За Дверью

Под звёздным куполом лучшее своё выступление давал оркестр, состоящий из разных механических конечностей. Женщины и мужчины в длинных платьях и золотом расшитых костюмах кружились в танце. Огромный зал, ещё утром предназначенный лишь для тринадцати человек, был взаправду забит гостями. Длинный стол и массивные мраморные стулья, которые невозможно было сдвинуть, исчезли. Только предназначенный хозяину дома стул остался стоять на месте. Молодой человек в белоснежной маске без единого узора расслабленно восседал на нём. Окруженный весёлым смехом, шелестом юбок и разговорами полушёпотом, теряющимися в музыке, он молча наблюдал. С бокалом красного вина в руке, которое не мог вкусить, и улыбкой, скрытой за маской, которую не собирался снимать. Необъяснимо, с первого же взгляда всё это становилось очевидней некуда. Герцог наслаждался торжеством. Это был настоящий бал-маскарад. Такой, каким и должен быть. Элегантный, роскошный, великолепный. Словно они попали на страницы сказочной истории и фантазии, нежно лелеянные бесчисленными мечтателями, очарованными идеями о королях, принцессах и красивых торжествах, стали реальностью. Или так оно ощущалось. В дополнение к нарядам всех возможных цветов, подобно своим дорогим украшениям, все присутствующие носили маски. Совершенно одинаковые и неоспоримо разнящиеся одна от другой одновременно. Казалось, будто лица их были стёрты. Или же маски и были их лицами. Как следует присмотревшись к ближайшей паре, Скарамучча заметил металлические пластинки в изгибе женской шеи и несколько методично крутящихся шестерёнок на мужском запястье. Зал был полон гостей. Но живых людей в особняке не прибавилось. — У меня мурашки по коже, — шёпотом признался Чун Юнь. Скарамучча мог его понять. Было ли дело в музыке или фальшивых гостях с отвратительными масками на месте лиц, может в неподвижно наблюдающем за всеми ними герцоге, так ни разу и не моргнувшем. Однако на безупречной вечеринке было до ужаса неуютно. — Ну, нас как минимум лишили ужина. Даже хозяин не может нормально выпить, что за отстойная вечеринка, — Венти пожал плечами. Говорил он так, будто именно это было пугающей частью. Скарамучча не мог сказать насколько он был серьезен и уже хотел поскорее от него избавиться. Он фыркает. Но не успевает ничего сказать. Высокий смех раздаётся прямо над ухом. — О, а вот и вы! Холодный металл, облачённый в тонкую ткань перчаток, сжимается на его плече. Высокая женщина в пышном бордовом платье с убранными в высокую причёску волосами цвета пшеницы не может улыбнуться. Чёрная маска её украшена искусственными розами там, где должны были быть прорези для глаз. И всё же когда раздаётся её голос, Скарамучча знает, что она улыбается. И смотрит прямо на него. Сбросить руку с плеча хочется до безобразия, но дыхание спирает. Часть его боится, что он не сумеет. — У меня есть жена, — заставляет его бездумно выдать другая часть, несколько паникующая от переизбытка подозрительного и неуютного. Он слышит как крякает от смеха Венти. И избавиться от него хочется гораздо больше. Лучше бы не спасали. — О, я знаю, — говорит женщина и смеётся. Смех её звучит, будто заевшая пластинка. Высоко, фальшиво и вызывающе желание заткнуть уши. Но гостья разжимает и убирает руку, чтобы воспитанно прикрыть рот, которого не имеет. Скарамучча отступает назад, едва не оттоптав при этом Кадзухе ноги. Тот очень догадливо подвигается сам, попутно извиняясь перед зашипевшим Чун Юнем. Отсмеявшись, женщина склоняет голову на бок: — Вы такой шутник. Разве могу я не знать? Маркиза посещает мои чаепития по меньшей мере раз в месяц. Или же вы так пытаетесь притвориться, что не обещали мне танец в прошлый раз? Какие дурные, однако, у вас манеры. Она шутит. Ведёт себя совсем как настоящий человек, вызывая тем лишь ком из тошноты поперёк горла. Скарамучча не желает иметь с ней никаких дел. Он мог бы схватить Кадзуху, выставить перед ней и сказать «у меня есть любовник». Продемонстрировать насколько у него дурные манеры. Показать насколько ненужная её компания. Но это не пойдёт никому на пользу. — Я не танцую, — произносит он вместо этого. Чётко и громко. Скрестив руки на груди, лишь подчёркивая посыл. Почти грубо. Будь дама перед ним нормальной аристократкой, она бы оскорбилась. Будь он настоящим маркизом, и его репутация потерпела бы сильный удар. Но у него нет ни малейших намерений играть свою роль подобающим образом. А женщина вновь высоко смеется. Алые розы, покрывающие всю верхнюю половину её лица, легко подрагивают. — О, дорогой маркиз, это же невозможно, — говорит она сквозь смех. И Скарамучча ненавидит как по-настоящему это звучит. В движениях её не проглядывается и толики механического. То, насколько она похожа на человека, делает каждое нарочито весело произнесённое слово даже более жутким: — На первом балу Виктории танцуют все. Она не врёт. Другие игроки, все до единого, затесались в ряды грациозно вальсирующих (возможно? он не различает бальные танцы) пар. Большинство из них выбрали себе в партнёры других игроков. Ли Бэнь и женщина с косой, его условная жена, неловко переминаются с ноги на ногу в попытках повторить движения. Кандакия уверенно ведёт Рэйзора, который явно топчется по её ногам, будто подобное было в порядке вещей. Айлин и баронесса с пирсингами кружатся в своём собственном танце в углу. Двое других составляют компанию механическим леди, прекрасно слившись с обстановкой. Не танцует только герцог. И несколько щебечущих рядом с них гостей. Ни у кого из них нет глаз, никто из них не повёрнут в их сторону, но Скарамучча чувствует взгляды. Горячие и цепкие, впившиеся в ожидании. Были ли они обращены на их группу в тот же момент, как они оказались в помещении? Был ли он тем, кто запоздало это заметил? Женщина в красном платье смотрит на него с тем же липким ожиданием, склонив голову на бок. Слишком сильно, словно птица. Руки зудят. Он знает. На бале-маскараде должны танцевать все. Венти пихает его локтём в бок. Скарамучча переводит на него тяжелый недовольный взгляд, окончательно уверовав, что не стоит больше спасать незнакомцев. Виконт в зелёных одеждах и маске мятного цвета подмигивает ему. И показательно шагает к переговаривающейся группе аристократов. Вежливо приветствует герцога и кланяется, протянув руку, словно порядочный джентльмен: — О, очаровательная мадмуазель, не разделите со мной танец? Миниатюрная девушка в пышном розовом платье, похожем на какой-то десерт, и маленькой шляпке с тонкой сеткой, спадающей на лицо, робко прижимает руки