За Дверью

Паника. Оглушающая, удушающая. Она ударила первой, будто тяжелый молот. Когда он сидел за столом, кто соседствовал с ним? Когда покидал бальную залу, кто шагал следом за ним? Мимо кого он проходил в коридоре каждый проклятый день? Кто был живым? Кто был настоящим? Он не мог доверять неигровым персонажам. Он не мог доверять игрокам. Он не мог доверять своим глазам, своим ушам, своим ощущениям. Он не мог доверять собственному разуму. Так было ли хоть что-то, чему он всё ещё мог доверять? Будто металл, раскалённый в жаре рукой кузнеца, его разум постепенно охлаждался. Когда боль достигает определённой отметки, ты перестаешь её чувствовать. Эмоции, слишком долго бушевавшие на пределе, в какой-то момент угасают. Скарамучча помнил, как в отчаянной попытке ухватиться хотя бы за что-то сжимал чужое запястье. И в какой-то момент жар паники сменился холодной рассудительностью. Впервые после попадания за эту Дверь, он был так собран. — Вы замечали, что кто-то ведёт себя странно? Всё, что отличается от нормы, любая мелочь. Собрав в библиотеке всех своих временных союзников, он не медлит. Проверяет на наличие у них теней и с практически параноидальной внимательностью поглощает каждую мелочь, убеждаясь в их человечности. Но перед обнаруженной проблемой ставит сразу же. Кандакия напряженно кусает ноготь на большом пальце. Прокручивает в голове события последних дней. Рэйзор смотрит на неё в ожидании, как послушный пёс. Наконец женщина начинает перечислять: — В основном странно себя вёл как раз наш дружелюбный барон, но, полагаю, его стоит исключить из списка. Следующим на примете будет его товарищ, барон Оттавиано. В последние дни он причастился к распитию вина, хотя в первый день был одним из самых возмущённых нашей с виконтом инициативой. Да и разговаривать со мной стал как-то вежливей. Последнее, сегодня за завтраком госпожа Ин Эр сделала не слишком на неё похожее замечание о «вульгарных» манерах баронессе. — Кто? — Твоя супруга. Так вот как её звали. Он пожимает плечами: — Ладно, проверим. Что-то ещё? Кандакия отрицательно качает головой, не в силах вспомнить, и Скарамучча переводит взгляд на остальных собравшихся. Чун Юнь робко поднимает руку. Получив же слово, он немного мнётся и неловко прокашливается. Будто не до конца уверен в том, стоит ли говорить вовсе. — Вы знаете, что такое синестезия? — спрашивает он, и Скарамучча разделяет неуверенность клиента в том стоило ли ему говорить. К чему это? Он вопросительно поднимает брови, и Чун Юнь спешит объясниться: — Это такой феномен, при котором несколько сенсорных систем связаны. Она может появляться по-разному. К примеру, способность слышать цвета, ощущать звуки на вкус или видеть эмоции. Я — синестетик. И у меня это проявляется как своего рода способность видеть ауры людей. Для меня все живые существа имеют свой цвет. Так вот… Если сравнивать с первым днём, когда мы только собрались, цвета некоторых немного изменились. Стали более блёклыми и тёмными? Не уверен, как объяснить. Но те трое, о которых вы говорили, как раз в числе этих людей. Скарамучча чувствует смесь воодушевления и возмущения. Можно было упомянуть такую важную деталь раньше. Кто знает насколько полезную службу подобная способность могла сослужить в поисках. Что, если они могли бы как-то найти Беатриче, полагаясь на неё? Или своего рода сканировать помещения на наличие тех самых живых существ. Минуточку. Видел ли Чун Юнь цвета у других гостей на пиру каждый вечер? — А чей ещё цвет изменился? — интересуется Кандакия в тот момент, когда вопрос уже готов сорваться с языка. — Ещё у Айлин. Их всего четверо. Два барона, одна графиня и одна маркиза. Связь между титулами не особо прослеживается. Скарамучча откладывает вопрос относительно поддельных аристократов на время, решив сосредоточиться на вопросах насущных. Кивает, и бросает взгляд на помалкивающих участников собрания. Кадзуха качает отрицательно головой, Венти пожимает плечами, а Рэйзор неподвижно пялится на него в ответ. — А ты что думаешь, есть ещё кто подозрительный? — спрашивает у него Кандакия и только тогда мальчишка мотает головой, будто дождавшись от хозяина команды. Замирает на мгновение задумчиво, а затем сменяет движение на согласные кивки. Тихо, по слогам, он повторяет: «Подозрительный». А затем поочередно тычет пальцем в сторону Венти и самого Скарамуччи. Скарамучча издает неопределённый звук, полный чистого негодования. Возмутительно. Чистая неблагодарность. От гневной брани мальчишку уберегает похлопывающая Скарамуччу по плечу рука. В таком положении он замечает фиолетовые синяки на запястье Кадзухи, ранее скрытые рукавом. И от этого немного стыдно. — Так вот почему я никому тут не нравлюсь. Подозрительный. А я уж думал дело в алкоголизме, — смеётся Венти. Пихает его локтем в бок, явно собираясь бросить парочку шуток. У Скарамуччи нет желания их слушать. Потому он может только вздохнуть. — Ладно. Вы двое проследите сегодня за бароном Оттавиано, — обращается