За Дверью

Один шаг оборачивается внезапным, но отнюдь не долгим падением. Нога проваливается в воздухе, когда пересечённый порог превращается в тонкие и низкие ступени. Скарамучча смотрит на вычурно расписанную и украшенную, словно музейный экспонат из девятнадцатого века, дверь кареты, из которой только что вышел. И брови его сходятся на переносице. Но стоит лишь ему обернуться, чтобы на неё взглянуть, как за спиной его раздаётся хриплый голос: — Уважаемый господин, вас что-то беспокоит? Неизбежно, фокус его переключается. Облачённый в чёрное дворецкий будто ожившая картинка из клишированного фильма о герцогах, герцогинях и любовных перипетиях. Его седые волосы безупречно уложены, выглаженный фрак стереотипен и солиден, а руки скрыты за белоснежными перчатками. Мужчина, появившийся из ниоткуда, в полном уважения жесте вежливо и ненавязчиво предлагает застывшему на первой же из двух ступеней гостью помощь. Скарамучча молча шагает на землю, игнорируя эту застывшую в воздухе руку помощи. И дворецкий кланяется, улыбаясь. — Добро пожаловать в поместье Виктория, — говорит он. Поместье это массивной глыбой из мрамора возвышается меж раскинувшихся по всей округе зелёных садов и тёмного неба цвета железа. Столь же мрачного, как и лицо Скарамуччи. Он вглядывается в высокие окна с резными подоконниками, за которыми не отражается ничего. Дворецкий, нисколько не озабоченный полным игнорированием своего существования, произносит донельзя похожее на запись «прошу за мной». Манерно проводит «уважаемого господина» через широкие ворота, окруженные фигурными колонами, как и положено. Скарамучча, покорно следующий за странным неигровым персонажем, не может вспомнить его лица. Насколько старо выглядел этот пожилой мужчина? Какого цвета у него глаза? Были ли его седые усы уложены столь же тщательно, как и волосы? Он не уверен были ли усы вообще. Стоило лишь лицу дворецкого пропасть из поля зрения и разум Скарамуччи никак не мог в памяти его воссоздать. Сколько бы он не пытался припомнить, на месте человеческого лица всегда зияла лишь пустота. Безупречные в своей красоте коридоры кажутся нескончаемыми, а нависшее над поместьем, подобно тяжелым облакам, давящее опустение ощущается едва ли не физически. В тишине Скарамучча сжимает кулаки. Этот мир на первый взгляд не был чем-то особенно впечатляющим или оригинальным, но напрягал до чёртиков. Ему не нравился неигровой персонаж, ожидающий игрока сразу же по прибытию. Не нравилось, как быстро и ловко его вписали в выбранную миром роль. Будто, переступив порог новой Двери, он стал одним из героев на книжных страницах, коим автор может воротить как ему угодно. Не нравилось, что он был один. Опять. Скарамучче, в целом, много чего не нравилось. И вновь все эти «не нравятся» ничего не значили. На сей раз он встретил знакомую тревогу, ворочающуюся змеей под кожей, почти смиренно. Он был готов. К волком воющему дурному предчувствию, к беспроглядной неизвестности, к хаотичному миру, что может принять любое обличие. К тому, что сперва не будет понимать ничего. К тому, что не сумеет предугадать чего ждать. И к тому, что абсолютное большинство вещей по вкусу ему совсем не придётся. Готов он был и к тому, что в огромном банкетном зале, дверь куда для него откроет прежде чем исчезнуть безликий дворецкий, найдутся люди. И что среди них будет тот, кто ему нужен. Не готов он был только к тому, что в этом зале происходило. Под высоченным потолком, усыпанном драгоценными камнями, будто звёздами, неведомо какими чарами или технологиями сотворёнными искусственные конечности играли на музыкальных инструментах. Скрипки, флейты, даже подвешенный в воздухе клавесин. Чего только не было. Безликий механический оркестр, что вообразить можно лишь во сне, безукоризненно исполнял ноту за нотой даже без дирижёра. Великолепное, изящное выступление, что могло продолжаться бесконечно, происходило прямиком над головами собравшихся. Но собравшиеся вовсе не восторгались искусно написанной мелодией и уж точно не танцевали. Длинный стол надлежаще украшен и полон всевозможных яств. Вдоль стола идеально ровной линией на почтительном расстоянии друг от друга возвышаются тринадцать стульев из мрамора. На каждом из них тонкими линиями вытесаны бесчисленные образы — гордые звери или неувядающие цветы, сошедшиеся в битве армии или тонущие в объятиях друг друга возлюбленные, полные магии вымыслы из легенд или не имеющие за собой контекста события из реальности, красивые живые или уродливые мёртвые, святые, грешники, и восседающие на троне короли. Пожалуй, последние даже посчитали бы подобный пир себе под стать. Но люди, занимающие утончённые мраморные стулья, не интересуются и едой перед ним. Словно расставленные по местам фигурки, они застыли на своих местах в ожидании. Половина мест ещё пуста. — Маркиз! Какой приятный сюрприз, всё же увидеть Вас на моём скромном торжестве, — раздаётся довольный голос, стоит Скарамучче сделать несколько шагов по направлению к столу. Он застывает на миг. Говорившим оказывается единственный человек, внешне соответствующий окружающей обстановке. Кудрявый аристократ восседает во главе стола. Стул его несколько больше остальных, а одежды роскошны. Хозяин поместья угадывается в облике мужчины с первого же взгляда. Скарамучча негромко прочищает горло, ориентируясь на ходу: — Ну что Вы, быть лично приглашенным в поместье Виктория — величайшая честь для меня. Тон его под конец невольно звучит несколько вопросительно. Но, к счастью, хозяин ответом удовлетворен и легко посмеивается, приглашая новоиспечённого маркиза занять место за столом. Скарамучча не чувствует по этому поводу никакого счастья. Он уверен, что странный спектакль, в который эта Дверь заставляла их играть, выходит за рамки обычного. Он знает: пусть в каждой Двери игрокам и отдается определённая роль, но существует она скорее для условности. Роль всегда одна на всю группу, будь то временные работники, юнги на корабле, туристы или гости роскошной виллы. У них нет и не должно быть конкретных персонажей, роль которых заставляют исполнять. И всё же сейчас конкретно к нему обратились по весьма конкретному титулу. Он естественным образом занимает якобы случайное место. Кадзуха слева от него едва заметно качает головой. И Скарамучча понимает, что никого, подходящего под данное их клиентом описание, ещё нет. Он поджимает губы. Ещё одна настораживающая его странность заключалась в том, что сюжет должен бы начаться тогда, когда соберутся все игроки. Но не игровые персонажи вели себя так, будто давно с игроками знакомы, да естественно сорили крупицами информации ещё до начала основного действа. Если бы сейчас хозяин поместья не замолчал, позабыв о уже занявших свои места гостях, в ожидании следующего, Скарамуччу сводила бы с ума тревога о том, что с этой Дверью что-то не так. Благо, пока она просто полнилась странностями. Что, если посмотреть с другой стороны, как раз было вполне нормальным явлением. В терпеливом молчании они ждали. Раз за разом повторялась та же схема: новый человек заходил в зал, и дорого разодетый господин бросал ему несколько слов, непременно называя надлежащий титул. Игроки реагировали по разному. Кто-то находился, что ответить, кто-то только растерянно хлопал глазами, а кто-то явно разумом не блистал, выдавая околесицу. Но что бы они не решали выкинуть, мужчина всегда приглашал их присоединиться к трапезе. Лишь