За Дверью

Как-то в забытой на столе книжке Скарамучча выцепил фразу краем глаза: невозможно спасти того, кто не желает быть спасённым. Тогда он только спросил в насмешку сколько автору лет. Псевдофилософ так старался выдать что-то глубокое, а из-под пера выходила давно изжившая себя банальщина. Её хотелось не цитировать, а высмеивать. Но всего несколько дней спустя едкий смех вернулся к нему бумерангом, ударяя в лицо, вместе с запоздалым пониманием. Иногда «изжившая себя банальщина» просто была неизменно правдивой. «Ни один врач не поможет тому, кто не желает излечиться», — резюмировал он про себя с постным лицом. Скарамучча по несколько раз на дню решал наконец обратиться в больницу, но ни разу не доходил до того, чтобы что-то действительно предпринять. То у него не было настроения разговаривать с людьми и добираться ещё куда-то. То попросту записаться на прием лень. То он не знал, как объяснить свою проблему. Всё, что приходило ему в голову, звучало уж больно неловко. И даже, когда Аято, будто всеведущий родитель, предложил обратиться к личному специалисту семьи Камисато, Скарамучча отказался. Он был безнадёжным больным, на самом деле не желающим обратиться за помощью. Ему по вкусу приходилось самолечение: поставить себе смертельный диагноз, перестать волноваться из-за странных приступов (ведь теперь существовало объяснение — у него больное сердце) и жаловаться только для виду, на деле же попросту забив. Чисто из интереса он думал было хотя бы поискать свои симптомы в интернете, примерно прикинув потенциальные болезни. Но что-то подсознательно его останавливало. Не знай Скарамучча лучше, мог бы посчитать, будто это «что-то» подозрительно похоже на страх. Будто у него были причины бояться какого-либо диагноза. Будто у него были причины бояться услышать правду. — О, дорогуша, почему бы тебе не рассказать об этом поподробнее? Если уж чего и бояться, то фальцета, которым разговаривает Хэйдзо. Или платья с глубоким декольте, в которое одет Хэйдзо. Или воистину ужасающей красной помады на лице Хэйдзо. Он почти страшится идиотизма, передающегося воздушно-капельным путём. — Это пиздецки тупо, — шепчет Скарамучча в неведомо который раз. И по голове его бьют розовым веером. — Сосредоточься! Скарамучча показывает ему средний палец. Ещё один удар от Хэйдзо приходится на руку Кадзухи, быстро появившуюся между ними. — Я уверен, что госпожа Яэ не дерется веерами, — говорит он. За что тут же получает по лбу. — Это ты так думаешь. Всегда нужно быть готовым! — заявляет Хэйдзо поучительным тоном, затем прокашливается и возвращается к хитрой улыбке да высокому голоску, не слишком похожему на имитируемую им женщину: — Так что же, никто не хочет поделиться со мной парочкой историй? Как печально. — Это… действительно печально, — неловко соглашается Кадзуха. Хэйдзо смотрит на него, как на идиота. Разговор очевидно провальный. Но второй ученик и вовсе отказывается принимать в спектакле участие, так что Сиканоин проявляет снисхождение и фальшиво смеется. Скарамучче даже немного любопытно как для себя он оправдывает подобную реакцию. Якобы в устах кого-то очаровательного глупые фразы невпопад становятся забавными? Он не уверен была ли Яэ Мико человеком с подобными суждениями. По правде, Скарамучча лично не сформировал особого мнения об этой женщине. Увидев её лишь мельком, он запомнил только лисьи глаза и улыбку, полную той же скрытой власти, что и у Аято. Из разговоров же старших товарищей впечатление складывалось весьма сомнительное. Но даже со столь ограниченным количеством информации трудно было не заметить, что смысл происходящего был ими потерян где-то по пути. Спустя всего две недели сотрудничества на новых условиях, Кипарису предложили отправить несколько членов на как раз приближающееся собрание представителей. Слишком уж быстро. Слишком уж удобно. И слишком уж подозрительно. Тяжелый осадок из недоверия плотным слоем осел в горле, когда Яэ Мико сообщила, что лично выберет кто из участников будет сопровождать её на этом заседании некого элитного клуба. Неосознанно выработанное после посещения Дверей предчувствие, будто нечто непременно должно случиться, отдавало горечью на языке. Но Аято принял предложение с благодарностью. Небольшая, но крайне амбициозная организация, они не могли отказаться. Весьма очевидно, что на собрание отправится их Босс. И также логично, если его будет сопровождать Сара или Хэйдзо, если не оба. Выбор казался бессмысленным. Но глаза всех троих старших товарищей сошлись на новичках, которым на собрании делать точно нечего. И Хэйдзо предложил гениальную идею: их нужно было подготовить к встрече с представительницей Баал для её «отбора», чтобы бедолаг не съели. Скарамучча по-прежнему считал это бессмысленным, но Аято дал добро. И как, видимо, ведётся в организации, они с Сарой дружно притворились слепыми, когда гениальная идея Хэйдзо приняла невозможно абсурдный поворот. Им с Кадзухой же приходилось непосредственно участвовать в представлении. — Я не понимаю, зачем он переодевается? — шепотом признался ему Кадзуха, — Эта маскировка совсем не делает его похожим на госпожу Яэ. Скарамучча тогда ничего не ответил, предпочтя спрятать лицо в ладонях. Он не понимал происходящее вообще. Сегодняшний образ с ужасающей красной помадой убивал его держащееся на краю терпение уж слишком эффективно. Два дня оказалось его лимитом. Он физически не мог продолжать даже минимально принимать участие в этом цирке. И так тренировка прошла по большей части за ворчливым недовольством, неловкими репликами и порой успешными попытками избиения веером. Разумеется, к визиту Яэ Мико следующим утром они с Кадзухой совершенно не подготовились. Муча питал надежду на собственную правоту о том, что выбор её весьма предсказуем и затеян лишь для виду. Сидя на диване в ожидании, он чувствовал себя не то школьником на линейке, не то товаром на витрине. И чёрт знает какой из вариантов неприятнее. День этот стал паршивым ещё до того, как успел