он к Кандакии, затем кивает Чун Юню, — На вас с Венти моя «жена». А мы с Аки присмотримся к Айлин. Никто не оспаривает предложенное распределение. Посидев ещё несколько минут небольшие группы по двое человек расходятся. У них слишком много забот, чтобы продолжать тратить время в пустую. — Ты в порядке? — негромко спрашивает Кадзуха в очередной раз, стоит им оказаться наедине. — Да, — он не врёт. Он собранней, чем когда-либо. Но беспокойство по-прежнему читается в чужих глазах. Кадзуха не верит, но и не давит. Скарамучча неловко бросает взгляд на его руку. Синяки больше не заметны. Он уже говорил это, но и он тоже повторяется: — Извини за это. — Брось, — отмахивается Кадзуха. Легко улыбается. И это разъедает изнутри заместо вины, которую он едва ли испытывал достаточно. Когда он заметил, что кожа под его хваткой приобретает болезненный оттенок, часть его окотило уродливой радостью. Кадзуха был настоящим. Живым. В этом отвратительном мире оставалась по крайней мере одна вещь, которой он мог доверять. Портреты, заливающие коридоры кровавыми слезами, не спускают с них глаз. Кажется, даже пейзажи за картинными рамами становятся мрачней. Тишина угнетает. Но и голоса не приносят покой. Когда они находят Айлин, девушка любуется собственным отражением. В пышном платье, усеянном драгоценностями, она сменила высокий хвост на заколотый шпильками со сверкающими розовыми камнями пучок и надела массивные серьги этим шпилькам под стать. Она выглядела дорого. Красиво. Будто сошла с картины. Подруга Айлин, баронесса, топчется рядом с ней. О чем-то рассказывает, поторапливая. Скарамучча обращает внимание на её пирсинги. Девушка в элегантном алом платье не сняла многочисленные гвоздики да колечки. Он громко хмыкает. И обе девушки оборачиваются, привлечённые непривычным в вездесущей тишине звуком. Айлин неуверенно улыбается, несколько растерянная. — О, Аки и… — Араши. — … и Араши. Что-то случилось? — спрашивает она. Баронесса рядом бросает вопросительные взгляды. Должно быть, обычно другие игроки особо не уделяли время на разговоры с ними. Или по крайней мере не подбирались к ним незаметно посреди коридора, а затем резко привлекали к себе внимание. — Ничего, — пожимает плечами Скарамучча, — Мы просто мимо проходили. Но у тебя, кажется, хорошее настроение? Айлин быстро расслабляется, не сыскав в них признаков дурных намерений. Хотя стоило бы быть настороже. Девушка легко посмеивается: — Что-то вроде того. В конце концов я оказалась права. Это хорошая Дверь. Не замечая непонимания на их лицах, графиня улыбается широко и ясно. Будто только и ждала возможности поговорить об этом с кем-то ещё. Её подруга кивает, словно болванчик. Однако не похоже, будто она разделяет энтузиазм. Потому что улыбка Айлин становится настолько широкой и ясной, что перестает быть естественной. — Вкусная еда, удобные кровати, красивые платья, прислуга, что прибежит по первому зову и выполнит любое поручение. Всё, что пожелаешь. И нам не нужно ничего делать, разве что ходить на вечеринки. Разве это не рай? И Скарамучча не способен определить потеряла она свою человечность или разум. — Так ли нам нужно возвращаться? — выдыхает Айлин. Неестественная улыбка её рассеивается в тумане меланхолии, полный надежды голос едва слышно ломается. Так знакомо, совсем как в день их прибытия. Когда она не верила собственным словам, хотя так хотела. Так сломлено. Но он не находит в себе ни сочувствия, ни веры. — Что, в реальности у тебя не осталось ничего? — усмехается он едко, — Семьи, друзей, питомца, непрочитанных книг, не посмотренных сериалов, недостигнутых целей? Любимой игры, в которую никогда больше не сыграешь, или кафе, в котором больше никогда ничего не съешь? Вообще ничего? Никаких сожалений или того, за чем будешь скучать? Да уж, действительно жалко. Айлин смотрит на него большими глазами, от шока и непонимания превратившихся в два блюдца. Она молчит. Девушка рядом с ней выглядит так, будто её только что ударили. Сминает дорогую ткань платья в кулаках и кусает губы, неловко отводя взгляд. Но и она не произносит ни слова. В возвратившейся тишине можно расслышать, как капают из-за рамы очередного портрета слёзы. Скарамучча хмыкает. — Полагаю, составить нам компанию вы не пожелаете. Не так ли, графиня дель Фиоре? Айлин по-прежнему не удосуживает его ответом. Только плотно сжимает губы и смотрит неотрывно. Мрачным, тяжелым взглядом. В нём нет злости, нет возмущения, обиды или оскорблённости. Нет эмоций. Помимо изначального удивления, брошенная им насмешка не вызывает у девушки особой реакции. Она, словно оказавшийся в новой среде зверь, ещё не понимала, как должна реагировать. И потому она выжидала. Что он, виновный в смене среды обитания этого зверя, скажет, что предпримет? Будет ли атаковать? Скарамучча попросту разворачивается и уходит. Будто они никогда не разговаривали, будто даже не встречались. Он слышит шаги, раздающиеся следом, и чувствует тёмный взгляд, не отрывающийся от его спины. Чем