выражение лица его да произнесённые слова отличались. Скарамучча наблюдал за этими изменениями, пожалуй, излишне внимательно. Будто, поддавшись странному темпу, пытался найти подсказку во всём. Последний свободный стул, почётное место рядом с организатором встречи, занял молодой человек в зеленых одеждах. И в тот же миг, когда все актёры наконец были на своих местах, пьеса наконец началась. Легкая мелодия механического оркестра сменилась помпой. Из вычурных бутылок в руках безликого дворецкого лились изысканные вина, словно чистые воды из источников. Фальшивыми, но безупречными звёздными огнями была освещена вся зала. Казалось, на торжестве роскоши сверкало всё. Мир кошмаров выглядел как мир мечты безнадёжно романтичного бедняка. И молодой симпатичный аристократ поднялся на ноги, дабы с широкой улыбкой поднять в воздух бокал. — Дорогие друзья, словами не передать моего счастья! То, что все вы возжелали присоединиться к празднествам Виктории и разделить со мною старую мечту моей любимой матушки, небывалая честь. Клянусь именем герцога Сфорца, вы не будете разочарованы. Будьте вольны пировать и танцевать вдоволь, наслаждайтесь красотой без единого изъяна поколе душа ваша продолжит того желать. Пусть же начнётся величайшее торжество, не имеющее конца! Начнём же этот месяц превосходным пиром! Поднимем же наши бокалы, друзья мои! За нас! Глаза его горят, будто весь блеск золота отражается в них. И красивые речи его под этим радостным взором заставляют свернувшуюся кольцами на груди тревогу шипеть. Обещанный бесконечный праздник и радости пугают его больше, чем жуткие преддверия скорой кончины, вот ирония. Скарамучча с Кадзухой обмениваются быстрыми взглядами. Чертовски очевидно, что клятвам герцога суждено быть нарушенным. Но любое сказанное ключевым персонажем слово нужно запомнить — один из уроков от их порой надёжного наставника. «Подозрительно», «подозрительно», «подозрительно» кричит на всё вокруг нутро. Испить столь щедро предложенный напиток нет ни малейшего желания. Однако и нагло отказать хозяину сейчас — затея сомнительная. Оба они, не сговариваясь, тянутся к бокалам. Это может быть смертельным условием или его частью. А может и не быть. Кто решится проверить? «Виконт» рядом с герцогом вскидывает руку в воздух прежде чем свет счастья в глазах Сфорца померкнет: — За добродушного хозяина, герцога Сфорца! За нас! — говорит он нарочито громко, делая первый глоток. Женщина, чей титул ему не известен, на другом конце стола низко вторит: — …За нас, — и губы её медленно соприкасаются со стеклянным ободком. Хотя, в этом месте не удивительно было бы, окажись бокалы хрустальными. Скарамучча крепко сжимает изящную ножку побелевшими пальцами. Кадзуха смотрит ему в глаза, когда тихо повторяет: — За нас. И неизбежно, тяжелый пряный привкус ощущается во рту. Шикарное вино оказывается отвратительным на вкус. Он опускает бокал, лишь слегка обмочив губы. Но он не чувствует страха от содеянного. Ответ таков, что решительность не имеет значения. Герцог Сфорца в несколько глотков опустошает собственный бокал, и тот вновь заполняется алой жидкостью в следующее же мгновение. Смеётся, наконец присаживаясь обратно. Дворецкий появляется и исчезает, словно тень. И вновь поднятая над головой бледная рука застывает в молчаливом приглашении. Красная жидкость, теперь окруженная крохотными фигурками из мрамора, завораживающе переливается. Маленький король, отражающийся в ней, безлик. И неизбежно, игроки один за другим неуверенно поднимают по винца заполненные бокалы. Неохотно, они принимают правила игры. Ведь правда такова, что у них была лишь иллюзия выбора. Хотят они того или нет, но проверить было ли распитие вина смертельным условием доведётся всем. Это логично. Если выпьют все, никто не испытает терпение герцога отказом. А если это смертельное условие, оно временно станет относительно безопасным. Ни одна тварь не может убить всех игроков. Но, признаться, Скарамучча подозревает, что выпить вина скорее необходимая часть сценария. Оттого, выбора не существует весьма буквально. Так оно и происходит. Когда все тринадцать за столом делают хотя бы один глоток, пир продолжается. Прислуга, которую он ранее не видел, на тележках везёт серебряные блюда, полнящиеся десертов. Будто стол уже не ломится от еды. Ни одно лицо и ни одна фигура не отпечатывается в памяти Скарамуччи. Горничные появляются и исчезают в считанные мгновения, будто существуют только в момент выполнения своей задачи. Все эти красиво украшенные тележки с усеянными цветами тортами, усыпанными съедобным золотом пирожными, разноцветными башнями из макарон, мягкими, будто облако, эклерами и ароматными, будто дорогой парфюм, пирогами почти образуют второй стол. Громкий пир, на который можно попасть только раз в жизни, не так уж оживлён. Но герцог развлекает себя сам, поддерживая иллюзию. Постепенно большая часть гостей отпускает изначальную настороженность, решив всё же возможностью хорошо отужинать воспользоваться. Некоторые из них и вовсе расслабляются, набивая животы по полной. Некоторые, напротив, налегают только на вино. Некоторые ограничиваются разумным количеством, достаточным чтобы не голодать. Кадзуха, к примеру, съедает немного запечённой индейки, выглядящей весьма аппетитно и безобидно. Скарамучча же упрямо не притрагивается к еде совсем. Механический оркестр в воздухе под псевдо-звёздным куполом пополняется новыми инструментами. Как и полагается на балу, после ужина гости наслаждаются танцами. По крайней мере, по плану. На деле же они по большей части только неловко стоят посреди залы. Едва ли кто-то из них уместно одет и едва ли многие из них знают как танцевать пресловутый вальс или фокстрот. А даже знай они, всем на пары и при желании равномерно не разбиться, среди двенадцати игроков было всего четыре женщины. Но герцог смотрит выжидающе. И приходится двигаться, будто идиоты, имитируя неведомый танец с воздухом. Пока тот самый герцог весело не засмеётся. Скарамучче это кажется неприкрытой насмешкой. Но, насмеявшись и напившись, герцог поручает верному дворецкому показать господам их покои, когда те насладятся праздником вдоволь. А затем манерно прикладывает руку к груди в легком поклоне: — Прошу меня простить, дорогие друзья. Из-за слабого здоровья я вынужден откланяться пораньше. Однако, прошу, не смущайтесь моему отсутствию и веселитесь вдоволь. Желаю вам хорошего вечера и прекрасной ночи. Так наконец приходит время антракта. Оставленные наедине актёры могут сбросить навязанные им образы и выдохнуть облегчённо, будто кто-то наконец ослабил тугой корсет. Но актёрский состав не имел ни единой возможности переброситься хотя бы парочкой слов и сплочённость их оставляет желать лучшего. Долгие секунды в помещении слышится только мягкий перебор струн. Молчанку прерывает девушка, меньше всех похожая на аристократку. Скарамучча, взглянув лишь мимоходом, заметил у неё по меньшей мере два пирсинга под губой и проколов так шесть в ушах. На ней драные шорты, не сочетающиеся по длине и цвету сетчатые чулки и футболка с изображением какой-то неизвестной ему музыкальной группы. — Так… Кто-нибудь знает, что происходит? Мы массово иссекайнулись или что-то вроде того? — спрашивает она и девушка с высоким хвостом рядом с ней беззлобно фыркает: — Разве что в хоррор. Она кисло улыбается, произнося нисколько не помогающее новенькой «мы за Дверью». Однако, оглядывая остальных, не