к груди. Скарамучча не слышит, но отчего-то уверен, что она польщённо и противно хихикает. Совершенно пустая маска покрыта белоснежной сеточкой. Девушка вкладывает маленькую ручку в протянутую виконтом ладонь. И Венти уводит её в сторону. Прежде, чем в зале становится на одну танцующую пару больше, он бросает на них лукавый взгляд. Очень красноречивый лукавый взгляд. «Долго ещё вы будете стоять как истуканы, испугавшись каких-то танцев до дрожи в коленках?», — он говорит примерно нечто подобное. — Должны ли мы тоже… — неловко спрашивает Чун Юнь у Кадзухи. — Наверное? — отвечает тот. И, правда, Скарамучча предпочёл бы, чтобы они не шептались у него за спиной. Особенно, когда перед ним выжидающе стоит эта женщина. Перспектива определённо не такая уж и страшная. Нет ни крови, ни кишок, ни боли. С другими игроками ничего не случилось. Простенькое взаимодействие с неигровым персонажем не было чем-то особенным. Но он не хочет. Не хочет подходить ближе, не хочет прикасаться, не хочет смотреть или слушать. Это неразумно. И всё же отчего-то эти безликие люди, до конца людьми не являющиеся, вызывали у него глубинный страх. Это был не тот вязкий ужас, что приносили с собой чудовища, и не холодящая кровь жуть, вызванная мрачным и жестоким окружением. Это отталкивающий дискомфорт, грызущий изнутри живота. Страх ел, и ел, и ел. Медленно, почти осторожно, пожирал внутренности кривыми неострыми зубами. Скарамучча пытается плотно сжать губы, но не преуспевает. Кажется, будто у него попросту нет губ. Нет носа, нет бровей, нет щёк. Нет лица. Скарамучча делает глубокий вдох. Это просто маска. Он не должен забывать о маске. Он чувствует острое желание коснуться пальцами. Убедиться, что она всё ещё там. Что ему только показалось. Что его лицо никуда не исчезло. Но он этого не делает. Смотрит на женщину, неестественно застывшую в ожидании ответа, почти обвинительно. С каких пор он стал таким нервным? Позорище. Скарамучча с силой кусает губы. Чувствует слабую боль от укуса и вкус крови во рту. Это не успокаивает, но помогает. По крайней мере, он ещё способен это сделать. Скарамучча выжидающе смотрит на женщину в ответ. Она остаётся неподвижна. Так они и стоят, секунды перетекают в минуту. Другую. Время идёт, и лишь фантомные взгляды становятся ощутимее. Горячее. Чун Юнь прокашливается. Наверное, стоит перестать упрямиться. Но он не может себя заставить. Мерзкое чувство, завзято пожирающее его внутренности, впивается в грудную клетку. Действительно, позорище. Женщина вдруг резко выпрямляется и противно смеётся, будто до неё запоздало доходит заданная команда. Впервые с момента начала разговора она столь похожа на лишь подобную человеку машину. — Ах, дорогой маркиз, о чём мы говорили? Кажется, я слишком поддалась атмосфере и потеряла нить разговора, прошу прощения, — произносит она голосом сладким, будто мёд. Скарамучче очень хочется просто уже прямо послать её нахуй. — О том, как герцог весь день грезил о танце с вами, — звучит голос за спиной и Скарамучча оборачивается. Чун Юнь смотрит на Кадзуху широко распахнутыми глазами. Уж от кого он точно не ждал подлянки. Кадзуха совсем не выглядит виноватым, смотря на него в ответ. — Это так? — заинтересованно спрашивает дама. Чун Юнь нервно сглатывает, но, кажется, убеждённый в правильности такого развития событий путём переглядываний, кивает: — Д-да, конечно… Аристократка тратит на размышления лишь мгновение. Весьма уверенно она берёт нового кавалера за руку. — В таком случае почту за честь, — говорит радостно и наконец-то уходит, уводя за собой их клиента. Весьма очевидно, кто в этой паре будет вести. И всё кажется такой глупой мелочью, какой её пытался показать Венти. Теперь взгляды сосредоточенны только на них с Кадзухой. Они всё такие же тяжелые и выжидающие, Скарамучча чувствует. Но в тот момент ему неизбежно становится легче дышать. Разъедающий страх становится тише с каждым отдаляющим его от женщины в маске с розами шагом. — Всё в порядке? — тихо спрашивает Кадзуха. Было бы странно, не обрати он внимания на подобную реакцию. Но он не вызвался просто его заменить. Остался рядом. И мысль эта согревает, будто кружка горячего чая в морозный зимний вечер. Скарамучча кивает. Необъяснимый страх не исчез, не должен был, но ему стало лучше. Кадзуха отшучивается в попытке разбавить излишнее напряжение: — Ты такой популярный в последнее время. О, ещё бы. Скоро поспеет новая партия недо-людей-пере-роботов. Он ненавидел неизбежность, которой пропитано было всё происходящее за этой Дверью. Они должны получить свой титул, должны выпить вино, должны надеть маску, должны танцевать. Должны следовать созданному желаниями герцога сценарию. И должны с этим смириться, принимая все глупые условности. Если хотят выжить. Потому детское упрямство его и было таким глупым. Скарамучча сам не мог понять, что на него нашло. Знал же, что рано или поздно придётся играть по правилам. Они молчат. Скарамучча пялится на давно замершие фигуры в ответ. Подготавливает себя мысленно к неизбежности. Даже если не хочется, кажется, придётся подойти к ним и пригласить на танец. Кто знает, что будет, если они будут игнорировать установленное правило слишком долго. Он слышит как Кадзуха переминается с ноги на ногу. Ну вот, уж этот парень точно не видит никаких проблем. То, что он всё ещё топчется рядом, мило, но заставляет чувствовать себя идиотом. Да что такое. Скарамучча выдыхает сквозь зубы едва слышимое «ладно» ровно перед тем как Кадзуха произносит: — Так… Не хочешь потанцевать? Он смотрит на протянутую ладонь. Медленно моргает. Он идиот. Который даже не подумал о подобном варианте. — Я не танцую, — говорит опять, лишь чтобы тут же прикусить язык. — Оу. — В смысле, я не умею. — Я тоже, — пожимает Кадзуха плечами. И Скарамучча уже знает, что это будет чертовски смущающий и нелепый танец. Он не имеет ни малейшего понятия, что делать. Но сжимает чужую руку в своей. Как он и думал, это неловко. Никто из них ничего не смыслил в бальных танцах. И партнёра, способного вести, ни у одного из них не было. В этом плане Чун Юню даже повезло. Но они пытаются. Не сумев до конца разобраться какую руку, куда и кому нужно девать, даже не пытаются повторить правильную позу. Скарамучча цепляется правой рукой за ткань чужого свитера, левая рука Кадзухи лежит на его плече. Пальцы на другой руке осторожно переплетены. Даже со своими скудными знаниями Скарамучча может сказать, что это неправильно. Пары рядом держатся за руку по-другому. Но он не пытается что-либо