бы ни было то, что заменяло игроков в их собственных телах, оно не было одно. Каждая замена отличалась своим подходом. Фальшивый барон, потерявший даже тень, не слишком заморачивался. Очевидней некуда. Но дьявол прятался в мелочах. Айлин помнила всё произошедшее за Дверью, характер её едва ли изменился с первого дня, вид и поведение её были парадоксально нормальны. В чем-то она даже казалась человечнее его. И всё же, какой человек не имел никаких причин колебаться, отказываясь от всей своей жизни? Особенно, когда этим человеком был игрок. Возможно, всё различие было в уровне актёрского мастерства. Ведь даже сейчас Скарамучча не знал правды. Свел ли Айлин этот мир с ума, или поселилась ли вместо неё под её же кожу неведомая тварь? Скарамучча не мог узнать наверняка. Но он и не собирался пытаться. Тратить время на выяснение и размусоливание каждой мелочи было бы идиотизмом. Они потратили уже достаточно, послушно следуя за течением и позволяя сюжету вести. Пришла пора действовать решительней. — Знаешь, где находятся покои хозяина поместья? — спрашивает он, когда они с Кадзухой вновь остаются одни среди пустынных коридоров. Кадзуха вопросительно поднимает брови. И в голосе его слышится слабый отголосок смеха: — …Возвращаемся к старому-доброму методу? Точно. Уже традиционному лезть в самое пекло, как ебанутые.

***

В особняке хватало закрытых комнат. Это и было основной причиной того, что они вынуждены были долго и безуспешно блуждать кругами, не в силах отыскать необходимые зацепки. Мало того, длинные коридоры нередко были подобны лабиринту. Ясное дело, расположение покоев герцога Сфорца им известно не было. И что с того? Гоняться за фантомами истины — хорошее дело. Но Скарамучча оставляет его временным товарищам. Хладнокровней, чем когда-либо, он попросту не желает разбираться. Подозрений достаточно. Его рука не дрогнет поставить клеймо подделки на каждом из них. Покуда подделкой не окажется он сам. Руки его не дрожат от страха быть пойманными, пока Кадзуха несколько небрежно взламывает замок. Не дрожат они и от знакомого холода погребов. Что с того, что они понятия не имели, где герцог Сфорца проводит дни? Они знали тех, кто мог тут попасть. И что с того, что самому отыскать прислугу в особняке до сих пор являлось чем-то невозможным? Они знали по крайней мере одно место, где дворецкий бывает по несколько раз на дню. Однажды уже пробравшись на «подземный этаж», как его назвал Венти, они были способны трюк повторить. Щелчок. И дверь наконец отворяется. Она не та, что им нужна. Не за ней хранятся секреты и особо ценное герцогу вино. Ещё в прошлый раз они определили наверняка: комната была заперта подобно сейфу. Вскрыть его, сломав замок или сорвав дверь с петель, было невозможно. Подобрать пароль, отыскав лазейку или заглянув сквозь щели, было невозможно. Никаким другим способом внутрь не попасть, единственный выход — отпереть дверь одним из двух ключей. Тем, который был у хозяина, или тем, который при себе держал его верный дворецкий. Сейчас они не могут заполучить ни один из них. Но если в поместье и было место, где обитала загадочная прислуга, то им мог быть только подземный этаж. Несколько взломанных замков по большей части привело их к всё таким же комнатам, заставленных винами. Ожидаемо для винного погреба, стоит признать. Но одна из них оказалась кладовкой, где хранились инструменты для уборки — метлы, тряпки, ведра и всё причитающееся. Там же, на деревянной скамье, было и несколько фартуков, принадлежащих горничным. С трудом открытая дверь — лишь одна из множества. Но это шаг. Шаг, после которого земля проваливается под ногами. Очередная комната за заурядной дверью действительно оказалась связана с прислугой. Но несколько неожиданным образом. Помещение напоминало склеп. В постелях, более похожих на гробы, опочивали призраки. Хотя, быть может, в мире этом обитали невидимые вампиры. Внутри гробов лежали так, будто надетые на тело, полные комплекты одежды. Словно дворецкие и горничные прилегли поспать, не раздеваясь и не разуваясь, и растворились во сне. А вещи так и застыли в последних принятых своими носителями позах. Разум Скарамуччи рисует образ просыпающихся от полагаемо вечного сна слуг, стоит им приблизиться к постелям. Но ничего не происходит. — У меня есть предложение, — шепчет Кадзуха, и Скарамучча фыркает. Он догадывается, какое. В конце концов, на тренировках с Хэйдзо они сидели вместе. В комнате нет ничего, кроме темноты и одежды на своеобразных кроватях. У прислуги не было лиц, и являлась она, будто из теней, только по надобности. Чтобы обслужить хозяина. Маловероятно, что это сработает. Возможности может не представиться. Но он не останавливает благоразумно своего партнёра, когда тот тянет руки к на вид подходящему по размеру сюртуку. Из комнаты Кадзуха выходит с осторожно сложенным комплектом одежды, которую носили обычные слуги, подмышкой. Глупо. Но им нужно было хоть что-то. В подземелье сыро. Чем дольше они там