может скрыть хрупкой надежды во взгляде: — Но это всё так странно… Тут нет ничего жуткого, совсем. Всё скорее… красивое? Приятное? Не знаю. Неужели нам просто повезло? Может, хорошие Двери существуют? Как думаете? Скарамучча не уверен нужно ли ей отвечать. Голос девушки ломается, будто механический скрипач ошибается, издавая фальшивую ноту. Как бы ей не хотелось верить собственным словам, она не верит. Один из мужчин, которого герцог величал «бароном», на это смеется. Но прежде, чем хрупкую надежду разобьет жестокое ехидство, его жестом руки останавливает женщина, добровольно выпившая вино второй. — Нет, — твёрдо говорит она, разбивая сохранённую надежду самостоятельно. Не менее жестокой правдой, что девушке уже была известна: — Это невозможно. Скарамуччу лично больше интересует возможность естественно установить контакт с (потенциальным) клиентом, что пока не использовал кодовую фразу. Одежду, в принципе подходящую под полученное ими описание (голубой свитер, широкие штаны и платок), носило двое. Мужчина в очках и молодой парень. Оба, как назло, не спешили заводить беседу. Решение удобно подвернулось само собой, стоило женщине продолжить: — Не бывает «плохих», «хороших» или «странных» Дверей. Двери — это Двери. Необъяснимые и непредсказуемые. Вместо того, чтобы зацикливаться на том, что пока события отличаются от того, что вы ожидали, задумайтесь о причинах. Для начала, граф Сфорца определённо обратился к каждому из нас по титулу не случайно. Не могли бы все назвать свой титул в порядке прибытия? Вот уж удача. Решение это относилось сразу к двум задачам — определению заказчика и поиску подсказок. Возможно, им действительно повезло. Только не с Дверью, а с компаньонами. — Красотка, а с чего это ты за главную заделалась? — усмехается «барон», которого она прежде остановила от колкости, — Как насчёт того, чтобы предложить что-то в обмен, а? Ну, или нет. От двусмысленного тона и похабной улыбки несёт гнилью и отвращением. Скарамучча морщится. Кадзуха рядом разочарованно вздыхает. Но женщина только приподнимает брови, не нуждаясь во вмешательстве других: — Не припомню, чтобы ведение диалога требовало некой позиции лидера. Но если Вас, господин «барон», так волнует обсуждение базовой информации, можете воздержаться. Покидать залу не запрещено. Мужчина издает недовольный рокочущий звук. Но прежде, чем он успевает раскрыть рот ещё раз, прерывает его добродушного вида мужичок с невесть чем на голове. — Ну, довольно. Я был первым, — говорит он, — Зовут меня Ли Бэнь, но дворецкий и хозяин оба обратились ко мне как «граф Курион». — Я была второй, — поднимает руку женщина с косой на плече, — «маркиза Зилот». — Любопытно, — улыбается вопрошающая. Только сейчас Скарамучча замечает, что глаза женщины разного цвета, — Третьей была я. Можете звать меня просто Кандакией, но роль мне досталась некой «герцогини дель Фиоре». — Я граф Августин, — поднимает руку Кадзуха. Выходит, он прибыл четвёртым. — Баронесса, просто баронесса, — добавляет девушка с пирсингами. — Рэйзор… Барон, — паренёк в безбожно потрёпанных одеждах. — Меня зовут Айлин, по версии герцога я графиня де Борн, — девушка с высоким хвостом. — Маркиз, — скупо роняет и сам Скарамучча, когда очередь доходит до него. — Что же, меня назвали бароном Оттавиано, — прокашлявшись, говорит подозреваемый на роль клиента номер один, мужчина в очках. Скарамучча склоняется к тому, что это не он. Барон-идиот, прибывший десятым по счёту, не удосуживается вставить слово. Но никого это и не интересует. Второй подозреваемый, молодой юноша с круглым личиком, попросту его пропускает: — Ну, я прибыл одиннадцатым. Как-то гадалка сказала, что это моё счастливое число, и надеюсь, это так. Пока что с ним я получил герцогский титул. Вот и попался. «Гадалка сказала, что это моё (-й, -я) счастливое (-ый, -ая)» было кодовой фразой, которую они оговорили. Заказчик найден. — Ну что же, удача — вещь хорошая, — естественно посмеивается Кадзуха и Чун Юнь неловко улыбается ему в ответ. Слово в слово, как и договаривались. Заказчик о личности исполнителя также осведомлён. В конце концов взгляды присутствующих невольно сходятся на последнем человеке. Парень в зелёных одеждах с невиннейшим видом выливает всё оставшееся в очередной тёмной бутылке вино в только-только опустошенный бокал. За время ужина он не съел и крошки, однако благодаря его помощи коллекция выдержанных вин герцога, на радость оного, изрядно поредела. И даже сейчас он продолжал выпивать, словно брошенное хозяином поместья «веселитесь» было приказом. Будто им действительно повезло попасть на крайне приятную вечеринку. Придурок-барон, которому всё не давали толком проявить дурной характер, не сдерживается. Словно последняя капля, упавшая с горла бутылки, являлась последней каплей его терпения. Сощурив глаза, он напирает на слишком расслабленного юношу с обвинениями. Рычит: — Какого чёрта?! «Виконт», медленно потягивающий полюбившийся напиток, только смотрит вопросительно: — Что? Мой титул все уже знают. — Какого чёрта ты всё ещё хлещешь эту мерзость, придурок?! И нужно тебе было поддерживать ту хуйню с тостом? Хочешь всех нас убить? Сумасшедший?! Виконт в зелёном пожимает плечами, как ни в чём не бывало. Были ли все злостно брошенные вопросы риторическими или нет, но на два из них он даже отвечает: — Отказать радушно нас принявшему хозяину, когда тот провозглашает первый тост, было бы ужасно невежливо, не думаешь? Не хотелось узнавать, как поступит наш уважаемый аристократ, когда его гордость заденут таким образом. А что до вина… Парень смеётся, намеренно медленно делая ещё один большой глоток, остановившись посреди речи. — Раз уж все мы его уже попробовали, почему бы не выпить ещё? Если смертельный яд уже принят, от второй дозы исход не изменится. В нашем-то случае так точно, вряд ли от этого станет хуже. А на вкус весьма недурно. Звучат вздохи и смешки. По реакции большей части группы ясно, что не один барон-мудак счёл, что парень не в своём уме. Звучит всё больше возмущённых слов о том, что всем им пришлось пойти на поводу и если бы не этот треклятый виконт, никому не пришлось бы рисковать вовсе. «А ты», «а он», «а она», «а вы», «а я». Слабейшие ищут виноватых, указывая пальцами. И ничего полезного больше этим вечером они не услышат. Скарамучча с Кадзухой переглядываются. В безмолвном обсуждении единогласно принимается решение убраться поскорее. В дальнейшей драме, какой оборот та бы не приняла, они не участвуют. Вместо этого Кадзуха осторожно подаёт сигнал Чун Юню и поочередно три фигуры ускользают, незамеченные. Дворецкий, будто привязанный к каждому гостю одновременно личный призрак, уже ожидает с другой стороны двери. Кланяется с всё той же вежливой улыбкой на лице, что сотрется из памяти в тот же час, как исчезнет из поля зрения. «Позвольте показать господам их покои» становится единственным, что он произносит. Скарамучче вновь кажется, что голос его похож на проигрываемую запись. Быть может, он додумывает в ожидании чего-то. А быть может, с ними говорит ещё один причудливый механизм, взявший на себя роль посложней участника оркестра. Как бы там ни было, дворецкий отходит на уважительное расстояние, словно уточняет, что господа спокойны обсуждать всё, что им вольно. Он — лишь тень, ведущая их сквозь полные предметов искусства коридоры. Скарамучча относится к этому скептически. И всё же, возможности приватно