начаться. Хаотичный сон, который он всё никак не мог припомнить до конца, оборвался резко и болезненно. Когда он открыл глаза, во рту его ещё остался удушающий вкус ядовитой краски и несвежей крови. Когда он оторвал голову от подушки, казалось, будто он ещё мог ощутить на себе взгляды спрятавшихся в лиловом тумане сновидения нечеловеческих глаз. Скарамучча проснулся с ужасной мигренью. Как на зло, казавшийся бесконечным запас кофейных зерен закончился тем же утром. Скарамучча подозревал, что совпадением это нисколько не было. Хэйдзо с Сарой то и дело мельтешили перед глазами, занятые неизвестно чем, и с каждым стуком шагов он готов был сорваться. Ударить что-нибудь, сломать, разбить. Сказать какую-нибудь мерзость, ранить, оскорбить. Сорвать бурлящую изнутри злость, приходящую с болью и бессилием. Но с каждым звуком, пульсирующим эхом отдающимся в голове, он только уродливо морщился да скалился. И вслух перечислял каждую вещь, ненавистью к которой преисполнялся. — Осторожнее, он ещё горячий, — Кадзуха говорит тихо и мягко, стараясь не потревожить повышенную чувствительность к звукам лишний раз. Скарамучча не уверен считать ли эти усилия излишними или себя самого небрежным. Наконец прервав поток злостных жалоб, он пьет принесённый ему ромашковый чай в ожидании действия ранее принятой таблетки, найденной Кадзухой в недрах аптечки, о существовании которой Скарамучча даже не знал. Вообще-то он никогда не был из болтливых. И определённо не из тех, кто даже отдалённо жалуется на боль. Не из тех, кто делится чем бы то ни было. Но будто былое осталось в другой вселенной, он об этом позабыл. Скарамучча не заметил, когда подобные вещи перестали его заботить. В какой-то момент всё просто стало естественным. Возможно, из-за того, что Кадзуха любил поделиться с ним мыслями вслух, нечто в его мозгу непроизвольно перестроилось. Возможно, притуплённые годами одиночества чувства пробивались маленькими ростками сквозь бетон, когда жизнь его внезапно стала полна людей. Может, банально сказывалось негативное влияние нелепых тренировок с вечно несущим что ни попадя Хэйдзо. А быть может, тщательно выстроенные вокруг эмоций сцены начали истощаться ещё когда он бросил в одеревеневшие руки спичечный коробок. Когда в кои-то веки доверился совершенно неправдоподобному обещанию. Быть может, за изменениями не стояли причины и никто не нёс за них вину. Обстоятельства накладывались на решения, решения сталкивались с действиями и действия растворялись в моменте. Такова была природа жизни, несущей в неизвестном направлении, сталкивающей с незнакомыми людьми и, словно волны на камне, постепенно высекающей ещё никому неведомые формы на следующем ещё неположенному её пути существу. Уловить столь нормальные изменения нелегко, пока не оглянешься назад. Когда забота, ему незнакомая, и желание поделиться, ему непривычное, стали ощущаться естественными, Скарамучча наконец их заметил. Он клеймил странными многие вещи и избегал те, что казались слишком сложными или вовсе невозможными для определения. Он неотрывно пялился на опустевшую кружку в собственных руках и не мог припомнить был ли чай таким уж горячим. Но больше не страдающую от боли голову обожгла знакомая мысль. Медленно он поднимает взгляд на кресло напротив. Кадзуха, словно на макушке у него установлен засекающий взгляды радар, отрывается от той самой «псевдофилософской» книжки. — Тебе лучше? — спрашивает он сразу же, как две пары глаз встречаются, — Принести воды или сделать ещё чаю? И впервые Скарамучча не отметает эту мысль. Впервые он не находит её неуместной или смущающей. Подсознательно он уже знал какая теория о причине его сердечных проблем была самой вероятной. Из этого неосмысленного знания и брался необоснованный страх сходить к врачу и услышать наконец свой настоящий диагноз. В конце концов, он не был идиотом. Он просто… не разбирался в подобного рода вещах. Кадзуха сконфуженно хмурится в отсутствии какой-либо реакции и Скарамучче приходится таки открыть рот. Но увы, времени окончательно разобраться, ответить на вопрос или пережить максимально ускоренный экзистенциальный кризис у него нет. Яэ Мико выбирает несомненно лучшее время, чтобы наконец пожаловать в их скромную обитель. Скарамучча слышит беседующие голоса в коридоре, но не слушает ни слова ими произнесённого. И даже так он весьма четко понимает, что визит и впрямь состоялся без особой на то нужды. По одному лишь тону разговора ясно насколько хорошо госпожа Яэ знакома со старшими членами Кипариса. Весьма ожидаемо, когда женщина проходит вместе с ними в гостиную, избранники её уже очевидно были названы. — Дорогуша, неужели ты не угостишь гостью даже чашечкой кофе? — говорит она. По тягучей манере разговора трудно сказать наверняка искренне она интересуется или посмеивается. Лицо Сары мрачнее и холоднее, чем в день их знакомства. — Приношу свои извинения, у нас как раз сегодня утром закончился кофе, — вопреки вежливым словам, уважительно звучать она даже и не пытается. Скарамучча отстранённо думает, что исчезновение кофейных зерен действительно не могло быть обычным совпадением. Мико хитро улыбается, прищурившись, точно лиса: — Какая жалость. Хэйдзо прерывает обмен любезностями шуткой и торжественными заверениями, что для госпожи Яэ они найдут всё, что угодно. Даже если придётся заказывать с Луны. Госпожа Яэ посмеивается. Очевидно, что Сару на собрание не пригласили. Равно как и то, что отношения между двумя женщинами не были прям плохими, но и похвастаться хоть толикой теплоты не могли. Вместе с тем очевиден и факт, что представлять их ожидаемо будут Босс и «главный» в его отсутствие. Как Скарамучча и думал, на новичков представительница Баал взглянет лишь для виду. И ему в целом нет до этого дела. Скарамучче определённо хватает собственных забот. — Так, так, неужели я вижу ваших прославленных новичков? — вскоре звучит совсем близко, всё же вынуждая уделить происходящему внимание, — Господин Камисато так тщательно их скрывал, будто постыдный