находятся, тем сильнее ощущается холод. Скарамучча смотрит на свои побелевшие пальцы, будто на что-то чуждое. Долго ли они уже бродили? Было бы быстрее, если бы он тоже научился неуклюже взламывать замки? Были бы тогда эти поиски более успешны? За запертыми дверьми всякий раз оказывалось одно и то же. Больше комнат с винами, ещё несколько кладовых с чуть различным содержимым и ещё две совершенно идентичные спальни для призраков. Тихое запустение и припорошенные пылью тени. Раздаётся очередной щелчок. Ещё один замок, с которым Кадзуха справляется. Вдалеке звучали шаги. И пусть сердце Скарамуччи замирает на миг, он не удивлён. Признаться, больше его поражало то, что этого не случилось гораздо раньше. Слишком уж долго у них были развязаны руки, пока дворецкий не соизволил явиться по их души. Но что за блядство. Это была до смешного жестокая ирония судьбы. Удача наконец улыбнулась им, и комната с первого же взгляда выглядела многообещающе. Но улыбка её была полна высокомерия. Шаги приближались, становясь всё громче и отчетливей. У них не было времени. Скарамучча второпях хватает Кадзуху за руку, затаскивая внутрь. Он закрывает за ними дверь так тихо, как может. И так тихо, как может, шепчет на ухо: — Он может заметить? — Не должен, — Кадзуха качает головой, и волосы его мягко щекочут нос, — Это же не навесной замок. Если не всматриваться совсем близко, то и не скажешь, что что-то не так. Хорошо. Остаётся надеяться, что удача не выдаст очередную шутку, подтасовывая шансы. И что дворецкому не понадобилось что-то именно в этой комнате. Комнате, не наводившей ни на одну хорошую мысль. Если в предполагаемых спальнях для персонала дремали в гробах призраки, то тут скорее этими призраками становились. Помещение являло собой весьма своеобразный рабочий кабинет, освещённый светом настольной лампы. Вместо книг шкафы заполняли колбы с неизвестными жидкостями и большие банки, полные одинаково мерзкого содержимого. В одной из них, будто разноцветные камушки, друг на друга были сложены глазные яблоки. В другой среди зелёной жижи плавала кожа, точно сохранившая все черты человеческого лица. Некогда, должно быть, бывшего миловидным. Даже сейчас на коже, навсегда застывшей в моменте последнего крика своего носителя, не было ни единой морщинки. Тоже можно было сказать и о изящной женской ручке с тонкими запястьями да длинными пальчиками, на одном из которых осталось золотое кольцо с огромным драгоценным камнем. В баночке рядом с ней хранились челюсти с идеально ровными рядами белоснежных зубов. Рядом ниже — коллекция замоченных во всё той же зеленой жидкости аккуратных носиков. На столе вместе с ручками и листами были разложены мягкие косы да блестящие локоны. В комнате не было ни единого пятна крови, но от одной стены до другой её заполняли части человеческих тел. Будто некто собирал одну за другой разные детали, пытаясь создать из них полноценную конструкцию. Но даже так, самой жуткой вещью в кабинете была картинная рама. Совершенно пустая, она висела прямиком напротив двери. Внутри неё Скарамучча видел собственное отражение. Словно очередной портрет, молодой человек в роскошных тёмных одеждах застыл неподвижно. Только кровавые слёзы не текли по его щекам, ведь у своего двойника Скарамучча не мог разглядеть лица. Кадзуха сжимает его руку сильней, и только тогда Скарамучча понимает, что так его и не отпустил. Шаги за дверью звучат подобно ударам сердца. Скарамучча не знал, что его слух был таким острым, пока все его существо не сосредоточилось на этом звуке. Он не знал, что задержал дыхание, до тех пор, пока усилившееся давление на руку не заставило его вдохнуть. Кадзуха молча указывает на стол, и Скарамучча отвечает кивком. Взгляд, прежде застывший на золотой раме, вновь оживает. Мечется от одной вещи к другой, скользит вдоль стен. Но не наталкивается ни на что новое. Они движутся особо осторожно, опасаясь возможного шума. Сердце быстро колотится в груди, но даже за его биением Скарамучча пытается расслышать шаги с другой стороны двери. Он так сосредоточен на стольких вещах, что почти превращается в комок оголённых нервов, но тело и разум продолжают работать. Они перебирают листы и ручки, тыкнув пальцем пару раз в разложенные рядом волосы. Действительно мягкие. Изучают три тонкие колбы на подставке, все с одной и той же алой жидкостью внутри. Скарамучча даже снимает с одной из них крышку, дабы принюхаться, но жидкость не имеет запаха. Чёрт его знает, что это. Они с Кадзухой встречаются взглядами, и вскоре колба оказывается у него в кармане. Они уже взломали половину дверных замков на подземном этаже и своровали у призраков одежду. Можно добавить в список не самых умных преступлений и ещё одну кражу. Медленно и тихо открывают одну за другой полочки. В большинстве своём те оказываются пустыми, только самая нижняя битком забита украшениями, а в самой верхней пылится ещё больше бумаг. На первый взгляд, ничего содержательного. На второй, признаться, тоже. Текст не