поговорить с клиентом пришлось ждать слишком долго, чтобы ею не воспользоваться. — Так… нам предстоит работать вместе? — спрашивает сам Чун Юнь, не без любопытства оглядывая их мимоходом. Едва ли Хэйдзо распинался о их надёжности, учитывая, что Чун Юнь не хотел нанимать никого по причине нежелания «чтобы за него всё сделали». Согласился он именно на двоих новичков, которым нужно набить руку. Так что любопытство его более, чем оправданно. Пусть Скарамучча и считал подобные принципы полным идиотизмом. Какая ещё справедливость и распределение работы, если речь идёт о жизни и смерти? Излишними принципами на последнем дыхании можно только подавиться. Ведь они — не более, чем упрямая идея чудака, не умеющего принимать помощь. Но это и не его дело. Его дело — успешно выполнить взятую работу, получив свои деньги и опыт. Даже если они потерпят неудачу и клиент умрёт, половина целей уже будет достигнута, когда они пройдут Дверь. Так что Скарамучча оставляет при себе замечание о том, что работают на него, а не вместе с ним. — Ага, — нечётко произносит он под нос. За каждым поворотом в поместье прячутся произведения искусства. Будто мир этот руками окольцовывает своё изящное творение, не в силах нахвастаться безупречной красотой. Только красота эта отчего-то отталкивает. Когда они минуют едва ли не полноценную выставку изображающих человеческие тела и лица скульптур, Кадзуха с Чун Юнем продолжают только-только начатый разговор, как ни в чём не бывало. — Говоря о работе, как нам к тебе обращаться? — О… Думаю, Ян подойдёт. Что насчёт вас двоих? Скарамучче же приходится преодолевать инстинктивное желание остановиться. Холодные каменные изваяния выглядят едва ли не живее остальных обитателей поместья. Мастер, их сотворивший, должно быть вложил в работу всего себя. Кажется, будто тонкая ткань на фигурах, невесома. Будто волосы их может взлохматить ветер, коли ворвётся в коридор через широкое окно. Будто кожа на даже слишком детализированных лицах мягка на ощупь. Будто поднеся руку поближе, можно почувствовать их застывшее навечно дыхание. «Какая красота», — должен бы он решить, — «настоящее искусство». Но он предпочёл бы смотреть на самую обыкновенную каменную глыбу. Грязную, неровную и совсем не роскошную. Зато не выглядящую так, будто она в буквальном смысле могла поглотить своего создателя. Возможно, он думает слишком много. — Араши? Слышать наобум выбранное фальшивое имя, произнесённое хорошо знакомым голосом, непривычно. Но ему и не нужно привыкать. Скарамучча качает головой в ответ на вопросительный взгляд Кадзухи. Ничего, что стоило бы беспокойства. По крайней мере, пока. Он замечает, что вовсе не отстал, как сперва было решил. Дворецкий остановился всего-то в нескольких шагах. И, наконец получив внимание всех своих спутников, мужчина роняет почти торжественное: «Мы прибыли к графским покоям». Скарамучча хмурится. Разумеется, комнаты всё же предназначены на одного. — Спасибо, мы посмотрим остальные, — говорит он, не раздумывая. Плевать, что там и на кого рассчитано. Правила, запрещающего спать в «несоответствующих покоях» не было. Так чёрта с два он согласится разделиться. И чёрта с два он оставит Кадзуху, чье чувство самосохранения периодически отключается, ночевать по соседству с выставкой жутко реалистичных статуй. У них уже был не лучший опыт с реалистичными куклами. Дворецкий не теряется, послушно выполняя приказ после секундной паузы. С хриплым «как господам будет угодно» ведёт их по коридорам дальше. Несколько поворотов спустя, комната, у которой они останавливаются, предназначена для Чун Юня. И пусть ничего особенного в коридоре не наблюдается, Скарамучча вновь требует вести к следующей. Спутники его не высказывают ничего против, но дворецкий не двигается. — Покои маркиза по соседству, — говорит он, указывая на дверь рядом. Дальше следовать некуда. Совпадение вполне удобное. — Ну, тогда я пока осмотрюсь в своей комнате? — предлагает Чун Юнь, очевидно решивший также. Скарамучча невнятно мычит что-то нечленораздельное, но согласно звучащее. Уточнять через сколько времени они могут вновь собраться вместе не требуется. Их наняли не телохранителями, всегда таскаться исключительно вместе. В одних ситуациях разделяться глупо, в других — разумно. И сейчас они вполне спокойно отпускают своего клиента проверить обстановку в «герцогских покоях», пока сами заглянут в комнату маркиза. Когда он тянется к ручке на двери, дворецкий не спешит исчезнуть. Вместо этого мужчина поочерёдно бросает нечитаемые взгляды на Кадзуху и Скарамуччу, прежде, чем негромко предупредить: — Прошу простить мою назойливость, однако вынужден напомнить господам, что слишком долго задерживаться в чужих покоях даже во время празднеств Виктории будет дурным тоном. Не без нахальства Скарамучча строит скептическое выражение лица, приподнимая брови. Если спросить его, то со своей ролью он справляется вполне неплохо. — Не припомню, чтобы интересовался мнением прислуги о том, как распоряжаться своими покоями. Или это правило? — Нет, что вы, — неигровой персонаж, напоминающий принявший человеческую форму рабочий механизм, даже теряется на миг, — Разве имеем мы право что-либо запрещать гостям господина… Порой веселье может помутить даже самый ясный разум. Этот скромный слуга лишь посчитал справедливым послужить господам в качестве напоминания. — И, позвольте сказать, я крайне благодарен за это, — улыбается Кадзуха, — Превосходное вино действительно имеет склонность ударить в голову, заставляя забыть всё, что угодно. Так что, прошу, не стесняйтесь принять на себя роль напоминания и впредь, даже если речь будет идти о самых базовых правилах. Мы очень ценим подобную доброжелательность. Скарамучча кисло усмехается, но дворецкий принимает пустые слова с гордостью, низко поклонившись. — Разумеется, милорд, сочту за честь. И только Скарамучча думает, что разговор окончен, как под слабый скрип открываемой двери старик вновь обращается к нему: — Этот скромный слуга лишь хотел удостовериться, что в такую радостную ночь вам ничего не испортит настроение. В конце концов, ваша супруга не выносит поздних гостей. Скарамучче кажется, что его глаза не выпадают из орбит исключительно потому, что всё лицо его застывает, подобно не понравившимся ему фигурам из мрамора. Вот так сюрприз. — Это наше личное дело, — впрочем, на язык оцепенение не распространяется. Как и на другие части тела. Хватает Кадзуху за руку он весьма проворно и, затолкнув в комнату, спешит совсем не вежливо закрыть дверь перед лицом странно разболтавшегося мужчины. Потому что медленно, будто персонаж из сцены в замедленной съемке, он давится. От смеха. — Вау, — емко произносит Кадзуха. Голос его полон легкого восхищения стремительно разыгравшейся сценой. Будто он искренне поражен. Но слышатся в нём и подлые смешливые нотки. Скарамучча не до конца понимает, что такого смешного в происходящем. И всё же он, упершись спиной о дверь, соскальзывает на пол. И ладони, на мгновение закрывающие лицо, поглощают слабый смешок. «Какой неприятный сюрприз для моей супруги», — думает он, — «удача действительно обошла её стороной». Маркиз оказался тем ещё изменщиком, променявшим только обретённую жену на молоденького графа. Который даже не подозревает о самой забавной части этого рассказа, но негромко смеётся рядом с ним. Что за комедия посреди театра ужасов. Сплошная нелепость. С этой Дверью точно что-то не так.