исправить. Знает, что его хватка слишком сильная. Что сжимает чужую тёплую руку так, будто отпустить её может стоить целой жизни. Но Кадзуха не жалуется. Разобраться с шагами даже труднее, чем с руками. Вместо того, чтобы вникать в правильную очередность они сходятся на примерной схеме. Шаг вправо, шаг вперёд (для Скарамуччи, и назад для Кадзухи), шаг влево, шаг назад (и, аналогично, вперёд), повторять пока не столкнутся с кем-то. Сталкиваются они, на удивление, только с бароном-мудаком и его партнёршей, так что схема остаётся нетронутой. Скарамучча даже намеренно лишний раз наступает ему на ногу. Просто потому что он ему не нравится. Кадзуха посмеивается над этим совсем тихо. Но они так близко, что расслышать не составляет труда. Скарамучча не уверен должны ли они быть так близко. Но он не против. Совсем, совсем не против. Он не возражал бы быть ещё ближе. Уткнуться носом в растрёпанные волосы, услышать мерное сердцебиение и ощутить успокаивающее тепло. Забыть обо всём. Отчасти он даже рад, что лицо его скрыто жуткой маской. Но части этой недостаточно, чтобы стереть колоссальную неприязнь. Даже в момент, когда граничащая с панической нервозность спадет, он не может избавиться от мыслей. Не может забыть охватившую его радость в тот момент, когда треклятая маска оказалась у него на лице. Переполняющую энергию. Секундную неспособность пошевелить губами. Принадлежали ли все испытываемые им чувства ему? Что могла незаметно внедрить в его голову чёрная маска? Начал ли он уже сливаться с ней? А может, он всё это просто выдумал? Чему вообще он мог верить? Неопределённость разрывала на части. — … что насчёт тебя? В отсутствии прожигающих взглядов, пропавших стоило им затеряться среди других гостей, было легко говорить. В полном музыкой и голосами зале, где каждый увлечён собой, никто не расслышит очередной тихий разговор. Он не мог довериться этому миру, не мог полностью довериться собственной голове. Но рука, им сжатая, была ему знакома. Среди туманной неопределённости Скарамучча всё ещё мог рассчитывать на самое настоящее, из того, что знал. Кадзуха качает головой, внимательно выслушав его опасения. — Я не чувствовал ничего подобного, — признается он: — Но думаю, воздействие масок просто довольно… Индивидуально. Я не задумывался об этом, пока ты не сказал, но я был таким беспечным. Знаешь, когда мы помогали Венти, я будто не чувствовал серьезности происходящего. Чувство срочности и страх в тот момент будто притупились. Меня могло поймать в любой момент, я должен был быть осторожен, но тогда я не думал об этом. Я думал: что мне бросить следующим? И сейчас это кажется таким странным. Смертельно опасная ситуация ощущалась… легко. Будто игра. Понимаешь? Скарамучча кивает. Он понял. И это заставляет его чертыхаться про себя. Проклятые маски действительно играли с сознанием. И нельзя было предугадать как именно. Хуже всего, от маски нельзя было избавиться. — Думаешь, это будет становиться хуже? Пока мы все не сойдём с ума? Пока… — Не знаю, — Кадзуха отвечает прежде, чем он озвучит худшие свои предположения, — Но это похоже на наваждение. Когда о нём знаешь, противостоять ему становится легче. Если бы. Скарамучча одаривает его скептическим взглядом. Легко говорить, когда не нужно разбираться в том, какие из твоих мыслей и чувств на самом деле твои. Когда тебя не душит паника. — Хэй, — мягко говорит Кадзуха ему на ухо, чуть сжимая руку на плече, — За Дверью не бывает тупиков, помнишь? Мы можем с этим справиться. Мы знаем, где искать. Нет, не знают. Но он обнадеживающе улыбается, Скарамучча видит по глазам. Утешение слабовато, но работает. Хотя, возможно, работает отвлекающая близость. В кажущийся совершенно случайным момент музыка затихает и вся зала замирает. Игроки теряются посреди танца, спотыкаются. Ли Бэнь налетает на соседнюю пару, но даже под его весом очередная гостья не пошатывается. Где-то сбоку из стальной хватки пытается выбраться, крича, надоедливый барон. И, кажется, будто других звуков не существует. До тех пор, пока герцог, восседающий на излюбленном троне, не поднимает над головой бокал. Тогда неподвижно застывшие в самых разных позах люди, словно один единый механизм, выпрямляются. Единым звуком отовсюду стучат каблуки. Герцог не произносит ни слова. Гости нога в ногу делают шаг вперёд. Ещё один. Медленно. Будто волна, подхватывают растерянных игроков за собой. — Ч-что происходит? Стоп, стоп, — звучит откуда-то голос барона Оттавиано. Должно быть, механические партнёры так и не разжали рук, утаскивая компаньонов за собой. Возможно, сейчас Скарамучче нужно было бы побеспокоиться за своего клиента. Но и их сжимает толпа. Это похоже на один тесный круг из тел. Герцог в центре этого круга наклоняет бокал. Красная жидкость льется на пол. И вновь звучит музыка. Все, как один, гости жутко покачиваются в ритм. И поют. Скарамучча не может разобрать слов. Возможно, поддельные люди не слишком хорошие певцы. Может, ему неизвестен язык. Но среди всего множества хаотичных слогов, разбросанных между нотами, словно древнее заклинание, он слышит только одно. Виктория. Виктория. Вечная Виктория. Виктория. Виктория. Прекрасная Виктория. Скарамучча чувствует, как что-то холодное капает ему за шиворот. Морщится. Чувствует, как что-то стекает по руке. Смотрит запоздало на слабый красный след, и поднимает голову. Драгоценные камни сверкают на потолке, словно звёзды. Золото и мрамор пропитаны красной жидкостью, как мокрая тряпка. И кровавые капли падают, будто дождь. Их становится всё больше и больше с каждой секундой. Оставляя свои отпечатки на каждом из них. Кто-то из девушек напугано кричит. Гости же вновь берутся танцевать. Разомкнув круг, счастливо кружатся в элегантном танце. Красные подтёки покрывают пышные бальные платья и дорогие камзолы. Собранные в сложные причёски волосы и до блеска натёртые туфли. Маски, на которых места нет для глаз. Скарамучча большим пальцем стирает одну большую кляксу, оставшуюся на золотом крыле. Кадзуха прослеживает это бессмысленное движение мрачным взглядом. Скарамучча знает, что и сам уже покрыт кровью. Разумеется, самой настоящей. Никаких сомнений не остаётся, когда он растирает липкую кляксу между пальцами. Это знакомо. Хор голосов всё продолжает петь. И всё так же не различает более двух слов. Виктория. Виктория. Выбирай, Виктория. Часть его хочет сказать, что он был прав. Часть его борется с тошнотой от ощущения ползущих по спине капель. Самая дурная часть кричит облегчённо «наконец-то». А вот и она, знакомая херня.