читаем. Но среди исписанных листов затёсывается небольшая карточка. На карточке — не слишком профессиональный портрет. Будто художник использовал первый подвернувшийся клочок бумаги для нанесения быстрого эскиза. Даже так, образ чёткий и ясный. Леди в платье, элегантно обтекающем её фигуру, и совсем юный мальчик с громоздким жабо, прислонившийся к ней. Скарамучча так часто видел отголоски этой женщины на самых разных лицах, что не узнать её было бы невозможно. Беатриче выглядела моложе, чем на другом своём портрете. Её красивое лицо ещё не приняло то усталое выражение. Даже набросок передал мягкость и материнскую любовь, таящиеся в её глазах. Мальчик рядом был ещё слишком мал, чтобы различить в нём нынешнего герцога, но гадать о его личности не приходилось. Что было более интересно, так это фигура Беатриче. Женщина, нарисованная на маленькой карточке, была беременна. Скарамучче приходится прикусить губу, чтобы не издать победного смешка. Успех. После стольких неудач они-таки отыскали что-то большое. После стольких бесплодных дней и ночей, поиски наконец продвинулись. Кем была Виктория? Быть может, младшей сестрой. Что-то громко гремит, прерывая поток мысли. Скарамучча быстро прячет вытянутые документы с карточкой обратно, и тут же закрывает полочку. Они с Кадзухой переглядываются. Между двумя переплетёнными взглядами читается нечто среднее между «блядь» и «надо убираться отсюда». И вскоре они прислоняются к двери в попытках расслышать, что происходит снаружи. Но не слышат ничего. Даже надоедливый звук шагов стих. И Скарамучча бы солгал, если бы сказал, что не представлял, как дворецкий стоит прямо за дверью. Ждёт, пока зверь сам не угодит в капкан. Но у них не было времени. Когда на одиннадцатой секунде выжидания Кадзуха дёргает за ручку, его сердце замирает. Но не тело. Второпях они едва успевают закрыть за собой дверь, прежде чем сорваться на бег. Дворецкого в коридоре не было. Но, казалось, стоило ему пройти, и призраки проснулись ото сна. Только они всё же призраками не являлись. Тени извиваются, будто змеи. Темнота удушает. Страх необъясним, но что-то внутри кричит. Бежать, не оглядываясь. Даже, если кажется, будто ничего там нет, что-то внутри говорит опасаться. Темнота тянется следом, дышит в спину. Жаждет их поглотить. Полностью, не пережевывая, не ощущая вкуса. Растворить прикосновением, как слабый огонёк. И всё же, они сбегают. Это знакомое чувство. Настолько, что ни один из них не успевает запыхаться. Тёмный погреб сменяется белыми коридорами, а бег — шагом. Но страх не превращается в облегчение. Скарамучча не уверен как эта авантюра могла сойти им с рук так легко, и сойдёт ли вообще. Но в голове словно крутятся шестерёнки. Он не останавливается. Собранней, чем когда-либо, он может победить этот мир. Нет смысла переводить дыхание. Первым делом они оставляют в комнате комплект одежды, который может, а может и не, пригодиться в качестве маскировки. Переговариваются в пол голоса, не в силах продолжать молчать. О находках, о догадках и, конечно, о совершенной ерунде. Скарамучча жалуется: — Ну и куда они блядь делись? И Кадзуха всякий раз выносит предположения. Мягко, успокаивающе, мешая злиться или нервничать. Искать нужных людей в поместье с каждым разом легче не становится. Товарищи, которых он сам спровадил следить за другими игроками, не были исключением из этого правила. Мраморные колоны и картинные рамы, безупречная белизна и красота с невообразимым ценником, глухая пустота и незримые для прислуги алые лужи под стенами. Всё это, казалось, было бесконечно. — …Может, просто подождём их в библиотеке? — Нет времени, чтобы сидеть и ждать! Если никого не будет и тут, то это их проблема. Я не собираюсь бегать, как идиот, чтобы поделиться с кем-то информацией. Нахуя оно мне нужно? Серьезно, это уже заебало. Куда можно было провалиться, имея всего одну задачу? — Ну, их задачей было «проследить» за потенциальными тварями. — И? — И кто знает насколько непредсказуемый поворот может принять подобная задача. Думаю, это не большое дело, если мы подождём, пока они с этим не закончат. Тебе стоит остановиться. Скарамучча фыркает. Будто за Дверью было хоть что-то предсказуемое. Если уж выбирать, то они брались за более опасные задачи. Справились безукоризненно. Так что, ему стоит двигаться дальше. Он может решить все проклятые загадки, заготовленные миром, дурманящим разум. Достаточно. — С чего бы мне?! — Нет, буквально, притормози! Покинув бесконечные коридоры поместья, Скарамучча стремительным шагом пробирался сквозь розовые кусты. Настолько стремительным, что едва смотрел перед собой. Потому, когда у последнего поворота перед беседкой Кадзуха резко тянет его за пиджак, он возмущен. Пока не прослеживает направление его взгляда, и не ругается про себя. Насколько ослеплённым происходящим в своей голове нужно быть, чтобы не заметить происходящее прямо под носом? Беседка не была пуста. Но силуэт на ней не принадлежал никому из тех, кого Скарамучча