***

Настроение изменчиво, будто весенняя погода. Когда стихает смех и забава рассеивается, подобно утреннему туману, приходит серьезность. Кажется, будто мир этот играется с ними, старательно переключая внимание и вводя во власть обмана. Заставляет забыть, чем является. Но они знают. Розовый сад, вид на который открывается из окна, полон шипов. Осмотр комнаты не занимает много времени. Она в точности соответствует ожиданиям. Огромная кровать с тяжелым балдахином, золотая люстра, с которой каплями дождя спадает хрусталь, изящный туалетный столик, на котором тонкими линиями вырезаны цветы, большие мягкие кресла вокруг аккуратного стола, предусмотрительно «украшенного» кристально чистыми бокалами да бутылкой вина, огромный портрет в золотой раме и типичные королевские занавески. Всё, что приходит в голову первым при мысли о роскошных покоях аристократа. Будто сошедшая с экрана картинка. Если они — актёры, то всё поместье сплошь набор декораций. Единственное, что привлекает внимание при осмотре, не вызывает никакой положительной реакции. Словно уколоть палец шипом, о существовании которого был осведомлён, но так и не суметь его увидеть. — Что думаешь? — спрашивает Кадзуха, переворачивая маленькую квадратную открытку в руках. Будто сумеет отыскать на ней что-то помимо двух коротких строк. — Хуйня, — честно отвечает Скарамучча. Чёрная маска по-прежнему лежит на кровати. Никто из них не стал к ней прикасаться, сперва забрав оставленный рядом клочок бумаги. Клочок этот оказался заставляющим поморщиться приглашением. Текст его весьма предсказуем. Герцог приветствовал «дорогого гостя» на празднествах Виктории, вручая индивидуально предназначенную ему маску. И любезно напоминал отныне не забывать её надеть, отправляясь на торжественный вечер. Что, естественно, на деле было правилом, которое они обязывались выполнять. И весьма предсказуемо, Скарамучче это нисколько не нравилось. Вопреки клишированным образам, которыми кишело поместье, для маскарада им приготовили не маленькие клочки ткани с красивыми камнями да кружевами. И даже не картонку, которую в современном мире покупали все любители тематических вечеринок. Маска скорее напоминала венецианскую. Плотный чёрный материал должен был покрыть всё лицо, оставив открытыми лишь прорези для глаз. Только в отличие от большинства венецианских масок, эта не потрудилась дать носителю новое нарисованное лицо. Вместо губ по низу растекались тёмной зелёной красной непонятные узоры, начинающиеся с тонких линий под глазами. Постепенно в блестящих зелёных подтёках Скарамучча разгадал рисунок буйной листвы. Неизвестно как припомнив дорогу, они вернулись в неприятный коридор со статуями и заглянули в комнату, что предназначалась Кадзухе. Сама по себе, отличалась она не многим. Та же ожидаемая роскошь, лишь чуточку меньше по размеру да основной цвет оранжевый вместо красного. На кровати всё так же лежала приготовленная для владельца маска с идентичной запиской. Маска Кадзухи была белой, и большую часть лица его должны были закрывать приделанные поверх неё золотые перья. Выглядело, пожалуй, симпатичнее. Но Скарамучча подозревал, что носить её будет неудобнее. Не имея особого выбора, Кадзуха забрал её с собой, запрятав под свитер. По лицу его можно было подтвердить, даже не надетая эта объемная маска была не слишком удобной. Вернувшись в покои маркиза, они решили дождаться Чун Юня прежде, чем отправиться изучать другие части поместья. Таким образом, можно было неспешно обговорить догадки. Только вот догадок особо не было. Когда к ним присоединился их клиент, окончательно подтвердивший, что каждому досталась похожая маска, Скарамучча с Кадзухой только обозначили несколько стоящих внимания моментов. — Вероятно, моя фамилия Зилот, а женщина с косой играет роль моей жены. Ты, в свою очередь герцог дель Фиоре, — озвучивает он Чун Юню самую правдоподобную из имеющихся теорий, — То, что только половина из нас получила полные титулы, должно иметь значение. Всего у нас есть два герцогских титула, мужчина и женщина. К одному из них обратились по фамилии. Аналогично с маркизой Зилот и маркизом. Факт того, что эти персонажи связаны браком, мы узнали от дворецкого. У нас так же есть одна баронесса и один барон с известной фамилией, Оттавиано. Вывод аналогичный, скорее всего они тоже пара. У всех троих обладателей графских титулов известны фамилии, между собой они не связаны. Но вот где начинаются странности, у единственного виконта и двух других баронов фамилии неизвестны. Не верю, что это совпадение. Кадзуха же задумчиво качает головой: — Думаю, баронесса всё же не носит фамилию Оттавиано. В случае с герцогиней и маркизой, они прибыли раньше герцога и маркиза. Весьма логично, если среди обладателей одной фамилии озвучивали её по отношению к первому прибывшему. Но почему тогда пятый и шестой прибывший были просто бароном и баронессой? Даже если эти двое и не связаны, как в случае с графами, каждый из них должен был услышать полное обращение. Но этого не случилось. Мы услышали фамилию барона только когда прибыл девятый человек. И на десятом опять ничего. К тому же, виконт у нас всего один, но и его фамилия нам неизвестна. Очень странно. Связь между именами и принцип, по которому их распределили, определённо должны что-то значить. — Думаете, это может быть связано с порядком прибытия? Пять, шесть, десять и двенадцать. Эти числа вам о чём-то говорят? Или наоборот, все, кого назвали по фамилии — один, два, три, четыре, семь, девять? — предполагает Чун Юнь, усаживаясь удобней на кровати, и Скарамучча отрицательно качает головой. — Сложно утверждать. Что бы за собой не прятали их роли, связь между всеми этими титулами донельзя непонятная. Пока уверенно они пришли только к выводу, что среди приглашенных на празднества Виктории есть по меньшей мере две супружеские пары. Какой вывод можно сделать из этого? Да чёрт его знает. — В любом случае, все эти связи и подробности о личности наших ролей — то, что нам нужно узнать. То же верно и по отношению к самому мероприятию. Всё, что нам известно о празднествах Виктории это то, что они будут длиться примерно месяц, но герцог использовал слова «не имеют конца». А также, что происходящее — «старая мечта» его матери. Скорее всего, это ключевая информация. Они обсуждают разнообразные «возможно», «предположительно» и «скорее всего» ещё час. То, что им нужно узнать, и то, что им непонятно, и то, что привлекло их внимание. Но факты остаются неизменными. У них нет ничего. Пустые, едва обоснованные предположения на уме и подозрительные маски, от которых не избавиться, на руках. И кажется, будто шипы, которые невозможно рассмотреть, вот-вот вопьются в кожу. Но порой нет иного выбора, кроме как тянуть руки им на встречу. Игнорируя замечание дворецкого, на ночь они остаются втроём. Имеющиеся кресла достаточно большие и мягкие, чтобы сдвинутые вместе могли образовать не самую плохую кровать. Кадзуха с Чун Юнем из вежливости спорят о том, кто должен её занять. Скарамучча не чувствует угрызений совести, предложив им двоим решить вопрос жеребьёвкой и в ней же смухлевав. Вероятно, чему-то у Хэйдзо он всё же научился. Кровать неимоверно мягкая. Наверное, нормально было бы чувствовать неловкость, деля постель с тем, кто тебе нравится. И, наверное, уснуть должно быть тяжело. Но, увы, никто не дарил тебе инструкцию к любви, стоило лишь её осознать. Скарамучча не имеет ни малейшего понятия, что с этими чувствами стоит делать дальше. Смущение и дискомфорт не приходят. Вместо этого внутренности разъедает мерзкая тревога в ожидании чего-то. Не зная, что делать, он делает, что хочет. И без лишних раздумий хватается за тепло, которого ему не хватало. Будто оно не позволит притаившемуся в темноте поглотить его в ночи. За миг до того, как всё перед его глазами превращается в темноту, Скарамучча замечает широкими линиями очерченную улыбку. Безликая тень едва различимо улыбается ему с ткани над головой самой широкой улыбкой из возможных. Скарамучча не открывает глаза, чтобы проверить не показалось ли ему. Сердцебиение громко отдаётся в ушах. Тревога нашептывает, что оно смотрит. Что вот-вот прикоснётся. Что сейчас прольется кровь. Но он игнорирует её шипящий голос. Он помнит лучший способ пережить ночь. И знает, что тварь не станет терпеливо ждать, если действительно может его убить. Противоречащая неугомонной тревоге уверенность появляется невесть откуда, нашёптывая в другое ухо. Они не выполнили условий. Всё в порядке. Зевая, Скарамучча неразборчиво шепчет и сам: — И всё же, не могу избавить от чувства, будто что-то не так. Кадзуха издаёт приглушенный одеялом, в которое он зарылся носом, звук согласия. — Но мы справимся, — обещает он. И в любой другой ситуации такие расплывчатые слова прозвучали бы смешно. Неоправданный и неуместный оптимизм, скрывающий отсутствие реального решения. Но Скарамучча знает, что Кадзуха держит свои обещания. Что бы не подготовил им этот мир, они найдут на это управу. Странные, непонятные, неправильные, непривычные Двери оставались всё теми же Дверьми. Как и прежде, они обязаны их пройти. Так, как никогда прежде, обязаны доказать, что способны это сделать. Если хотят идти дальше. Чтобы дойти до конца, приходится учиться самостоятельно разбираться с тем, к чему готов не был. Скарамучча выдыхает. И даже если дыхание его касается незримого чудовища, голос тревоги слишком тих. Человеческое тепло разъедает холод страха. И в темноте они проваливаются в сон.