***

— И какой у нас план? — улыбается Венти. Скарамучча смотрит на него почти с тем же отвращением, что и на последствия вчерашнего кровавого дождя. Повезло, что к каждым покоям полагалась порядочная ванная комната. В этот раз обойтись умывальниками не получилось бы. — Какой у «нас» план? — переспрашивает он. — Ну да, я это и сказал. — Нет у «нас» никакого плана. — Тогда надо его придумать! — Венти будто не слышит в отчётливо подчёркнутых словах никакого намёка. Он полон энтузиазма, самостоятельно пригласив себя в команду. Посмеивается беззаботно и болтает без умолку о бессмысленных вещах. Скарамучча вздыхает обречённо, занимая своё место за столом. Нелепые «планы» не становятся ничем большим, чем фоновым шумом. Никто не умер. После бала-маскарада все портреты в поместье начали плакать кровью, а в спальне каждого гостя по прибытии ждал сменный наряд на замену испачканному. Но ничего более. Все до единого игроки переоделись, не горя желанием расхаживать в безнадёжно испорченной одежде с засохшей кровавой корочкой, и начали внешне соответствовать своим ролям. Скарамучча не мог перестать дергать за тяжелые изумрудные запонки на рукавах, пусть и не сыскал в паре пафосных тряпок подвоха. — … лучшее вино. Я ждал возможности его попробовать ещё с несостоявшегося ужина. Кстати, не ешьте хлеб. Удачи с планом, ребята, свидимся! Венти, самостоятельно вписавший себя в команду, имеет наглость подмигнуть и легко помахать им рукой прежде, чем пройти мимо. Компании парней, с которыми только что оживлённо болтал, он предпочитает старое место подле хозяина поместья. Чун Юнь, поразительно внимательно всё слушавший, смотрит ему вслед недоумённо. Скарамучча советует ему забить, недовольно разглядывая содержимое битком набитого стола. Набитого одними лишь десертами. Другие гости не разделали его разочарования завтраком. Напротив, всё сборище баронов будто решило посоревноваться в том, кто попробует больше предоставленных им изысканных сладостей. Если бы ему не приходилось буравить взглядом яблочную шарлотку со взбитыми сливками прямо под собственным носом, Скарамучча не обратил бы особого внимания на столь хаотично брошенную фразу. Не есть хлеба значило не есть мучного. Наиболее привлекательной в этом царстве сахара определённо была выпечка. Голодать из-за мимоходом сказанного малознакомым игроком было бы глупо, но смена меню не пришлась ему по вкусу и резона игнорировать редкие советы пока не было. От сложной дилеммы — есть или не есть — его уводит появившаяся рядом с шарлоткой миска. — Лимонную дольку? — предлагает Кадзуха. Он садится за стол последним, позаботившись о том, чтобы найти и принести своим товарищам несколько десертов. Скарамучча хмыкает. Это излишне. Они с Чун Юнем вполне способны самостоятельно дотянуться до чего-то, в чем теста нет, коли его заботят не такие уж и надёжные советы Венти. Но уголки губ неизбежно ползут вверх. Густой мёд, растекающийся во рту и пачкающий губы, напоминает о Сариных противных леденцах. О пропахшем ими мягким диване и смешном красном носе. О странном комфорте. О тепле и пальцах в его волосах. Если бы он был лучше во всех этих делах с чувствами, в тот вечер он мог бы наклониться вперёд. Узнать каковы на вкус те леденцы, смешанные с лекарствами и горячим чаем. Лимонная горечь приятно перебивает приторную сладость мёда. Скарамучча не морщится, когда герцог как ни в чём не бывало произносит очередной тост. Сделанный им глоток вина так мал, что едва ощущается. За время завтрака он съедает все лимонные дольки в меду. Весь день они втроем проводят в поисках портретов. Бесконечные изображения молодых и красивых мужчин и женщин продолжают лить слёзы. Красные подтёки быстро пересекают пределы картинных рам, оставляя грязные следы на стенах. Капля за каплей, слёзы медленно льются, образовывая небольшие лужи на полу. Прислуга не пытается их убрать. Горничные проходят мимо, слепые до кровавых слёз давно почивших господ. Грязь эта нередко мешает как следует рассмотреть изображенное на портрете лицо. Чун Юнь так часто стирает красные дорожки, что красными к моменту посещения библиотеки становятся рукава его сюртука. Кандакия не критикует их несуществующие успехи в поисках Беатриче. В платье, похожем на пышную слойку из синего шифона, она выглядит почти меланхолично, когда в раздумьях постукивает пальцами по столу. Рэйзор рядом с ней нацепил жабо на пояс, явно не разобравшись как носить свои новые одежды, и всё продолжал перебирать книги. Пока он достаёт, рассматривает и ставит обратно пыльные тома, они говорят о бале. И с каждым произнесённым словом Скарамучча уверяется в паршивости ситуации с масками. Потому что Кандакия спросила о том, как маски влияли на них, первой. Она казалась настолько же обеспокоенной, насколько себя чувствовал Скарамучча. Маска Кандакии, пожалуй, была худшей из всех. И в тот же час самой полезной. Тёмная синяя маска, запечатлевшая на себе великолепное звёздное небо, единственная среди масок игроков не имела двух прорезей для глаз. Круглый диск луны сверкал на том месте, где должен был быть её правый глаз. Среди живых она была ближе всех к безликим машинам. И в голове её всё время слышалось невнятное эхо. Голоса обрели форму в тот момент, когда герцог поднял бокал. Они обрушились оглушительной волной. Она не успела осознать когда сделала шаг вперёд. Когда потащила Рэйзора за собой. Лишь когда слова почти сорвались с её губ, Кандакия поняла, что делает. Голоса в её голове звучали в унисон с окружившим их жутким хором. Её собственные мысли едва слышались в этой какофонии. Но она не была легкой жертвой. Маска её не поглотила. Стоило прийти в себя, и она поняла. Что пряталось за словами, не имеющими ни перевода, ни объяснения. Что от маски действительно невозможно избавиться. И что она таким темпом потеряет себя среди голосов и непременно сойдёт с ума, если поиски слишком затянутся. — Поэтому… Не поможете мне провести эксперимент? — женщина усмехается слишком уверенно для человека, вытянувшего худший жребий, — Я хочу узнать, что произойдёт, если поменяться масками. И возможно ли это вообще. Скарамучча бросает беглый взгляд на Рэйзора, которого было бы вполне достаточно для подобного эксперимента. Им уж она явно доверяла меньше, чем своему напарнику. И всё же женщина предпочла поставить на это сотрудничество, едва ли доказавшее свою надёжность. Скарамучча ещё раз переводит взгляд с её лица на послушно перебирающего книги паренька и слабо ухмыляется. «Вот оно что», — хмыкает он про себя. Не только они с Кадзухой тут были на работе. Кандакия дает им день на раздумья. Её щедрость — звонкий отголосок самоуверенности. Они согласятся, и ей это известно. Слишком уж заинтересованы в информации. Нисколько не удивительно, но они даже не обсуждают возможность отказа. Стоит только вернуться в комнату, и они спорят о том, кому стоит обменяться маской. Вернее, спорят Чун Юнь с