секрет. Меня почти съело любопытство. — Ну что вы. Ребята ещё совсем зелёные, ещё воспримут ваши шутки всерьез. Яэ Мико вновь смеется. И сказать сколько в этом смехе правды невозможно. Скарамучча физически чувствует тяжелый оценивающий взгляд, скользнувший вдоль его затылка, и видит вежливую улыбку на лице Кадзухи. — Здравствуйте, — несколько неловко говорит он. Возможно, сейчас нужно проявить манеры и хотя бы обернуться к важной гостье. — Надо же… Как бы женщина не собиралась прокомментировать увиденных новичков, она останавливает себя. Она стояла гораздо ближе, чем Скарамучча думал. И вблизи впечатление, которое она производила, было лишь сильней. В каждом жесте госпожи Яэ ощущалась та же покрытая тонким внешним слоем власть, что и у Аято. Только в мягкой улыбке её опасность скрывалась пострашней. Казалось, эта лисица могла обвести вокруг пальца любого и любого она могла убрать со своего пути. Только, к счастью, личностью была несколько эксцентричной и предпочитала не напрягаться. Она забавлялась. И именно забава пряталась в хитро прищуренных глазах, когда их взгляды встретились. Но на короткий миг мелькнуло в них нечто иное, испаряя эти искры веселья. Выражение её лица тоже слегка переменилось. Но миг быстро ускользнул. Женщина обратилась к Аято, как ни в чём не бывало, завершая остановленную на полпути реплику: — … И с каких пор у вас такие симпатичные новички? — Со всегда? — Хэйдзо звучит наигранно оскорблённым. Мико смеётся. И Скарамучча ясно осознает, что улыбка эта не предвещает ничего хорошего. — Ах, неужели? Разговор продолжается легко. Все удобно устраиваются в гостиной, Кадзуха с Хэйдзо приносят чай и большой шоколадный торт, Яэ Мико спрашивает их имена и, как подобает связанным существованием Дверей, они много говорят о работе. Всё кажется спокойным, но Скарамуччу почти выворачивает от вкуса шоколада. Тревожное предчувствие обостряется с каждой минутой, болезненно скручивая живот. Кадзуха шепотом спрашивает в порядке ли он. И это несомненно лишнее. Сейчас он мог бы обойтись без проявлений заботы и нашептываний на ухо. Но вселенная несправедливо сбрасывает на него всё, что только может. Предчувствие Скарамуччу нисколько не подводит. — Ну что же, тогда третьим я выбираю этого, — длинный розовый ноготок указывает в сторону самого хмурого лица за столом. И ну правда. У Скарамуччи даже слишком много собственных забот.

***

Скарамучча решает, что ненавидит Яэ Мико, на второй день личного знакомства. Эта женщина даже не думала интересоваться чьим-то мнением, помимо собственного. Ничего не спросив и ничего не сообщив заранее, прежде чем отправиться на пресловутое собрание (не слишком ли удобно скоро оно состоится?) она совсем не любезно завязывает каждому избранному сопровождающему глаза плотной чёрной повязкой. На заднее сидение её машины чуть более любезно помогает забраться загадочный водитель. Ощущается это как крайне нелепое издевательство. Будто они в каком-то фильме. — Вау, совсем как настоящее похищение. Босс, ты заплатишь за меня выкуп? — Хэйдзо звучит слишком уж довольно. Скарамучча отвечает вместо такого же «похищенного» Босса, которому стоило бы возмутиться подобному обращению: — Кому ты нахуй нужен? Максимум сгодишься на продажу органов. — О-о-о, ну раз нас везут сдавать на органы, то тебе стоит побеспокоиться, — увы, ответ только порождает больше беззаботной болтовни о глупостях: — Я Саре нравлюсь больше, меня точно спасут. Босс слишком ценный, уж за него точно потребуют выкуп. А вот тебя кто спасать возьмётся? — Ка-кой идиотизм. Сара им только доплатит, чтобы ты наконец заткнулся. Хэйдзо издает оскорблённый возглас, но поспорить не может. Вероятность того, что Сара решит притвориться слепой и глухой в случае его исчезновения дабы уменьшить число своих проблем, была примерно равна вероятности того, что она всё решит. Потому наставнику приходится отступить: — На такой случай у меня ещё есть Кадзуха! Вот кто меня точно не бросит. Скарамучча фыркает. — Ваши ребята такие оживлённые, господин Камисато, — посмеивается их похитительница, пока они забываются в ерундовом споре. Слова её тягучие, словно мёд, заставляют опомниться. Но Аято отвечает в той же манере, словно зеркало: — Вы, кажется, сегодня тоже веселитесь от души, госпожа Яэ. Возможно, яд на губах хитрецов имеет одинаковый медовый вкус. Или же это неуловимая глазу общая черта, необходимая руководителю группы живущих в иных мирах смертников. Как бы то ни было, похожие люди отлично слышат невысказанные друг другом слова. И Яэ Мико с Камисато Аято не были исключением. Всего двух фраз и парочки мягких смешков оказывается достаточно, дабы в машине воцарилась тишина. Они прибывают на секретное место секретных собраний секретного элитного клуба для членов секретных организаций за совсем не секретные два часа. Женщина, явно разыгравшая весь сценарий ради забавы, даже не заботится о том, чтобы завести их внутрь здания прежде, чем позволить снять маски. Стоит им выбраться из машины, и перед прекрасно видящими глазами предстаёт здание бильярдного клуба. Не слишком большого, не слишком нового и не слишком пытающегося привлечь внимание потенциального посетителя. Признаться, клуб этот скорее напоминает этакий «домашний» бар, открытый не для заработка, а удовольствия ради. В такие обычно ходят только друзья да знакомые владельца и лишь изредка заглядывают случайные прохожие. Единственное отличие — название (но так ли отличаются настолько маленькие бильярдные клубы от баров с бильярдными столиками?) и вывеска «Закрыто» на двери. Вывеску эту Мико успешно игнорирует, а за ней следует и их слишком уж по разному настроенная троица. Аято выглядит собранно и расслабленно одновременно, будто явившийся в комнату переговоров бизнесмен. Хэйдзо выглядит полным энтузиазма и беспечно болтает, будто действительно выбрался поиграть в бильярд в компании друзей. Скарамучча со стороны производит впечатление верного телохранителя, держась поближе к начальнику с ничего не