***

Утро наступает, как ни в чём не бывало. Дворецкий будит господ методичным стуком в дверь, уведомляя о приближающемся завтраке. Чун Юнь, словно горе-любовник, неумело перебирается в соседнюю комнату через балкон, потратив на это по меньшей мере минут двадцать. Кадзуха, как любовник ещё более неумелый, смиренно принимает свою судьбу. Уж до его покоев незаметно добраться не получится. Так что комнату они покидают вдвоём, не позаботившись о репутации маркиза в глазах прислуги. К счастью, прислуга безголоса и безлика, а маркиза не подозревает, что замужем. За столом вновь собираются тринадцать. Первой ночью не умер никто. Но атмосфера за столом сильно отличается. По рассадке и отношению ясно, что вчерашняя драма, свидетелями которой они не стали, не прошла бесследно. Участники совершенно очевидно разбились на группы. Виконт в гордом одиночестве по-прежнему сидит рядом с графом. На левой щеке его, словно отпечаток, красуется медленно выцветающий синяк. Добродушный Ли Бэнь рядом избегает смотреть в его сторону. Кандакия переговаривается с Рэйзором, оставшиеся девушки также держатся группой, даже безуспешно попытались подвинуть стулья поближе, а барон Оттавио вдруг объединился с разве-мы-не-игнорируем-его-существование-бароном. Никому нет дела до того, что и их группа из троих отсутствующих человек в итоге садится вместе. Возможно, стоит узнать, что случилось. Отказываться есть и дальше из-за ничем не обоснованных подозрений Скарамучча находит глупым. Виконт был в чём-то прав. Что толку измучивать себя в страхе, избегая всего? Если бы с едой что-то было не так, это уже сказалось бы. На завтрак, к разочарованию Скарамуччи, по большей части подают десерты. Но отыскать несколько тарелок с мясом или рыбой на столь щедро накрытом столе всё же оказывается не так сложно. Пожиная плоды вчерашнего упрямства, он съедает половину фаршированной чем-то перепёлки. Кадзуха с Чун Юнем коллегиально расправляются с оставшейся половиной, дополнив блюда гарнирами. Герцог вновь поднимает бокал с вином над головой. В этот раз он не произносит тост, только улыбается. Гости, один за другим, следуют его примеру. Завтрак проходит совершенно спокойно и заканчивается весьма быстро. Гости, следом за удалившимся хозяином, разбредаются кто куда. Их группа отправляется осмотреть сад. И, увы, поиски не увенчиваются успехом. Под розовыми кустами не прячутся тела. Даже зная о существовании шипов, за листьями и цветами их не получается рассмотреть. Они идут, и идут, и идут. Но даже обойдя всю территорию вокруг поместья не находят в саду ничего, кроме совершенно идентичных кустов красных роз. Единственным, что можно считать за находку, становится беседка. Сделана она из того же холодного белого мрамора. Невероятно изящная, будто создавалась не по эскизу, а образу, пришедшему молодой леди в романтичном сне. Где в розовом саду подолгу она танцевала с любимым под луной, а утомившись, наблюдала за звёздами из своей мраморной беседки. На столе или скамьях нет и намёка на пыль, но необъяснимо кажется, будто беседкой этой не пользовались уже долгие годы. Вместе с пришедшим в голову сравнением, закрадывается в неё и идея. Что, если беседку действительно сделали точно по желанию молодой девушки? Сын которой взялся воплощать материнские мечты. Возвращаясь в поместье ни с чем, они вынуждены вернуться к матери герцога, к которой сейчас сводятся тонкие бесцветные нити их догадок. Чун Юнь наивно пытается расспросить прислугу, но не преуспевает даже в её поисках. Казалось, обитатели поместья действительно появлялись лишь тогда, когда должны были, и тут же исчезали без следа. Они с Кадзухой с поисками справляются едва ли лучше, планируя побеседовать с дворецким. Скарамучча уверен донельзя, что они сумеют выбить из него какую-то информацию. Насколько полезной она будет не имеет значения, пока они смогут продвинуться. Но, кажется, будто преследуют они собственную тень. Поиски проваливаются из раза в раз. Никого. Ничего. Будто они бродят бесцельно в темноте, не ведая, что искомого не существует. Кажется, пропадают даже другие игроки, оставив их одних в холодной клетке. Небо над поместьем всё того же темного серого цвета, что и вчера. Но дождь не идёт. Стальные облака лишь тяжелой грудой нависают над ними. Давят на белоснежное здание так же, как совершенно безжизненная красота бесконечных комнат и коридоров давит на голову. Но, зайдя в тупик с одной стороны, неизбежно остаётся бежать в другую. Не сумев отыскать никого в поместье, они берутся за осмотр самого поместья. Коридоры, коридоры и ещё раз коридоры, ведущие к неисчислимому количеству дверей. Только двери абсолютного большинства комнат закрыты. Оформление самих же коридоров раз за разом говорит какие же хозяева поклонники искусства. Если в коридоре не висят картины, то непременно стоят роскошные вазы или тщательно подобранные композиции. Ещё несколько скульптур, изображающих различных мифических созданий. В одном из коридоров, заканчивающемся тупиком, они даже находят огромную мозаику, расползающуюся витражом на каждое окно. Подобно стульям в зале, она изображает множество образов. Люди, звери, растения и нечто, природу чего не опознать. Эпические сражения, страстные возлюбленные. Жестокость природы в изображении пожирающего добычу хищника, и её красота в греющихся друг о друга маленьких птенчиках под крылом матери-совы. Огонь костров и чистые воды рек. Солнце и луна, размещённые симметрично друг другу, показывая перетекающий в ночь день. Издалека они выглядят совсем как пара глаз. Наконец сыскав удачу за одной из немногих открытых дверей они находят библиотеку. Помещение огромно и отыскать в нем что-то подобно поиску иголки в стоге сена. Но однажды они нашли спичку среди мусорных груд. И глаза, будто только ждали возможности, сами натыкаются на развешанные в библиотеке портреты. Следующим, на что они натыкаются, становятся люди. В библиотеке уже копошатся, перебирая книги, Кандакия и Рэйзор. Пока Скарамучча раздумывает как выудить из отчасти компетентно выглядящей группы информацию, Кадзуха завязывает диалог самым простецким способом. Прямо спрашивая: — Прошу прощения. Не могли бы вы рассказать, что произошло вчера вечером? Кажется, мы ушли, не застав основных событий. Женщина осматривает их группу без враждебности и пожимает плечами. — Аки, верно? Мы тоже ушли прежде, чем завязалась драка. Или что бы то ни было. Кажется, по прибытию первые игроки всё же сумели перекинуться парочкой слов. По крайней мере, Кадзуха уже ей представился. Он этого не упоминал. Но радует уже, что предупреждающее ворчание перед походом за Дверь сработало и больше не было никакого Бобы. Скарамучча собирался забыть столь любимые Хэйдзо прозвища, будто давний сон. — Вот как. Но как же ситуация обострилась до подобной? Кандакия вздыхает, вручая в руки Рэйзору книгу. Тот послушно принимается её листать в поисках неизвестно чего. В то время как сама женщина жестом призывает их присоединиться, за занятый ими стол. Чун Юнь тут же живо переставляет стулья поближе и группа их, чуть потеснившись, присаживается. — Обычное дело. Разумные пошли на поводу у громких, а над громкими взяли волю эмоции. Они были весьма настойчивы в том, чтобы обвинить нас с виконтом за то, что теперь им придётся