Кадзухой. Первый, вызывающийся добровольцем от желания что-то предпринять, и второй, совестливо отказывающийся позволять клиенту брать на себя роль подопытного. Скарамучча молча выслушивает это крайне вежливое состязание по аргументации и смотрит на них, как на идиотов. Они вполне способны спихнуть подобное дело на Венти. Если уж они рисковали собой ради его спасения, а он сам и так считал себя частью команды. Вариант легок и логичен. Вопрос сводился к доверию. А Скарамучча не был из тех, кто мог похвастаться особо большим количеством оного. В отличии от двух идиотов в его команде, он не мог позволить себе разбрасываться столь ограниченным ресурсом. Не было никаких гарантий, что новый знакомый не утаит полезные сведения, обратись эксперимент успехом. В его глазах Венти был очень себе на уме. Будто подслушав его мысли, в дверном проеме после короткого стука появляется голова. Две короткие косички покачиваются в воздухе. — Уф, наконец-то нашел, — говорит их владелец довольно, прежде чем пригласить себя войти и расслабленно завалиться на кровать рядом со Скарамуччей, — Так что там с нашим планом? — Для начала, почему бы тебе не поделиться чем ты занимался, — после долгой паузы следует хмурый ответ. Венти, исчезнувший из поля зрения после завтрака и теперь возвратившийся как ни в чём не бывало, пожимает плечами: — Да так, сплошная рутина. Играл в догонялки с господином дворецким, вламывался на частную собственность и совершенствовал свои навыки сомелье, — шутка не вызывает у аудитории особой реакции, кроме скептицизма на и без того недовольном лице. Венти быстро ориентируется и сбавляет градус несерьезности, легко выдавая дельный ответ: — Пробирался в погреб. — И как? — интересуется Кадзуха. — Неплохо. Немного грязновато, но коллекция у герцога что надо. Винный погреб такой большой, что, наверное, может считаться полноценным этажом. Со всеми арками, поворотами, дверьми и комнатами. Таким количеством вина можно заполнить реку и, клянусь, на вкус всё ещё будет чертовски хорошо. О, какие сокровища я там только не нашёл. Скарамучча сдерживается от того, чтобы закатить глаза, исключительно из-за последующих слов. — Но, верите или нет, вино, которое подают нам, герцог ценит больше всех тех сокровищ. Из всех комнат в погребе я не смог попасть только в одну. Ту самую, в которую дворецкий относил недопитое за завтраком вино. Она заперта, будто сейф. И, кажется, только у хозяина поместья и его доверенного дворецкого есть к этому сейфу код. Забавно, да? Неисчезающая улыбка на его лице уже не выглядит такой раздражающе беззаботной, как несколько минут назад. Скарамучча смотрит на своих компаньонов и взгляд его задерживается на красных глазах. Переглядывания не затягиваются. Но уже не впервые в немом разговоре он слышит собственное решение. Выдыхает. — А почему нельзя есть хлеб? — Если, чисто гипотетически, я скажу, что так говорилось в подсказке, вы поверите мне на слово? Или попытаетесь чисто гипотетическую подсказку отобрать и проверить? — Чисто гипотетически, мне похуй. Венти смеется. Спустя несколько минут вчетвером они всё же собирают из клочков пресловутый план действий. Признаться, слово «план» слишком громкое, но произносить его до комичного легко. Будто хоть что-то было под контролем. Будто Скарамучча не чувствовал себя слепым щенком, в потёмках бросающимся на стены. Легкость, подобно другим эмоциям, обманчива и быстротечна. Время бежит бесконтрольно и неизбежно приходит момент, когда им вновь приходится облачиться в маски. Один мимолётный взгляд в зеркало и в груди сжимается от пронзительного холода, а в животе что-то шевелится, подбираясь к горлу. Чувство похоже на тошноту. Только, кажется, будто вывернуть может не содержимым желудка, а металлическими опилками и заледенелым дыханием. Маркиз в зеркале не отличим от других гостей, прибывших на бал. Чёрные волосы, чёрная маска и расшитый серебром чёрный костюм. Он подобен принарядившейся в пустую роскошь, словно подражая красивым образам из картин, тени. Жуткой в своей похожести человеку. Только глаза в прорезях маски, полные отвращения, напоминают о том, что он действительно человек. Что он не маркиз Зилот. Скарамучча отворачивается, и в мерном дыхании секундная слабость растворяется. Шаг за шагом, он следует за другими по коридору. Все они до жути нечеловечны. Кадзуха похож на мраморную статую, холодную, возвышенную и далёкую. Но Скарамучча знает, что дотянуться до его тёплой руки совсем не трудно. Чун Юнь выглядит, как бесстрастное воплощение снежной ночи, непоколебимо замершей за картинной рамой. Но он подстраивается под темп чужих шагов и участливо кивает головой, крохотными жестами разоблачая чуткую натуру. О Венти и говорить нечего. Любой страшный облик уступает потоку несуразных историй, которыми он морочит голову их клиенту. По прибытию к дверям бальной залы Скарамучча уже не чувствует прежнего волнения или отторжения. Хотя, быть может, это маска играет с ним трюки. Снова наполняет энергией и предвкушением, притупляя всё лишнее. В этот раз стол на месте. Более того, по обе стороны к нему прислонились ещё два идентичных длинных стола. Все они ломятся от еды, пир роскошней всех ими уже виденных вместе взятых. Вместо танцев на вторую ночь гости собираются за трапезой. Аристократы живо болтают, спеша поделиться последними новостями да сплетнями или пуститься в донельзя нудную дискуссию. Элегантно орудуют ножами и вилками, манерно поднимают бокалы. И на глазах у Скарамуччи поднесённый к очередной белой маске кусочек стейка исчезает, а на маске, которой он не успел коснуться, появляется красное пятно. Укус за укусом, блюдо за блюдом. Ужин протекает, как в ни в чём не бывало. Тост за тостом, глоток за глотком. Все маски покрыты красным, новые оттенки накладываются поверх тёмными слоями. Только двенадцать человек неподвижно глядят в свои пустые тарелки. Будто читая все потаённые желания, каждое выставленное рядом блюдо его любимое. Всё, что ему хотелось бы съесть. Свежее, ароматное, восхитительное. Рот наполняется слюной. Достаточно всего кусочка, стоит лишь попробовать — это будет вкуснейшее блюдо в мире. Он голоден. Скарамучча никогда не был так голоден. Голод пожирает, стонет болезненно, раскалывает голову. Но он не может этот голод утолить. — Ну что это за Танталовы муки? — жалуется Венти, с тоской наблюдая за вином в собственном бокале, — Наш дорогой герцог слишком жесток. Он слышит, как рядом от этих слов тяжело сглатывает Кадзуха. Это действительно похоже на изощрённое, жестокое издевательство. До желаемого рукой подать, оно так близко. Но дотянуться невозможно. Всё, что они могут — это смотреть. Пока оркестр на фоне продолжает играть, а механические люди вести беседы. Терпеть дикий голод, подобный наваждению. Скарамучча видит, как дрожат руки у одной из девушек. На светлых перчатках её подруги рядом остаются жирные разводы, когда она подносит кусочек пиццы к