выражающим лицом. На деле же Скарамучча всего-то предпочитает находиться рядом с кем-то адекватным и очень не хочет тут быть. В потёмках, не до конца освещаемых тусклыми лампочками, Яэ Мико со знанием дела ведёт их по коридору к самому отдалённому залу, который правильней было бы назвать комнатой. Из содержания в нём всего два поставленных впритык бильярдных стола, один из которых, судя по пустым стаканам и открытой бутылке бренди, явно используют не по назначению, и ровно семь стульев вокруг них. Стоит только пересечь порог, тут же чувствуешь себя под прицелом. Будто один стоишь на пыльной сцене, до омерзения желтый свет софитов бьет в лицо, и в непробиваемой тишине тьма зрительного зала поглощает каждый твой вдох. Скарамучча никогда не стоял на сцене и страха подобного не имел, а слабый жёлтый свет едва касался его лица. Но он знал какие обличия принимали глаза, наблюдающие из темноты. И сколько опасности могло в них таиться. — Вы опоздали, — произносит мужчина, занимающий самый дальний стул. Скарамучча не уверен разбавляет его ремарка ощущаемое в тишине напряжение или сгущает. Однако, сразу же понимает, что его представления о Представителях оказались недостоверными. Мужчина не похож на Яэ, Е Лань или даже Аято. Сила и власть в нём не прячутся за мягкими улыбками, тонкими уловками и тщательно подобранными словами. Не хитрец и не бизнесмен. Мужчина кажется незаинтересованным и несколько высокомерным. Будто все эти собрания — не более чем очередной пункт в его расписании, диктуемом не столь желанной должностью. — Сегодня особый случай, — усмехается Яэ, как ни в чём не бывало, — Дилюка сегодня нет? Он оценил бы мои усилия сохранить секретность и запутать ещё не до конца признанных гостей. Нельзя позволить им вычислить наше местонахождение по затраченному на дорогу времени. Е Лань, которую Скарамучче уже доводилось видеть, насмешливо хмыкает. Лёд в её стакане от этого легонько стукает по стеклу. Совершенно ясно, что правды в сказанном не слишком много. Мико нисколько не пыталась оставить адрес неизвестным и, как Скарамучча догадывается, некий Дилюк не оценил бы её несуществующие усилия. — Сомневаюсь, — тихо вздыхает незнакомая ему женщина с собранными в высокий хвост светлыми волосами, тем самым подтверждая его теорию. Затем она прокашливается, отвечая Мико с вежливой улыбкой: — Мы сместили график, в этот раз вам придётся вести дела со мной. И вновь, незнакомка не соответствовала выдуманному им образу. Она казалась ответственной и честной. Больше похожа на рыцаря, что выйдет на передовую, чем серого кардинала, ведущего дела из тени. Что, признаться, настораживало гораздо больше. В конце концов, все представители до единого должны быть покрыты кровью сильней, чем любой член их организации. Яэ щелкает языком: — Так он не за Дверью? Какая жалость. А я уж понадеялась, что на одного зануду в нашем обществе станет меньше. В неё тут же впиваются два тяжелых взгляда. Женщина закатывает глаза и улыбается им в ответ: — Шутка. Она спокойно занимает наверняка уже присвоенный ей стул и, не глядя, машет приведённому выводку рукой. Но стоит ей только обронить небрежное «Присаживайтесь», Аято пользуется возможностью перенять инициативу. Посторонний, не принадлежащий этому месту и не волнующий этих людей мужчина уверенно шагает в центр комнаты, завладевая всеобщим вниманием. — Прошу прощения, что не представились как следует. Ужасно неуважительно с нашей стороны. Позвольте это исправить, — улыбается он. Кажется, будто мрачная комнатка в бильярдной была роскошным залом на торжественном мероприятии, а не слишком хорошо друг с другом сочетающаяся компания — уважаемыми господами из высшего общества. И как истинному джентльмену, приветствующему этих ценных господ, ему не хватало только легко поклониться. Впервые за долгое время Скарамучча вспомнил, что трудоголик, которого он со временем тоже привык звать «боссом», в обычных обстоятельствах вряд ли когда-либо стоял бы с ними в одном помещение. Наследник семьи Камисато, самый молодой руководитель корпорации Ясиро и, так уж сложились необычные обстоятельства, глава Кипариса. Аято не был обычным человеком. И, к счастью, за этим человеком им довелось следовать. — На сегодняшний день временные Представители от стороны независимых игроков, организация «Кипарис» имеет честь присутствовать в качестве пятого участника Собрания. Благодарим за оказанную возможность. Меня зовут Камисато Аято, на данный момент я занимаю позицию руководителя «Кипариса» и, соответственно, ныне являюсь официальным лицом «серой зоны». Будем знакомы. Он действительно кланяется. Так легко, что движение можно счесть обычным кивком головы. Но, будто за его действиями кроется колдовство, каждый жест и слово лишь придают мужчине достоинства. И по взгляду Аято ясно, что ему это известно. — Двое позади — мои подчинённые. Положение обязывает нас присутствовать подобным составом, но не поймите нас неправильно. Мы ни в коей мере не желаем оскорбить вас, оказать давление или неверно отобразить баланс сил количеством людей. Это не более, чем вынужденная мера, о которой я очень сожалею. В будущем подобного не повторится. Как бы красиво Аято не распылялся в вежливости да манерах и сколько бы не извинялся, в глазах присутствующих он стал человеком, по отношению к которому нельзя проявлять небрежность. Чего стоило одно только представление полным именем. Для кого-то, не имеющего защиты от нахождения в одной из четырёх организаций, подобное ещё и в лоб представителям оных организаций — чистый вызов. «Можете делать с этой информацией, что пожелаете. Найдите все возможные сведения обо мне, устройте их утечку и подтолкните ту сторону действовать, если посмеете». И в то же время это демонстрация серьезности намерений. «Верно, вы можете избавиться от меня в любой момент. Я добровольно вручаю вам эту возможность в качестве демонстрации доверия. Так, поверите ли вы теперь в нашу искренность?». Мало того, каждое его слово словно заявляло, что в