пить вино. Но за завтраком даже не задумались о том, чтобы отказаться. Хотя, как и сказал их презираемый друг, чего уже бояться? Барон ляпнул глупость, о которой им пришлось задуматься, пошли разговоры, мнения начали разделяться. Мы ушли прежде, чем ситуация разогрелась, как я и сказала. Так что не могу ничего подсказать относительно взаимоотношений в группе. Скарамучча с подозрением прищуривает глаза. — Но можешь подсказать относительно чего-то ещё? Женщина улыбается: — Зависит от того, можете ли вы предложить помощь в обмен, — говорит она. И Скарамучче приходится приложить достаточно усилий, чтобы скрыть испытанное облегчение. Другие игроки всё ещё готовы сотрудничать. Источники для поиска информации никуда не делись, вопреки волной накатившему ощущению запустения. Жаль, что выдает его собственный клиент. — Многого предложить мы не можем, говоря откровенно. Но на нашу помощь вы можете рассчитывать. Кошмар. Он что связался с двумя наивными дураками? Этот парень даже хуже. — Я… нашел, — говорит негромко паренёк, всё продолжавший листать отданную ему книгу. Кандакия тут же отвлекается на него, заглядывая в книгу с легко брошенным «хорошая работа». Затем хмыкает себе под нос и возвращает взгляд к ним. К счастью, женщина не находит ответ ненадёжным и не теряет интерес. — Идёт. В исполнительных ресурсах я сейчас нуждаюсь больше, — говорит она, ничуть не приукрашивая. Отвечает честностью на честность. Быть может, именно эта простота убедила её временно объединиться с их группой. В конце концов, напарником её был тот, кто казался самым безобидным среди собравшихся. Как бы то ни было, женщина разворачивает книгу вверх ногами и подвигает ближе к ним, позволяя взглянуть. Щедрый жест с её стороны, предложить свой вклад в сотрудничество первой. Книга оказывается одним из экземпляров переписи семей аристократии. Конкретно этот экземпляр, похоже, также раскрывал и исторический аспект, если дело доходило до древних родов. Одним из таких были и герцоги Сфорца. Только в книге не хватало страниц. Как кстати, именно там, где речь шла о семействе хозяина поместья Виктория. Но страницы не вырвали. Казалось, будто книга изначально существовала с этим изъяном в одно или два пропущенных поколения. Но даже так, страница посвященная нынешнему герцогу была на месте. Информации там практически не было, слишком уж молод был носитель титула. Но отсутствие текста возмещало изображение. Портрет молодого герцога с родителями. Неизбежно, с особой внимательностью он пытается рассмотреть миловидное, но отчего-то неимоверно уставшее, лицо матери. — Её зовут Беатриче, — говорит Кандакия, — Не Виктория. Скарамучча не сразу понимает к чему она клонит. — Значит, празднества, организованные в качестве мечты его матери, названы не в её честь, а просто по имени поместья? — хмурится Кадзуха, уловив смысл быстрей. Стоит ему только произнести это вслух, и Скарамучча понимает. Странные несостыковки мельтешат перед глазами, будто мошки, образуя одно единое «почему». Было ли что-то особенное в этом здании, достойное именовать столь «грандиозное событие»? Или же с именем Виктории было связано что-то ещё? Кто-то ещё? Чем была Виктория? — Верно, — усмехается Кандакия, правильно истолковывая выражения на их лицах, — Вашей задачей в качестве ответной помощи будет поиск портретов Беатриче. Они непременно должны быть где-то в этом здании. Устраивает? Как бы благосклонна она не была, больше никакой информацией женщина явно не поделится, не получив ничего взамен. Это разумно. И да, их вполне устраивает. Установить подобное сотрудничество уже было удачей. Полностью рассчитывать на помощь других же было бы верхом глупости. Потому, прежде, чем бежать выполнять задачу, они исследуют библиотеку самостоятельно. Кандакия не высказывает ничего против. Очевидно, что их команда уже занималась поиском портретов. Ведь откуда-то они знают, что портретов несколько. С поисками они затягивают до самого вечера. Особых плодов они не дают, лишь заставляют быстрей нестись в комнаты за масками. Дабы успеть их надеть прежде, чем явится прислуга с предложением сопроводить их на начинающееся торжество. Как Скарамучча и предполагал, особо удобным аксессуар не назвать. Более того, от неприязни его подташнивает. Маска надевалась поразительно легко и ложилась на лицо, подобно второй коже. Стоило лишь её надеть и постепенно неестественный материал переставал чувствоваться вовсе. Казалось, будто даже давящая тяжесть металлического неба исчезала. В чёрной маске, прячущей его лицо, Скарамучча чувствовал себя превосходно. И оттого хотелось немедленно её снять. То, как естественно и хорошо он себя ощущал, пугало. До панического ужаса он боялся, что начнёт сливаться с маской. Что, оставшись в ней слишком долго, не сумеет снять. Чтобы убедиться он поспешно снимает маску. Выдыхает прерывисто, понимая, что на лбу от напряжения собрался пот. Подсказка, которую он всё никак толком не мог связать с происходящим за Дверью, эхом звучала в голове. Что, если это оно? Что, если «надеть маску» равносильно тому, чтобы «пригласить тень»? Может ли он быть уверен, что ничего не случится? Может ли он ослушаться? В Дверь стучат. Но хриплый голос дворецкого, оповещающий о начале маскарада, не раздаётся. Скарамучча замирает с маской в руках. Не в силах ни надеть её, ни отринуть. Кажется, будто сердце его механической рукой скрипача нанизано на напряженную струну. Но смычок музыканта по ней не попадает. Дверь открывается. И дверном проеме появляются две знакомые фигуры. Из-за масок он не может рассмотреть выражений на их лицах. Но по-прежнему видит глаза. Чун Юнь смотрит вопросительно на маску в его руках, словно не понимает, почему Скарамучча ещё её не надел. Красные же глаза Кадзухи полны тревоги. Скарамучча привык думать, что тревога была надоедливой, но неизлечимой болезнью, когда дело касалось Дверей. Она могла стать незначительным писком на фоне вместо настойчиво шипящей змеи, окольцевавшей шею. С ней нужно было смириться и научиться содействовать. Потому что не испытывать тревоги, когда речь идёт о жизни и смерти, паршивый знак. Но сейчас ему хотелось стереть сам факт существования подобной эмоции. Видеть её сейчас в глазах Кадзухи, обрамлённых золотыми перьями, казалось самым паршивым из возможных знаков. — Что-то происходит в коридоре у моей комнаты, — говорит он поспешно. Скарамучча так и знал, что ничего хорошего от тех статуй ждать не стоит. К сожалению, о плохих знаках он тоже догадался верно, — Нужно торопиться. Чун Юнь живо кивает и прикреплённые к его светло-голубой маске полупрозрачные ткани, расшитые драгоценными камнями, колышутся, будто на ветру. — Я слышал, — говорит он нервно. Скарамучча крепче сжимает в пальцах края маски и, так и не надев её обратно, бросает резкое «ну так идём». В несколько шагов преодолевает расстояние до двери, оказываясь рядом с только вошедшими парнями. Они не говорят ни слова о так и оставшейся у него в руках маске, больше заинтересованные в наконец начавшейся активности. Вместо того чтобы идти они бегут. «Я слышал», сказанное Чун Юнем относилось к голосу. Как вскоре предстояло им узнать, человеческому крику. Ранее элегантные скульптуры скрутились в нечто бесформенное и кривое, удерживая виконта в зелёных одеждах