маске. Сыра, тягучего и горячего, так много, что он стекает по пальцам. Она наивна. «Трюк не сработает», — не без разочарования думает он. Но на внезапно уменьшившемся кусочке появляется след от укуса, а на серой маске небольшой желтый росчерк. Девушка, казалось, сама не верит в успех своей попытки. Медленно делает ещё один укус, чтобы убедиться. Кусочек пиццы исчезает полностью, на маске её появляется ещё одно пятно. За действом этим внимательно наблюдает не только Скарамучча. Другие игроки не сводят с девушки взгляда, поглощая каждую реакцию. В глазах её сменяют друг друга отражения удивления и радости. Спустя несколько секунд девушка уверенно тянется за ещё одним куском. И постепенно, некоторые наблюдавшие за ней игроки один за другим также торопятся утолить свой нечеловеческий голод. Скарамучча не спешит к ним присоединяться. Вместо облегчения он чувствует странную неприязнь. Отвращение. Запятнанные маски мелькают перед глазами, и внезапно ему хочется опрокинуть столь манящую миску перед собой. Вместо него это, правда, делает Чун Юнь. Взяв миску холодной лапши, он издает странный высокий звук прямо перед тем, как палочки коснутся лапши, и всё падает из вздрогнувших рук. Миска с шумом ударяется о стол, лапша рассыпается. Задетые тарелки подскакивают, расплескивая суп и рассыпая ещё больше еды. Чун Юнь не движется, дрожащие пальцы остаются в той же позиции, что и мгновениями ранее. Скарамучча чувствует, как взгляды всех присутствующих сходятся в одной точке. Кажется, герцог отставляет свой бокал. А затем Кадзуха вскакивает на ноги, и Скарамучча матерится про себя. Единственный во всей набитой людьми зале Кадзуха встает из-за стола посреди трапезы. — Почему бы нам не потанцевать! — поспешно говорит он, хватая Чун Юня за дрожащую руку. Идиот. Постой. Никто не танцует. Что, если это спровоцирует герцога? Не до конца осознанно пальцы тянутся к чужому пиджаку. Кадзуху хочется одёрнуть, оттащить, убрать из-под герцогского взора немедля. Но пальцы его смыкаются в воздухе, не достигнув цели. Чун Юнь сжимает предложенную ему руку так, будто она была спасительной нитью над пропастью. Он кивает, едва вытолкнув из себя нервное «д-да, конечно». Взгляды, направленные на них, не исчезают, но герцог вновь поднимает свой бокал. Смеется. Легко отпускает гостей насладиться танцами вместо трапезы. Говорит в неведомо который раз: «Пусть же веселье не заканчивается». И на масках фальшивых людей появляются новые пятна от выпитого вина. Те игроки, что не решались прикоснуться к еде, неловко следуют заданному двумя весьма паршиво танцующими юношами примеру. То тут, то там слышатся робкие приглашения. И вскоре число танцующих пар увеличивается. Спустя какое-то время Венти наклоняется к нему. — Чисто гипотетически… — Пошли. — Можно для разнообразия и дослушать, конечно, — посмеиваясь, жалуется виконт, уже не носящий зелёных одежд. Под тяжелым скептическим взглядом он только пожимает плечами: — Ну, меня и так устраивает. Второй вечер подряд Скарамучча проводит за танцами. На сей раз не такими неуклюжими, его партнёр в кои-то веки знает бальные танцы. И не такими странно комфортными, его партнёр не Кадзуха. Минимальный физический контакт, отвлекающая пустая болтовня и тягучее ожидание окончания вечера. Это побег. Побег от соблазна и заглушающего мысли голода. И всё же, сбежать от чувств невозможно. Голод становится болезненным, будто желудок сжигает яд. Но они дожидаются конца вечера, не притронувшись к угощениям на столе. Сразу же по возвращении в комнату Чун Юнь спешит присесть. Лицо его бледнее обычного, почти позеленевшее. Но даже без слов ему известно, что он должен объяснить. — Я не знаю, что это было. Влияние моей маски, галлюцинация, что-то ещё, но… Когда я посмотрел в миску, там была не лапша. И потом тоже, стоило только взглянуть, пельмешки, печенье, пицца… Угх, пицца, — Чун Юнь прикрывает рот ладонью, словно сдерживая рвущееся наружу при воспоминании содержимое желудка. Морщится и поднимает голову, смотря на них большими глазами, полными ужаса. Моргает, делает глубокий вдох, качает головой и берёт себя в руки, продолжая твёрдым голосом: — Это человечина. Холодная лапша — это вырванные с кожей вены, печенье — пальцы с засохшей под ногтями грязью, торты — просто сваленные друг на друга кровавые куски мяса. А то, что ела Айлин, было мозгами. Они текли по её пальцам, как… — Можешь не продолжать, — советует ему Кадзуха и, к счастью, Чун Юнь прислушивается. Скарамучча не знает должен ли благодарить тревожность или упрямство за то, что не стал повторять трюк с поглощением еды через маску. Пичкали ли их всё это время человечиной? А что, если чем-то похуже? Насколько они могли доверять своим органам чувств? Настолько же, насколько собственным чувствам? Чему вообще можно было доверять? Отвратительно. Он кусает губы, но не позволяет мрачным мыслям уйти слишком далеко. Вместо этого он переводит выжидающий взгляд на Кадзуху. «Я понял!», — кричали ясные красные глаза посреди бальной залы, ненадолго встретившись с его собственными. Они не могли поговорить тогда, но ответ на незаданный вопрос звучит теперь: — Теперь понятно почему в посказке Венти сказано не есть хлеб… — Чисто гипотетической подсказке, напоминаю. –…Хлеб — плоть его, вино — кровь его. Герцог всегда сидит в центре. И за столом нас было тринадцать… — Да нет, целое сборище. Скарамучча пинает Венти по лодыжке, и тот со сдавленным «ай» всё же перестаёт перебивать. Кадзуха теперь смотрит только на него полным энтузиазма взглядом. Увы, желаемую реакцию этот взгляд не вызывает. Скарамучча только вопросительно поднимает бровь, не понимая к чему он ведёт. — Это же «Тайная вечеря» да Винчи! И знаешь как звали человека, который её заказал? Герцог Сфорца. А я всё думал, что звучит знакомо! — Так, чтобы получить ключ кто-то из нас должен предать герцога? — в непонятках спрашивает Чун Юнь и энтузиазм Кадзухи заметно угасает. Он неловко потирает шею, осознавая мизерность открытия: — Ну, не думаю. Но связь с картиной очевидна и, наверняка, должна что-то значить. Скарамучча согласно кивает прежде, чем заговорить о моменте, заинтересовавшем его побольше картин и истории: — Что произойдет с человеком, который будет пить его кровь и есть его плоть, если говорить о библейском варианте? Хоть что-то плохое? — Нет, конечно. Если говорить о библейском варианте, то им обещана вечная жизнь. Скарамучча криво ухмыляется. Так и знал. Им в свою очередь перед первым глотком вина было обещано «торжество, не имеющее конца». Вещи, что должны что-то значить, совпадения, находки. Слишком мелкие, дабы считаться подсказками. Слишком рассыпчатые, чтобы слепить вместе. Они скапливаются, оседая на руках, словно комья снега. И это утешает. Рано или поздно снега соберётся достаточно, чтобы придать ему форму. Постепенно они отыщут всё необходимое, дабы разгадать загадки этой Двери. Потому что они всё-таки продвигаются вперёд.