следующий раз он вернется в эту комнату как новый постоянный участник. И, будто того всё ещё недостаточно, он даже убедился в том, чтобы едва ли не прямо это озвучить под конец. Е Лань, наблюдавшая за столь впечатляющим представлением из-под опущенных ресниц, усмехается. Легким движением женщина отставляет стакан с недопитой золотистой жидкостью на стол, словно наконец сбрасывает с себя обманчивую расслабленность и неспешность. Обводит цепким взглядом трех «коллег», разделяющих ту же позицию. — В таком случае, должны ли мы проголосовать сейчас? — спрашивает она, но не дожидается ответа: — Сторона Моракса не меняет своей позиции. — Сторона Баал тоже «за», — приподнимает руку госпожа Яэ. На лице её — донельзя самодовольная усмешка. Получив рекомендации от половины участвующих в собрании организаций, Кипарис сумел стать временной пятой стороной. Теперь же, выжидающие взгляды были направлены на другую половину. Впрочем, оказать давление они были не способны. Мужчина даже не переменился в лице, будто устроенное заранее голосование его не касалось. Женщина же внимательно изучала их всех. Разглядывания, будто он взаправду был товаром на витрине, несколько раздражали. Скарамучча и без того не чувствовал себя слишком уютно, глупо замерев позади. И вот, будто мерзкий холодок пробирался под кожу, напряжение усиливалось. Он искренне не знал, что тут делает, и больше всего хотел наконец со всем покончить. Но ни одной мысли он не позволил отразиться на лице. Даже Хэйдзо понимал что и когда является уместным, приняв серьезный вид во время речи начальника. В абсолютной тишине они стояли неподвижно и невозмутимо минуту. Две. Пять. На восьмой женщина наконец приняла решение: — Сторона Барбатоса «за». С мягким звуком её голоса кажется будто незримая струна, натянутая напряженной тишиной где-то внутри, наконец ослабляется. И взгляды всех присутствующих сходятся на последнем не высказавшемся человеке. Мужчина, впрочем, не спешит оглашать свой вердикт. Скарамучча начинает ненавидеть ожидание. И, вероятно, не он один. Потому что взгляды становятся заметно тяжелей. — Что? — спрашивает мужчина, вопросительно приподняв бровь. Е Лань постукивает пальцами по столу, не находя желания продолжать тянуть: — Не притворяйся дураком, у тебя это неважно получается. «Против» сторона Буер или «за»? — С чего вы взяли, будто у меня есть полномочия принимать решения? Если я не ошибаюсь, моя должность носит такое название как «представитель», не «управляющий». Нужно ли мне напомнить вам всем значение слова? Я — лишь скромный посредник между Буер и… — Ох, заткнись! Можете представить, каждый раз иметь дело с этим парнем? — оборачивается в их сторону Мико, показательно взмахивая рукой в сторону мужчины, — Он такой мудак, почему Буер не выберет ещё кого-нибудь? — Хотелось бы мне знать, — вздыхает тот в свою очередь. Внезапно в голове Скарамуччи мелькает несколько ироничная мысль, что отношения между Представителями на самом деле были лучше, чем казались. — Я не собираюсь называть своё мнение решением «стороны Буер», — возвращается к изначальной теме нисколько не задетый нелестными комментариями о себе мужчина, — Тем не менее, я считаю присутствие независимой стороны обоснованным решением. — В таком случае, рассчитываю на вашу поддержку, коллеги, — улыбается Аято. Амбиции, казавшиеся слишком большими для организации из пяти человек, оказываются приняты. Одним особенным днём трое маленьких людей на равных занимают стулья рядом с самыми важными фигурами среди имеющих Двери игроков. Как только свободных стульев не остаётся, Собрание начинается на самом деле. Будто всё то, что им довелось застать, было лишь напускными личинами, Представители меняются в мгновение ока. Яэ не растягивает слова и не забавляется, а представитель Буер больше не выглядит так, будто не имеет отношения к происходящему. Все они, как по щелчку пальцев, становятся сосредоточенными. Даже Аято не пытается себя зарекомендовать. И давление, скрытое окружением, леностью да маленькими колкостями, обнажает себя. Скарамучча остро чувствует, что ему тут не место. Однако репутация Представителей и непосредственного Собрания, несомненно, появилась не спроста. Они говорят о вещах, в которых он ничего не смыслит. О вещах, которые его несколько пугают. И о вещах, о которых ему не положено бы слышать. — За последний месяц мы получили более шестидесяти отчётов, подтверждающих вынесенную аль-Хайтамом теорию. Сравнение графиков за три года показывало, что сложность Дверей действительно постепенно увеличивается со временем. Но ты был прав, инциденты начавшиеся три два месяца назад не были обычным случаем. Сложность низкоуровневых Дверей ненормально подскочила. — Тот отчёт, который в прошлый раз получил Дилюк, принадлежал одному из ваших новичков, не так ли? — представительница Барбатоса, которую другие звали Джин, откладывает на пустой бильярдный стол стопку листов, — Благодаря его истории мы смогли приблизительно прикинуть время, когда резкое изменение достигло своей финальной стадии. Двое упомянутых им людей принадлежали нашей организации. Они проходили третью Дверь, как и упоминается. Но Дверь принадлежала женщине. Мужчина с ней уже прошёл пять и неоднократно проводил других новичков в более низкие Двери. Изначально мы не обратили на инцидент внимания, ведь опыт не гарантирует удачи. И всё же, с учётом рассказанного им, набирается ряд несоответствий… Будто общей атмосферы и разговоров было недостаточно, Скарамучче крайне не повезло сидеть между Хэйдзо и Яэ. Даже переключившись на рабочий режим, эти двое несомненно были худшими соседями. Мико то и дело на него поглядывала, будто он должен был что-то сказать, а Хэйдзо не мог усидеть спокойно и пинал ножку его стула под столом. Половина важных разговоров пролетала между его ушей, пока Скарамучча тратил всё своё внимание на сохранение спокойствия. И всё же, услышанного хватало с головой. — … Также за тварями чаще замечается поведение, отличное от нормы. В четвертой