за ноги. Большая золотая рама позади них, которой вчера не было, извивается нарисованными языками пламени. Словно открытая пасть, жаждущая проглотить несчастного парня целиком, жадно втягивает воздух. Огни краской созданного костра превращаются в острые зубы. И мраморные силки тянут упирающуюся добычу всё ближе и ближе. Парень брыкается, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, лишь бы их замедлить. Но дыхание живой картины уже касается кожи. Вот-вот он будет поглощен. И, возможно, в коридоре станет на одну статую больше. Но виконту везёт. Владелец комнаты напротив места его потенциальной кончины, не без помощи выволакивает из своего предполагаемого жилища целый деревянный стол. И швыряет прямиком в картинную раму, не жалея ни антиквариата, ни предметов искусства. Поверхности стола оказывается как раз достаточно, чтобы временно перекрыть зияющую дыру на месте полотна. Соединившиеся вместе путы из мрамора недовольно дёргаются, отращивая новые конечности. Достаточно длинные тут же тянутся к варвару, посмевшему портить картины. К счастью, путы эти столь же медленны, сколько тяжелы. Кадзуха, одним махом завладев вниманием крайне оскорблённых статуй по соседству, вполне неплохо справляется с тем, чтобы в них не попасться. Чун Юнь тем временем поразительно ловко через них пробирается, орудуя подхваченным канделябром, словно древним оружием. А затем использует всё тот же канделябр, пытаясь сбросить твёрдые силки с ног парня. Парень сотрудничает очень охотно, проявляя чудеса гибкости. И Скарамучча был бы впечатлён, если бы верил, что это возможно. И если бы ему не досталась всё та же роль, что и при спасении Маргариты. Потому что, вот проблема, оживший мрамор не похож на нити. Распутать его, освобождая ноги заложника, не получится. Единственный вариант — разбить. Но опять-таки, проблема, это был ебанный мрамор. Он не знает, на что они надеялись. Не знает зачем. Не знает, как в это ввязался. И, правда, не знает, что на него нашло. Это идиотизм. Абсурд. Иногда помочь невозможно. Им следует бросить это дело и убраться подальше. Но вместо этого они почему-то принимают нелепые попытки. Настолько нелепые, что и слов не хватает. Вероятно, он совершенно не соображал, что делает. Потому что в руках его до сих пор только чёрная маска, а в голове ни единого хорошего плана. Разумного объяснения тому как уверенно и естественно он бьёт своей маской по белоснежному камню, словно молотком, нет. Но это работает. Белоснежная полоса торопливо изгибается, становясь тоньше. Не потому, что удар был достаточно силён. Напротив, мрамор даже не коснулся маски, намеренно избегая удара, что не способен его повредить. Потому что удар может повредить саму маску. Скарамучча не может понять стоит ли ему смеяться. Нелепые, абсурдные мысли помутнённого разума оказались верны. Он повторяет попытку. И вновь живой сгусток уклоняется. Ещё раз, и вновь он становится тоньше. Во время следующего удара звучит хруст. Но и мрамор, и маска целы. Хрустит толстое дерево, наконец сломанное пастью за картинной рамой. Кадзуха оглядывается в поисках того, что можно использовать, когда от стола ничего не останется. Благо, в тот же миг они освобождают одну ногу. В момент, когда мрамор изгибается под необходимым углом, Чун Юнь быстро подставляет ножку канделябра в пространство между ним и ногой виконта. И парень в зелёных одеждах шустро пользуется предоставленной возможностью вытащить ногу. Скарамучча даже думает, что у них всё получится. Задача была проще, чем казалось на первый взгляд. План не был таким уж сумасшедшим. Всё, на что был способен собранный вместе сгусток статуй, так это ловить жертв да доставлять их кровожадной картине. Сами по себе же смертельной опасности они не представляли. Пока рот за рамой не способен проглотить добычу, мрамор ничего сделает. Драгоценная маска также не должна быть разбита. Вполне возможно, это может привести и к смерти того, кому она предназначена. Но ничего, что принадлежит герцогу, не пожелает пойти против его воли. Если маска не должна быть разбита, не самые умные статуи уж точно не решатся быть тем, обо что она разбилась. Но освободить вторую ногу они не успевают. Будто мираж, смертельная ловушка исчезает в тени. Мраморные силки вновь превращаются в неподвижные человеческие фигуры, а картина и вовсе пропадает. Даже разбитый, почти превращённый в щепки, стол возвращается на своё законное место. Словно произошедшее действительно было лишь абсурдным видением, подошедшим к своему концу в тот же час, как в коридоре раздался хриплый голос: — Прошу прощения, что прерываю ваши развлечения. Однако вынужден напомнить, господа, празднество уже начинается. Закрытый спинами Чун Юня и виконта Скарамучча успевает кое-как нацепить маску на лицо. После подтверждения того факта, насколько она важна, делать это хочется даже меньше. Но это правило. Как бы жутко и мерзко не было ощущение волшебным образом уходящей усталости и зарождающейся радости, стоило маске сесть как следует, он не может ослушаться. Если хочет жить, по крайней мере. Повезло уже, что дворецкий не заметил, что изначально маски на нём не было. А если и заметил, то закрыл на это глаза. Мужчина оглядывает их всех, вежливо кланяется и произносит звучащее словно потрескивающая запись «позвольте мне проводить вас». Разворачивается и неспешно ведет гостей в уже знакомом направлении. И гости, как положено, следуют за ним. В этот раз компания из четверых направляется на маскарад. Все, как один, в прячущей настоящее лицо красивой маске. Пожалуй, будь на них помимо масок ещё и подходящие наряды, компания эта выглядела бы несколько жутко. Было в них, потерших свои лица под пугающими обёртками, нечто нечеловеческое, потустороннее. — Спасибо, — говорит весьма человечно, вопреки вызванному маской образу, виконт. Маска его очень светлого мятного цвета. Белые узоры, покрывающие её подобно паутине, не слишком легко разобрать. Но, присмотревшись, в загадочных завитках Скарамучча видит ветряки. — Не за что, — качает головой Чун Юнь, заставляя хаотично размещённую ткань танцевать. Присоединившийся к ним только что спасённый парень, кажется, находит это забавным. Он издаёт приглушенный смешок. А затем оборачивается поочерёдно взглянуть на них с Кадзухой, идущих на шаг позади, и наконец спрашивает: — А как вас звать то? Титулы это, конечно, здорово, но официоз не по мне. — Меня зовут Аки, это Ян, а парня, что пытался сломать маску, зовут Араши, — неспешно отвечает ему Кадзуха. Он любезно указывает на каждого представляемого рукой, и всё же на последнем решает без какой-либо надобности добавить несколько лишних слов. И пусть с каждым шагом нисколько не прельщающий перспективами маскарад становится всё ближе, а маска на лице продолжает напрягать его до чесотки, от смешливых ноток в его голосе становится чуточку спокойнее. Словно на несколько минут можно выдохнуть. Словно совсем чуточку, но можно ослабить бдительность. Скарамучча закатывает глаза. Будто он стал бы заниматься чем-то подобным, не будь он окружен дурным влиянием в момент слабости. Виконт, впрочем, находит и это забавным. — Ну, рад знакомству, Аки, Ян и Араши, — смеётся он, радуясь неведомо чему. А затем легко протягивает руку для рукопожатия: — Можете звать меня Венти.