***

Вскоре после того, как Венти уходит в комнату Чун Юня (по собственной инициативе, перспектива спать на полу ему приходится по вкусу меньше, чем одному остаться в соседней комнате) они возвращаются на несколько шагов назад и опять спорят из-за предложения Кандакии. Только на сей раз спор звучит как полноценная ссора, а не забавные препирательства. Потому что состав спорящих меняется. Скарамучча вовсе не помалкивает. — … Но это самый логичный вариант, и ты это знаешь. — С чего бы? — С того, что наши критерии выбора это «человек, на которого голоса с наибольшей вероятностью не повлияют» и «человек, который с наибольшей вероятностью не соврёт». Среди нас троих у меня больше всего опыта, я лучше различаю влияние маски и реальность, и, объективно говоря, моя ментальная стабильность довольно высокая… — Многовато на себя берёшь. Мы уже решили, что это сделает Венти. — Но это неправильно. Ему же практически не осталось выбора, если он хочет продолжать сотрудничать с нами. Я могу это сделать, так почему… Вопрос заглушает полетевшая Кадзухе в лицо подушка. Чун Юнь, неловко переводивший взгляд с одного из них на другого на протяжении всего спора, прячется за спинкой одного из сдвинутых вместе кресел. Но это не спасает его от громко топающего Скарамуччи, приближающегося стремительными шагами. — Потому что мы договорились! Венти согласился, обсуждение окончено, тема закрыта. Всё, — резко выплёвывает он не терпящим возражений тоном. Внаглую тянет Чун Юня за шиворот и не менее твердо заявляет: — Сегодня я сплю на диване. Чун Юнь послушно передвигается на кровать, не смея упомянуть, что технически дивана у них не было. Скарамучча в свою очередь упрямо игнорирует все последующие попытки озадаченного Кадзухи поговорить. Потому что заебало. Доброта была прекрасной чертой, но в излишке она постепенно начинала надоедать. Эта паршивая привычка взваливать на себя опасности, будто кому-то что-то должен, уже раздражала. Если пообещал выжить, пора отбросить нелепое самопожертвование. Прекратить подставлять свою шею из-за малознакомых людей. Плевать на «правильное» или «логичное». Не существовало медали за высокую мораль и не было долгов, которые нужно отплатить. Так почему бы не побыть эгоистичным? Почему бы не расставить приоритеты получше? На кой чёрт возвращаться к тому, что уже не представляло собой проблемы? Скарамучча не хочет чувствовать обиду, но невысказанные слова жгут язык. Эта Дверь мотала его нервы так, будто они были клубком ниток в кошачьих лапах. Заставляла сомневаться и искать подвох во всём, уничтожая даже доверие к самому себе. Он застрял в странном подвешенном состоянии, будто в постоянном ожидании бури. И даже когда что-то жуткое наконец происходило, железный крюк в груди не отпускал. Напряжение никогда не уходило полностью. Потому что моменты, в которые он чувствовал себя расслабленно и легко, в итоге настораживали сильней всего. Не в силах всегда сказать когда борется с Дверью, а когда с самим собой, Скарамучча определённо не нуждался в дополнительных волнениях. И пусть это не вина Кадзухи, что он таков, но неужели так трудно для разнообразия занять более пассивную позицию. Не делать ничего глупого и храброго вообще. Не заставлять его сердце сжиматься. Он знает, что несправедлив. Знает, что реагирует слишком остро. И это так глупо. Собственная обида кажется таким ребячеством, что даже стыдно. И всё же так просто на неё не закрыть глаза. Потому что причина его недовольства вполне понимаема. Ненадолго, из чистого упрямства он показательно не желает идти на контакт. В полной неловкости тишине после тихого «спокойной ночи» они укладываются спать. Отнятая у Чун Юня импровизированная кровать мягкая и не такая уж плохая. Только отвратительно холодная. Он жалеет об этом. Время идет, но он не может уснуть. Смотрит в потолок, не смыкая глаз. Потому что, стоит только окунуться во тьму, и он чувствует на себе взгляд. Тяжелый, выжидающий. Кажется, стоит потерять бдительность, и он не жилец. Что-то случится тогда, когда он не будет смотреть. Он чувствует запах крови, продолжающей течь из портрета совсем рядом. И задаётся про себя вопросом. Что на него нашло? Скарамучча взъерошивает волосы, падающие на лоб. Что на них нашло? Разве Кадзуха действительно был таким некомпетентным, чтобы мусолить уже решенные вопросы и рисковать без причины? Разве он сам был таким чувствительным? Было ли это влиянием влюблённости? Стали бы они затевать подобный спор сразу после того, как обнаружили что-то новое о Двери? Было ли это странным? Скарамучча принимает сидячее положение. Продолжать пялиться в потолок нет смысла, как нет сна ни в одном глазу. Он не уверен. Ни в чём толком не уверен. Не знает проясняется голова или напротив, он ведётся на наваждение. Но он поднимается на ноги и неспешно подходит ко стене, которую пересекают две красные линии. Возможно, дело было в том сколько портретов они пересмотрели во время своих поисков, но кровавые слёзы даже стали чем-то относительно привычным. Чун Юнь даже мог спать рядом, не обращая внимания на запах. Скарамучча всё ещё чувствует отвращение, когда пальцы его касаются теплой жидкости. Стирая кровавые дорожки на нарисованных щеках, он впервые как следует смотрит на портрет, всё время пребывающий прямо под носом. Молодая девушка на нём не была той Беатриче, которую они видели на страницах книги. Но под покровом ночи и мыслей о том, насколько неоднозначным и туманным казалось всё в этом мире, его взгляд меняется. Если бы она была моложе. Если изменить цвет глаз и волос. Если бы её лицо было чуточку худее, а скулы острее. Если бы он наложил одно изображение на другое, закрывая глаза на отличия. Девушка на картине вполне могла бы быть другой версией искомой ими Беатриче. Стоило только подумать об этом, и Скарамучча больше не мог развидеть образа уже знакомой женщины, проступившего через чужие черты. На лице её отражалась глубокая тень усталости. Он знает, что это плохая идея. И всё же он перебирается в соседнюю комнату через балкон, как уже единожды делал Чун Юнь. В потёмках это занимает даже больше времени, но привыкшие к темноте глаза находят рыдающий портрет очень быстро. Признаться, Скарамучча чертовски боялся наткнуться на выжидающую в комнате тварь, преподнося себя на блюдечке. Потому он тихо выдыхает от облегчения прежде, чем к портрету подойти. Венти спит. Собственное сердцебиение звучит в ушах, подобно ударам часов. Кровь, которую он стирает ладонями, кажется горячей. На портрете в комнате Чун Юня слёзы льет мужчина. Молодой и красивый, как и каждый запечатлённый за картинной рамой аристократ. У него кудрявые светлые волосы и большие глаза с длинными ресницами, а ещё навеки застывший на лице отпечаток изнеможения. Он не похож на девушку с тёмной косой и острыми скулами. Но чем дольше Скарамучча всматривается, тем отчетливей он видит в мужчине отражение Беатриче. Кусает губы, неловко вытирает окровавленные руки о ткань балдахина над пустой кроватью. Перед тем, как вернуться в комнату, он долго смотрит на чернеющий за окнами розовый сад. — Извини за вчерашнее, — говорит Кадзуха наутро. На лице его вина и недоумение смешались поровну в очаровательном выражении, таком искреннем: — Не понимаю, что на меня нашло так внезапно. Я… — Всё нормально, это мелочь, — останавливает его Скарамучча, совершенно не нуждающийся в объяснениях или извинениях, — И я тоже был хорош, так что давай забудем. Кадзуха смотрит на него изучающе. — Ты спал? Кресла всё-таки были неудобными? Скарамучча качает головой. Ответом на оба вопроса было «нет», но ему не нужно уточнять. Вместо этого он спешит поделиться своей новой теорией прежде, чем придёт время завтрака. На завтрак вновь подают одни десерты, Скарамучча вновь жует найденные Кадзухой лимонные дольки. За столом их вновь собирается тринадцать, никто из игроков