Двери одной из наших протеже возникла любопытная корреляция между подсказками по нахождению ключа и изначальным заданием. Возможно, это также может быть связано с… — Я подозреваю, что время между низкоуровневыми Дверьми также терпит изменения. Пусть оно никогда и не было стабильным, за последний месяц возникло три случая ощущения нашими людьми неких «колебаний». Делая вывод из их слов: будто уже в процессе изначальное время до следующей Двери немного изменилось. Если быть точнее… Одна фраза в частности впилось в сердце, словно нож: — Как бы то ни было, уверенно можно сделать один вывод. Двери меняются. Применяя к ним человеческие термины, мы вошли в период эволюции. Скарамучче, ещё проходящему низкоуровневые Двери, очень хочется забыть каждое слово. Будто легко было принять и привыкнуть к задверным мирам и новым правилам жизни. Так ещё и каждое обретённое знание о них, казалось, пыталось утопить. Только ты подумаешь, что всё в порядке, и вот — тревога съедает тебя живьем. Будущее, о котором он так смело говорил, оказывалось лишь тернистей. Но, по крайней мере, его товарищи не разделяли тревоги. Смотря на Аято, который среди всех обсуждений был словно рыба в воде, он мог продолжать верить в достижимость этого будущего. В конце концов, сейчас у него были товарищи. И некоторые из них были вполне надёжными. — Предполагаю, что по меньшей мере в части происходящего могут быть замешаны Фатуи. Мы обнаружили, что в последнее время они возобновили свою активность. Более того, одну из них мои подчинённые повстречали за четвертой Дверью. Позвольте обозначить несколько подозрительных по моему мнению моментов… Спустя три часа, ощущавшихся ближе к трём неделям, первое собрание представителей, в котором участвует Кипарис, подходит к концу. Скарамучча знает, что оно не будет последним. Равно как и то, что ноги его на последующих больше не будет.

***

— Всё в порядке? Нет. Скарамучча смотрит на перебирающего невесть где отысканные старые журналы на полу Кадзуху. Это непременно тот момент, когда он должен поджать губы и про себя громко сказать «предатель». Ведь так чертовски несправедливо, что ему пришлось потратить пять часов жизни на бессмысленную поездку с повязкой на глазах и удушающее обсуждение, не нуждающееся в его участии. Когда кто-то комфортно проводил свой день, занимаясь самыми обычными мелочами. В порядке вещей было бы немного позлиться на эту несправедливость. Но, к сожалению, у него всё ещё не было времени обработать другие свои заботы. Сталкиваясь с ними лицом к лицу Скарамучча только зависает, будто перегруженный компьютер. — Собрание было отвратительным? Раздражающим? Отвратительно раздражающим? — догадливо предполагает Кадзуха. Скарамучча кивает. Ничего не в порядке. Люди, личных знакомств с которыми он не хотел иметь. Скользкое ощущение непринадлежности. Слова, которые он предпочёл бы стереть из памяти. И не уходящее до конца беспокойство. Собрание действительно было отвратительно раздражающим. Но худшей частью было совсем не это. А облегчение, которое он ощутил по возвращению в особняк, словно впервые в жизни вернулся домой. Успокоение, которое он нашел в существовании рядом людей, верить в которых оказалось не так уж тяжело. И вспыхнувшее внутри желание ощутить тепло, будто то было естественной нуждой. Словно понимание было опаснейшим вирусом, больше не отброшенная мысль порождала слишком многое. Вопросы, чувства и ещё больше мыслей. Часть его, что обычно отвечала за проявление дурного настроения, теперь задалась вопросом «действительно ли от объятий люди чувствуют себя лучше». Нелепо. Беспричинно. Глупо. Другие части его сочли раздумья о подобных вопросах позорными. Но избавиться от вопросов, когда те уже начали зарождаться, нелегко. «Каково было бы», «правда ли», «быть может» и «что если» разъедали сознание. Он противоречил сам себе, продолжая думать о глупостях вопреки желанию от мыслей этих избавиться. Он не понимает. И ему это не нравится. Если существует антивирус, Скарамучча установил бы его прямо сейчас. Но приходится действовать вручную, тяжело вздыхая и избирая абсолютное игнорирование всего непонятного. — Не важно. Хэйдзо наверняка расскажет о собрании ещё раз пять, наслушаешься, — фыркает он, — Где ты достал эту старую макулатуру? Кадзуха принимает беззвучное «не хочу говорить» как ответ, улавливая настроение. Он мягко посмеивается, гордо поднимая несколько представителей макулатуры над головой: — Старая библиотека у моего дома скоро закрывается, так что я ездил взглянуть на свои детские воспоминания. Они обустроили книги на новые места, а вот этих ребят никто не захотел. Было бы жаль так их выбросить, так что я забрал их себе. И, знаешь что, некоторые из них крайне любопытны! Скарамучча с сомнением выгибает бровь, ничуть не поверив. — Нет, правда. Смотри! Тут есть журнал, посвященный теориям заговора, журнал, полностью отведённый на расшифровку снов, журнал для ведуний, журнал про носки, журнал, посвященный народным заклинаниям, журнал о древних пытках… Пока он перебирает неведомо как пущенные в печать и неведомо как маленькой библиотекой добытые журналы, Скарамучча всё же присаживается рядом. Как не странно, перечень действительно звучал занятно. — О, а в этом есть целая колонка под названием «панацея предков» с довольно интересными примерами народной медицины. Как думаешь, могу я попробовать кое-что оттуда? Скарамучча мычит что-то невнятное в ответ и Кадзуха улыбается, вероятно услышав в этом мычании «да, конечно». Проведя слишком много времени за день с настоящими хитрецами, он упускает из виду маленькие хитрые искорки в красных глазах. Кадзуха улавливает настроение даже слишком хорошо. В голове Скарамуччи успевает промелькнуть только слово «блядь» и обвинение в чтении мыслей. Осторожные объятия, в которых он внезапно оказывается, так же теплы, как и в его воображаемых сценариях. Возможно, он хочет отстраниться. Возможно, он хочет крепко сжать в пальцах ткань чужой рубашки и сократить слишком уж