хотел там видеть. Девушка в пышном платье опёрлась о перила, будто не могла удержать вес собственного тела. Она едва заметно покачивается, что-то бормоча. Пальцы её запутались в волосах, полностью разрушив донедавна аккуратную причёску. Шпилька с блестящим розовым камнем крепко зажата между побелевшими костяшками. Скарамучча не может рассмотреть её лица. К счастью, он быстро схватывает. Прячась за кустами, они весьма шустро подбираются поближе. Айлин говорит не слишком громко. Разумеется, расслышать каждое слово на безопасном расстоянии не выходит. Обзор тоже не идеален. Но он поглощает каждую каплю, будто странник в пустыне. Жадно и ненасытно. «Одна… снова одна», голос ломанный. «Нет… так не должно быть», тело содрогается. Айлин обхватывает себя руками и тяжело дышит. Растрёпанные волосы неряшливыми космами падают ей на лицо. Её колотит дрожь. «Она обещала… Виктория сказала…», дыхание становится рваным. Кажется, будто она давится слезами. «Я получу… Я…», разобрать бормотание всё труднее. Девушка переклоняется через перила, нервно прикусывает ноготь на большом пальце, и отчаянно мотает головой. Один беспорядочный набор действий сменяет другой, а слова сыпятся из неё, будто мука из дырявой пачки. Суетливо, неразборчиво. То тихим шепотом, то неровными вскриками. То торопливые и сбивчатые, то медленные и тягучие. Она всё качается из стороны в сторону, и качается. До тех пор, пока не замолкает. И не замирает, будто статуя. Безмолвно и неподвижно она стоит несколько секунд. Затем медленно-медленно, будто это дается ей с трудом, вытягивает перед собой руку. «Я…» Тело Айлин вновь содрогается. Кто бы сейчас в нём ни находился смеётся. Длинные тени падают на розовые кусты. В саду нет ничего, чему они могли бы принадлежать. Смех перерастает в крик. Жуткий, оглушающий и едва ли ещё человеческий. Тени растут и сгущаются, скоро покрывая их с головой. Гнетущее чувство возвращается. Кажется, будто резко перестаёт хватать воздуха. Прежде, чем разумно убраться прочь, прихватив с собой Кадзуху, Скарамучча оглядывается. Перед тем, как мир смазывается цветными пятнами, он видит, как густые капли оставляют пятна на пышном платье. Чернила сочатся из-под пустой белой маски. То, что теперь было Айлин, ничего не делает. И всё же, ведомый глубинным отторжением, он может только бежать. — Впечатляюще, — присвистывает Венти. Ампула с неизвестным содержимым на столе, подтверждающая всё рассказанное, притягивает взгляды. Но Скарамучча прячет её обратно в карман почти сразу же. Игнорирует разочарованный взгляд уже потянувшего было руки Венти, и подытоживает: — С учётом всего сказанного, мы можем сделать три вывода. Первый: выполнив условия смерти, игроки не умирают в стандартном смысле, их тела забирают твари. Подделки помнят всё, что произошло с оригиналом за Дверью, и подражают ему в соответствии с собственными способностями. Другими словами, некоторые подделки могут не иметь изъянов вовсе, и разоблачить их будет невозможно. Мы не можем быть полностью уверенны относительно условий, но пока все подозрения падают на… хлеб. Когда они наконец собрались в библиотеке, Кандакия сходу заявила, что барон Оттавиано — не человек. «Он растворился», — сказала она, недовольно прищелкнув языком, — «Буквально. Он вел себя совершенно нормально, никаких признаков, будто что-то не так. Пока не растворился в тенях». Общая черта между тремя игроками, потерявшими человечность, была достаточно очевидна, стоило лишь об этом задуматься. Айлин и сборище баронов — единственные, кто ел на ночном банкете. Затем Чун Юнь с мрачным выражением лица поведал о том, что их подозрения вновь подтвердились. С его супругой, некой Ин Эр, всё оказалось проще некуда. Кем бы не была эта женщина раньше, теперь она вне всяких сомнений не могла быть кем-либо ещё, если не маркизой Зилот. Но жуткая часть была не в том, как она себя позиционировала и вела. А в том, что в свете дня лицо женщины украшала та же маска, которую она обязана была носить вечерами. Единственной проблемой было то, что она ничего не ела. Столь хорошая теория рухнула столь скоро. У Скарамуччи от досады едва не скрипели зубы. Но Кадзуха, напротив, щелкнул пальцами, будто паззл в его голове гладко сложился. «Так вон оно к чему», — выдохнул он тогда пораженно. В ответ на полное скепсиса и вопросов выражение лица Скарамуччи, он тут же принялся объяснять, живо жестикулируя руками: «Ну же, мы уже говорили об этом! Вино — кровь его, хлеб — плоть его. Только смысл этого прямолинейнее, чем мы думали. Я не помню точный отрывок, но тем, кто будет есть его плоть и пить его кровь, Иисус обещает не только вечную жизнь. Но и воскрешение». «Но это же хорошо?», — спросил растерянно Чун Юнь. На что Кадзуха покачал головой: «Не в нашем случае. Потому что воскрешение и вечная жизнь обещаны не нам, а тем, чьими именами и титулами нас нарекли. В том отрывке про вино и хлеб есть одно предложение, смысл которого полностью меняется с имеющимся у нас контекстом».

Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нём.

Другими словами, смертельные условия выполнили все, кто съел хотя бы крошку хлеба. Просто твари не спешили. Существовала определённая система расстановки приоритетов между жертвами. Первыми были те, кто присоединился к трапезе на празднестве в честь Виктории. А далее, очередь переходила к тем, кто съел больше мучного. Все бароны и маркиза за завтраком будто соревновались, кто попробует больше тортов да пирогов. Но в состязании этом не было победителя. Все они, один за другим, потеряли свои жизни. А пустые оболочки, коими стали их тела, прибрали к рукам настоящие аристократы. — Второй вывод: между масками и тварями определённо есть связь. То, как они вмешиваются в сознание, может быть чем-то большим, чем способом свести нас с ума. Возможно, они впитывают воспоминания или это что-то вроде подготовки сосуда. Не знаю. Но Айлин… — Стоп. Кандакия останавливает речь резко, вытянув перед ним руку. Скарамучча хмурится, но женщина на него даже не смотрит. Она говорит громко и четко, обращаясь в пустоту: — Как долго ты планируешь там стоять? Всё ещё не услышала достаточно? Да, спрашиваю тебя. Ты не такая скрытная, как думаешь. Из-за двери раздается слабый удар, будто кто-то бьётся о дерево головой. Затем медленно и нерешительно звучит скрип, когда эта дверь открывается. И с каждым мгновением в Скарамучче закипает злость. За ними шпионили. Кандакия была осведомлена, но позволила этому случиться. Был ли за дверью только один человек? Была ли она единственной, кто знал? Скарамучча чувствует себя идиотом. Он не верил полностью никому из них, и всё же решил не утаивать свою часть истории. Решил дать им шанс. И, так смешно, в конце концов он оказался прав. Даже когда он пытался, мир подтверждал негативные, параноидальные мысли. Люди разочаровывали. Когда баронесса заходит в комнату, он не срывается на неё злостно. Не высказывает и доли претензий Кандакии. Агрессия оседает на дне сердца, будто пыль, но он собран. Настрой Скарамуччи весьма прагматичен. Вместо того, чтобы обронить ещё хоть одно лишнее слово, он молча наблюдает. Девушка мнет собственные пальцы, и неловко избегает смотреть в глаза. — Прошу прощения, — говорит она, виновато потупившись, — Я следила за вами после того разговора… Но клянусь, у меня не было никакого злого умысла! Честно! Я даже отвлекала внимание дворецкого, пока вы были в том подвале, и… Я просто, в общем… То, о чём вы говорили, правда? — А ты как думаешь? — Айлин, она ведь не в порядке, да? — не обращая внимания на язвительный тон, девушка наконец вскидывает голову. Она выглядит так, будто вот-вот заплачет. — … Нет, — Скарамучча всё ещё смотрит на неё, как на идиотку с истинно бессмысленными вопросами, но голос Кадзухи наполнен мягкостью и сожалением: — Мне жаль, но ничего из того, что ты видела и слышала, не было ложью. — Ясно, — выдыхает девушка тяжело. Получив подтверждение, она напряженно замолкает. Скарамучча не может сказать, о чём она думает, но несколько тихих секунд спустя она вздыхает ещё раз. Затем делает глубокий вдох. Её руки сжаты в кулаки, а из глаз не исчез влажный блеск. Но следующие слова более не звучат так сбивчато и неуверенно: — Могу ли я как-то помочь? — Чего? Как ты собираешься помогать мертвецу? Без обид, — комментирует Венти совершенно непринуждённо, будто разговор изначально не был ничем большим, чем обменом сплетнями за обеденным столом. Девушка отрицательно качает головой, поджав губы в слабую улыбку. — Меня зовут Синь Янь. В реальном мире я была музыканткой. Пока ещё не слишком известной, но я всегда мечтала о будущем, где все будут знать мои песни. Так что, когда вернётесь, пожалуйста послушайте их разочек. Может, вам понравится. Если всё то, о чём вы говорили, правда, то… Я буду следующей. Я совсем себе не отказывала, хах. Ну, а теперь я бы хотела сделать хоть что-то напоследок. Так что, могу я как-то помочь? Сцену можно было бы назвать трогательной. Синь Янь часто-часто моргала, чтобы не заплакать. Глотала унцию жестокой истины о реальности, к коей ей было не суждено вернуться, с каждым словом. Рассмеялась самоуничижительно и нашла в себе искренность для улыбки. Наверное, для новичка она была совсем не плоха. Возможно, в других обстоятельствах она смогла бы выжить. Если бы более опытный игрок взял на себя роль лидера, если бы кто-то взял её под крыло и потрудился объяснить хоть что-то, если бы её первая Дверь не была такой коварной. Но судьба не была достаточно добра, чтобы поставить на её пути неравнодушных. Скарамучча не был исключением. Даже