, что грудной клетки кажется недостаточно. И в тот миг, когда они неконтролируемо тянутся к горлу, его бьет осознание. Скарамучча медленно моргает. — Кажется, я знаю от чего умираю, — выдыхает он. Он слишком ленился взаправду обратиться к доктору и проходить осмотры, но даже дураку понятно, что у него проблемы с сердцем. Скарамучча просто не мог не догадаться. — Тебе плохо? Хуже? — встревоженно спрашивает Кадзуха, тут же переключая всё внимание на него, и Скарамучча отрицательно мотает головой. — Нет, просто… Он так и не знает конкретного заболевания. Даже не может проследить возможную причину. У случаев, когда его загадочная болезнь проявляла себя, не было между собой ничего общего. Разве что Кадзуха по стечению обстоятельств всегда умудрялся оказаться рядом. На мгновение в голове его мелькает одна мысль относительно причины его приступов. Совершенно нелепая, не пойми откуда взявшаяся мысль. Мысль относительно природы его сердечных проблем. Лицо его обдает жаром. И Скарамучча тут же отметает эти неуместные мысли куда подальше. Ну нет. Это точно не может быть его заболеванием. Он всё же должен сходить в больницу. Потому что теперь у него начинались ещё и проблемы с головой.