уважительное расстояние. Возможно, он хочет его ударить. Возможно, он хочет его поцеловать. Он не знает. Мягкие и колючие чувства, имя которых он так и не может постичь, заставляют всё звучать в диссонанс. — Так, что ты будешь с ними делать? — спрашивает он, когда утешительное объятие для «почувствовать себя лучше» заканчивается. Признаться, эффект сомнительный. Но он делает вид, будто ничего не произошло. Будто его сердце не страдает от очередного приступа. И будто мысли в его голове не полностью спутались, — Читать на пенсии? Кадзуха не возражает, когда его жест игнорируют. Быть может, он достигает обещанного в журнале эффекта. Быть может, для него это не имеет большого значения. А быть может, его голову тоже занимают сложные мысли. Он перелистывает несколько помятых и пожелтевших от времени страниц. — Не знаю, — говорит Кадзуха. И Скарамучче необъяснимо кажется, будто слова эти звучат слишком уж ёмко. Вероятно, дело было в легкой меланхоличной улыбке на его лице. Что-то, в ней спрятанное, Скарамучча просто не способен понять. До тех пор, пока поздней ночью не спускается на кухню, не способный уснуть. На кухне уже горит знакомый приглушенный свет. Аято, вместе с Хэйдзо задержавшийся из-за звонка, вернулся. В их порой случающихся встречах посреди ночи не было ничего особенного. В кои-то веки полуночный перекус с боссом даже стал для Скарамуччи чем-то вроде привычной рутины. Только на сей раз на столе нет ни одной тарелки. Перед Аято стоит только на половину опустошенная бутылка виски. И это совсем не привычно. В одиночестве напивающийся мужчина оборачивает голову, заслышав приближение знакомого, но неожидаемого гостя. Глаза, что всегда были полны припорошенных мягкостью силы и амбиций, излучают лишь глубокую усталость. Аято поджимает губы в слабом подобии приветственной улыбки: — Привет, — говорит он негромко. И во рту отчего-то становится очень горько. Взгляд Скарамуччи падает на руки мужчины. В одной из них — стакан с алкоголем, так и не донесённый до рта из-за его появления, в другой — одна единственная полароидная фотография. Скарамучча ничего не спрашивает, лишь проходит мимо. Совершенно естественно, он достаёт свою кружку и включает кофе-машинку. За негромким гудением слышится приглушенный звон стекла о стол, а затем звук льющейся жидкости. За время, пока Скарамучча усаживается за стол, Аято залпом опустошает два стакана. Таким темпом, одной бутылки очень скоро станет недостаточно. Они молчат. Скарамучча медленно пьет кофе, Аято чуть менее медленно пьет виски. Так проходят минуты, пока мужчина не опустошает бутылку. Только тогда он тяжело вздыхает и кладет фотографию на стол, демонстрируя изображение молчаливому компаньону. На фотографии рядом стоят трое мужчин. Аято, едва изменившийся с момента, когда снимок был сделан, улыбается точно также, как и всегда. За плечо его обнимает мужчина с чуть вьющимися светлыми волосами. На фотографии челка неудачно упала ему на лицо, закрывая глаза. Но даже так, выражение его лица излучает необычайную мягкость и доброту. Скарамучча никогда не видел этого мужчину, но что-то в нём кажется ему знакомым. Третий человек на фотографии высок и мускулист, с широченной гордой улыбкой он держит в руках зеркало. Всё его существование словно воплощение энтузиазма. Умей фотографии говорить, эта бы смеялась и громко кричала «полюбуйтесь на мой гений» голосом этого мужчины. В квадратной рамке зеркала частично отражается фотограф — девушка со светло-розовыми волосами, собранными в хвост, и полностью закрывающей её лицо полароидной камерой. На белой рамке черным маркером оставлена подпись: «Создание Кипариса». Под ней разными почерками написан небольшой перечень имен: «Аято, Томо, Итто, Кокоми». И дата в самом низу, словно печать. Первоначальный состав организации, сегодня ставшей самой влиятельной во всей «серой зоне», ясно улыбался ему. И с разницей в два с половиной года единственный ему знакомый человек с изображения вертел в пальцах опустевший стакан. Скарамучча не осмеливался спрашивать, но Аято решился ответить: — Мой близкий друг умер. Скарамучча знал, что сказанное им станет запечатанным в одной единой ночи секретом. Знал, что лучше бы он остался в постели. Что печальная картина, которую он случайно застал, должна была остаться ему неизвестной. И всё же, он не мог избежать легкого чувства гордости. В конце концов, молчанию или отводу глаз, Аято предпочел самую сложную демонстрацию доверия в мире. Рассказать. — Его звали Итто. Это тот, что выглядит так, будто вот-вот начнёт прыгать от переизбытка энергии. Весь последний год он создавал собственную организацию, но то и дело заходил сюда, будто к себе домой. Он был дураком, не знающим ничего о реальных конкуренции или управлении. Обмануть его было легче, чем ребёнка. Иногда казалось, что ему самому не больше пяти. Сколько бы Дверей он не прошёл, он совсем не изменился. Ничто не могло сломить свет чистой души, или как там говорят. И в итоге… Его обманули. Это была не его Дверь. Он отправился кому-то помочь и закончил, спрыгнув с моста. Взгляд Аято на миг становится пугающе тёмным: — Работа Фатуи. Больше он не добавляет ничего. Но Скарамучча понимает, что он хорошо запомнит содеянное. Сглатывая скопившуюся во рту слюну, он возвращается к рассматриванию фотографии. Если мужчиной с зеркалом в руках был Итто, значит человек рядом с Аято… — Это… — Знаменитый Томо, приводящий способных новичков из могилы. Он был слишком добрым и слишком принципиальным. Все мы знали, что свой конец он изберёт сам. Если решит, что пришло время, то не станет спасаться. Он жил с достоинством и умереть хотел с достоинством. Кадзуха зря себя корит. Скарамучча согласно кивает. Пусть он и не знал этого Томо, но факт неоспорим. Аято кажется чуть оживлённее от разговоров о прошлом, а сам он чувствует внезапный наплыв любопытства. Так что Скарамучча спрашивает и о девушке тоже. Ответ Аято его несколько удивляет: — Это Кокоми, первая глава Кипариса. Она собрала нас всех