не умирает. И вновь они поднимают бокалы с вином после произнесённого герцогом тоста. Весь день их квартет проводит расхаживая от одного портрета к другому. Только в этот раз первым делом они проверяют те, что находятся в гостевых покоях. И целью на сей раз служат не столько поиски Беатриче, сколько внимательное изучение. К вечеру Скарамучча окончательно убеждается, что ночью ему не показалось. Перед вечеринкой они встречаются с Кандакией и Рэйзором. Обмениваются парочкой слов прежде, чем женщина обменяется с Венти масками, и прибывают в зал вместе. Точно также, как и днём ранее, их ждёт роскошный ужин. Гостей, кажется, становится чуть меньше, а предложенные блюда становятся ещё аппетитнее. Убранство стола будто действительно подстраивается в точности с желаниями гостя, ставя перед ним то, что съесть хочется больше всего. Даже через маску Скарамучча чувствует запах, и нечеловеческий голод возвращается с новой силой. Слюна скапливается во рту за считанные мгновения. Уже наученные, они очень быстро уходят танцевать. Венти так спешит убраться из-за стола, что в спешке опрокидывает солонку. Благо, соли просыпается совсем ничего, и никто не обращает на оплошность внимания. Герцог по-прежнему не предпринимает попыток кого-либо за столом удержать. Скарамучча вновь танцует с Кадзухой, а Чун Юню в пару достаётся Венти. Не считая этого изменения, вечер ничем не отличается от предыдущего. Эксперимент оказывается успешен. Обмен масками ни к чему не приводит. Позже Венти рассказывает им, что ничего особо полезного среди голосов не услышал. В конце концов, не было больше никаких жутких песен. Но весь вечер его убеждали в том, что он обязан пить и есть, обязан веселиться, всё ради Виктории. Голоса продолжали повторять это имя раз за разом, так долго и упорно, что он перестал различать содержимое звуков. Будто само имя стало песней. На следующий день никто не умирает. Среди десертов на завтрак становится всё меньше того, в чём нет теста. Скарамучча продолжает запасаться лимонными дольками, потрудившись отыскать сразу две миски. Пока Чун Юнь отвлекает дворецкого, они с Кадзухой и Венти пробираются в подвал. Но вылазка оказывается совершенно неплодотворной. Они только слоняются по тёмным и пыльным коридорам, слушая шутки и разглагольствования Венти о винах. Он нисколько не преувеличивал, когда говорил о сейфе. В закрытую комнату, размещенную в самом центре подземного этажа, попасть действительно невозможно. По крайней мере, без помощи хозяина или дворецкого. На ужин они все обмениваются масками, дабы ослабить накапливающийся эффект. Скарамучче путем жеребьевки достается маска Чун Юня, и он с особым усилием избегает того, чтобы смотреть на становящийся всё более манящим ужин. Он позволяет себе только один взгляд. И содержимое тарелок действительно меняется, будто проступает через дымку. Пир из человечины на вид даже противнее, чем он представлял. Потому что он видит, как подобный человеку механизм обгладывает человеческую ногу. Как лакомятся девушки в милых платьях глазными яблоками, будто конфетами. Как свисают с серебряной вилки спутанные волосы, зацепившиеся за сережку на оторванном ухе. Какая красная стекает кровь с сочных кусков мяса прямо перед ним. И хуже всего то, что зрелище это не избавляет его от голода окончательно. Вечер завершается, проходит ночь, наступает утро. Никто не умирает. Ничего не происходит. Всё повторяется так же, как и прежде. Становится рутиной. Чун Юнь больше не может найти на столе мороженого, которым набивал желудок раньше, и Кадзуха делится с ним пудингом. Скарамучче кажется, что он сам скоро будет на вкус, как лимонные дольки в меду. Портреты продолжают лить слёзы, и на каждое лицо окончательно накладывается один и тот же образ. «Почему же они плачут?», — спрашивает себя Скарамучча. А затем наступает ещё одна вечеринка. За ней приходит новый день. Никто не умирает. Если забыть о голоде и ментальном напряжении, все игроки в полном порядке. Некоторых из них даже энергичней и живей, чем были по прибытию. Будто наконец получили хороший сон и питание, будто отдыхали. Будто наслаждались. Скарамучче они кажутся безнадёжными. Совсем забыли свою цель. В отличии от таких наивных, легко одурманенных новичков, их группа продолжает поиски. Но он не чувствует спешки. Он не чувствует страха. Может быть, в этот раз всё действительно будет в порядке. Может быть, никто и не умрёт. — Скарамучча! — голос Кадзухи звучит приглушенно, будто из-за ограждения. Идиот. Они посреди коридора. Он должен звать его Араши. Скарамучча чувствует, как чужие руки с силой обхватывают его лицо. Это больно. Кажется, будто с него хотят содрать кожу. Хочется оттолкнуть эти руки поскорей. — Что ты де- Полные недовольства слова сбиваются. В один миг у него полностью спирает дыхание, в другой — он уже хватается за чужое плечо в попытке отдышаться. Большими не то от шока, не то от страха глазами смотрит на белую маску у Кадзухи в руках. Перья под его пальцами немного помялись. Блядство. Сегодня была его очередь носить маску Кадзухи. Чун Юнь говорил, что замечать её воздействие очень трудно и Скарамучча посчитал это вызовом. Всё было в порядке весь вечер. Но потом, он забыл её снять. — Блядство, — произносит он уже вслух, отстраняясь. Но Кадзуха осторожно касается его собственного плеча. О, он определённо больше не отдаст никому свою маску. — Ты сейчас ориентируешься в пространстве? — спрашивает он. Скарамучча хмурится, но кивает, — Помнишь где Венти и Чун Юнь? А вот это уже хороший вопрос. Разве они не выходили из залы вместе? Кадзуха кивает, будто только что подтвердил какую-то догадку по одному его выражению лица, и облегчённо улыбается. — Они пошли вперёд, потому что мы были слишком медлительными. Всё нормально, твой разум затуманился только на несколько минут, — говорит он. Скарамучча не разделяет его облегчения. Он ненавидит эту хуйню. Да почему не происходит совершенно ничего? Из-за отсутствия хоть чего-либо даже подсказок толком не найти. Всё, что делает эта Дверь — так это медленно сводит своих пленников с ума. Его будто насильно погружают в сон. Скарамучча раздраженно выдыхает сквозь зубы и бросает уставшее «пошли». Не то чтобы у них был выбор. Однако была то удача или справедливость всё же существовала, а всего несколько минут спустя он окончательно проснулся. На повороте они сталкиваются с раздражающим бароном, к которому Скарамучча был настроен враждебно с первого же дня. Понимая, на кого налетел, он даже жалеет, что не сбил мудака с ног. Тогда можно было бы даже на него наступить. Но, увы, барон только слегка отшатывается. Сперва бранится под нос, а затем поднимает глаза. — Вам глаза нужны для украшения? — выплёвывает он, — Не можете заметить кого-то прямо перед собой? Необъяснимо, внутренний голос шепчет: «что-то не так». И Скарамучча провокационно усмехается: — А, извиняй, один из моих дружков советовал не обращать внимание на мусор. Он способен убрать себя сам. После драки с Венти барон-мудак счёл его личным врагом. Каждый раз, когда они ходили вчетвером, он не мог удержаться и не отпустить колкость о их «дружке». Он был трусливым, но раздражительным. В драку с двумя точно бы не полез, предпочтя сбежать, но несомненно сказал бы парочку ласковых. — Какой отличный совет. Почему бы тебе не прислушаться к нему сразу после того, как приведёшь зрение в порядок? Сейчас же он даже не понял сразу о ком была речь. Скарамучча невольно сжимает кулаки и барон проявляет трусливую сторону своего характера. Бросает «ладно, чёрт с тобой, господин маркиз» и торопится уйти, даже не наградив Кадзуху взглядом. Скарамучча мрачно смотрит ему вслед, пытаясь рассмотреть тень у надоедливого барона под ногами. Но не может. Кто бы не стоял перед ним только что, он больше не был тем человеком, которого он знал. С чего он взял, что никто не умер?