и только благодаря ей независимое положение нашей организации и поддержание связей с фракцией Баал стало возможным. Из-за неё позже мы смогли заполучить к себе Сару. По правде, почти всем, что есть сейчас, мы обязаны ей. Она была способной, необыкновенно. В то время Кокоми увлеклась полароидами и снимала хотя бы несколько каждый день. А потом вешала любимые фотографии на стену. Никто из нас не понимал этого, на дворе ведь век технологий. Зачем маяться с физическими фотографиями, если можно сохранить данные? Я думал, что она занимается слишком сентиментальными глупостями. Но после того, как её не стало, я сентиментально и глупо благодарил призрака за то, что у меня была эта фотография. Скарамучча протягивает небольшую карточку ему обратно и Аято улыбается уже естественней. — Я держу её в верхней полочке рабочего стола. Тут, в кабинете, — говорит он прежде, чем забрать фотографию. Скарамучча не понимает зачем ему эта информация, но не возражает. «Если Аято хочет поделиться этим, то пускай», — думает он. А затем получает удар под дых следующей же фразой: — Признаться, иногда я жалел, что никто из нынешнего состава не разделяет старого хобби Кокоми. Мне хотелось запечатлеть миг, пока все вместе. Но я знаю, что нет ничего больней напоминаний. Не хочу, чтобы живые становились одержимы призраками. У нынешнего поколения не будет «последнего оставшегося». Но если я стану призраком, мучающем следующего или следующую главу, пусть выбросит из моего кабинета всё, что навевает болезненные воспоминания. Только не полароид из верхней полочки рабочего стола. Таково моё эгоистичное желание, как начальника. Аято смеётся. Говорит: «Ох, это не внезапное завещание, которое я на тебя вывалил. Не волнуйся». Убирает за собой и вскоре растворяется в ночи, как ни в чём не бывало. На следующее утро мужчина, тихо поглощающий свои печали и тоску обжигающими глотками, вновь становится знакомым им всем Боссом. В темноте казалось, что он вот-вот разобьется, но при свете дня становилось ясно, что он выверенным методом собирал себя обратно. Однако, прежде чем утро наступило, к Скарамучче пришло осознание. С собрания его мучила дилемма. Он должен был проводить отведённое ему время спокойно, как остальные. Или напротив, ежедневно вспоминать, что его неизбежно ждёт следующая Дверь. Реалистично оценивать свои шансы, помня, что может умереть за той следующей Дверью, или самоуверенно верить, что дойдёт до конца, отбросив факты. Но он никак не мог справиться с выбранным вариантом. Даже если он хотел успокоения, тревога никогда не покидала до конца. Но правда была в том, что настоящая философия, к которой пришли «все», на кого он пытался походить, отличалась от его соображений. Они были готовы умереть. Но в тоже время они до последнего не отрекались от стремления к жизни. Кадзуха покупал книги, которые сможет прочитать только долгие годы спустя, потому что Скарамучча практически заставил его поверить в возможность будущего. Но он был осознанней его. Забирал никому ненужные журналы, лишь потому что так ему захотелось. Но не строил планов на то, что делать с этим в будущем. Все члены Кипариса были хороши в том, к чему Скарамучча всё не мог окончательно прийти. Они жили свою жизнь. Независимо от Дверей, независимо от прошлого, независимо от того насколько возможно было для них будущее. Любая Дверь может стать последней. Никто не знает, когда наступит его конец. Никто не может гарантировать как далеко зайдёт. Но таковой была жизнь и для обычных людей. Он не должен был выбирать. Он не должен был чему-то следовать. Он не должен был знать. И не должен был понимать. Стоило ему только в полной мере осознать нечто настолько простое и казавшиеся гигантскими проблемы уменьшились настолько, что могли бы поместиться в чайной ложечке. Чувства, которым Скарамучча так боялся дать официальное название, по прежнему казались ему непостижимыми. Как бы не старался в них разобраться, он не мог подобрать единое определение. Он не понимал до конца как они работают. И он не знал, что с ними делать. Но он всё же мог взглянуть в глаза страху и наконец признать единственное, чем это могло быть. Он был влюблён. Кадзуха ему совершенно точно нравился.

***

Спустя день Хэйдзо говорит, что вдвоем они могут попробовать браться за работу, дабы набираться реального опыта. Предложение это они с Кадзухой долго не обсуждают, весьма быстро решив, что готовы. В поисках своего первого клиента они пользуются сайтом, о котором Скарамучче доводилось только слышать. И, признаться, ничем особенным сайт этот не отличается. Несколько разочаровывает. Но с отбором вариантов им помогает лично Сара, в пользовании которой почему-то были все «безопасные» ноутбуки компании. И помощь эта внушает определённое спокойствие. Но уже когда они почти заканчивают обсуждение цены в личных сообщениях, процессию останавливает Хэйдзо. По его словам у одного из постоянных клиентов Кипариса есть друг с низкой Дверью совсем скоро. Друг этот никогда не пользовался их услугами, не смотря на рекомендации предпочитая, чтобы «другие не делали всю работу за него». Но Хэйдзо был уверен, что предложению отправиться с двумя молодыми сотрудниками по дешевке, которых также интересует опыт, он не откажет. Так и произошло. Господин по имени Чун Юнь жил далеко и не мог приехать, но согласился на условия дистанционной сделки. Так им впервые довелось воспользоваться артефактом. Процесс прошел как положено — получив предоплату, они отправили артефакт и спустя два дня цепочка, внутри которой теперь была кровь, пришла обратно. Скарамучча нацепил цепочку на шею так поспешно, будто они могли опоздать. Дверь Чун Юня была третьей. Узнав об этом, Аято сразу же предоставил им на выбор целый набор подходящих подсказок. Вдвоём они внимательно перебрали их все, обсуждая все возможные варианты. Остановились они в итоге на не самой приятной, но весьма ясно говорящей чего ждать:

«И тень свою я пригласил,

И трое стало нас»

А дальше оставалось только ждать.