больше, он безо всяких сомнений собирался ответить «Нет». Было это посмертным желанием или нет — не его забота. Не было никаких гарантий, что она действительно ещё была человеком. Сообразительная тварь вполне могла сочинить слезливую историю, дабы их провести. А если это и было правдой, не было гарантий, что в попытках помочь она ничего не испортит. Не было ни единой разумной причины полагаться на незнакомку, пойманную на подслушивании и слежке. — Вообще-то можешь, — отвечает раньше него Кандакия, и Скарамучча пялится на неё большими глазами. Лицо Синь Янь же полно радости и облегчения, когда она спешит спросить: — Как? — Раз уж ты в любом случае скоро умрёшь, то и бояться уже нечего. Значит, и являться на вечеринку не обязательно. В конце концов, какое наказание за это можно понести? Умереть? Даже если так, эта участь может оказаться получше уготованной тебе. Терять нечего. Так что, окажи нам услугу. Проследи на этот раз за дворецким накануне банкета, и найди комнату Герцога. Оставь отметку на его двери кровью, что стекает с портретов. Так слуги не станут её убирать. Девушка перестает улыбаться. Одно дело — говорить о том, что ты обречён. Совсем другое — слышать, как об этом рассуждает кто-то ещё. Разумеется, она чувствует себя неуютно. Но, как не странно, соглашается на предложенный вариант. Прикладывает ребро ладони ко лбу, якобы отдает честь, и напыщенным тоном заявляет: «Вас поняла!». Синь Янь уходит живо, почти маршируя. И сцену можно было бы назвать комичной. Но было что-то трагичное в таких нелепых и легко забываемых последних словах. Лишь по уходу Синь Янь Кандакия обращает внимание на десятки вопросов, безрадостными морщинками собравшихся на его лице. Невозмутимая, женщина вопросительно поднимает брови в ответ. Затем качает головой. — Не знаю, кому или чему ты пытаешься подражать, но могу дать свой искренний совет. Рассудительность не равна осторожности, а проницательность становится бесполезной, когда тебе не хватает решимости. Это не то место, с которым можно справиться, надумав сотню сценариев и притворившись хладнокровным. Или, — она бросает взгляд в сторону, — рассчитывать на человечность. Я уважаю благородство, но однажды удача израсходует себя. Какова бы ни была причина, не воспользоваться возможностью — глупо. Кто-то должен делать то, что должно быть сделано. Чтобы преуспеть приходится использовать все карты, имеющиеся на руках. Даже когда приходится идти на риски, поставив на доверие, или поколебать мораль. Кандакия постукивает костяшками пальцев по столу, и, будто проснувшись, Рэйзор спешит из-за него встать. — Я не собираюсь вас предавать, но и подсказку столь щедро не отдам, — роняет она напоследок, уже развернувшись спиной. — Плевать, — выплёвывает Скарамучча сквозь сжатые зубы. Ебучий кавардак. Слишком много всего выскакивает друг за другом, едва успеешь переключиться. Но он разберётся. –… И что дальше? А дальше всеми любимое вечернее мероприятие. Вновь скрыть лицо за проклятой маской, как бы не хотелось от неё избавиться. Почувствовать растущее отвращение к навязанным эмоциям, на сей раз уже зная наверняка, что маска впрямь пытается занять твоё место. Занять место за долгим столом, гости за которым всё редеют. Осознавать, что окружен подделками со всех сторон. Одни из них — сталь и шестерни, другие — обтянутые кожей кости. Но разницы никакой. Ощутить гнетущий, всепоглощающий голод. Сильнее, чем прежде. Разъедающий не только желудок, но и мозг. Невыносимый. Глотая скопившуюся во рту слюну, подняться на ноги и направиться танцевать. Пока знакомая рутина не будет разрушена на полпути. Герцог тоже встает со своего стула. Танцы не начинаются и не звучит очередной тост. Всегда безупречная скрипка механического музыканта фальшивит. По потолку, усеянному драгоценностями, словно звёздами, расползается тень. Густая и жидкая, будто чернило. С грохотом падают на землю механические конечности. Музыкант, допустивший ошибку, разлетается на куски. Без ведущей скрипки мелодия сбивается. Превращается в чистый хаос. Что-то в зале взрывается. Сперва в одном конце, потом — в другом. Грохот сливается с нотами. Скарамучча чувствует, как что-то брызгает ему на лицо. Капли неприятно стекают вниз по шее. Он вытирает щёку тыльной стороной ладони. Его кожа холоднее обычного. Это странно. Тем, что взрывалось изнутри и крошилось во все стороны, были гости. Машины. Но жидкость на его пальцах красная, как кровь. Кто-то кричит, кто-то смеётся, откуда-то слышится знакомая песня. «Виктория, Виктория», — повторяют приглушенные голоса посреди какофонии. По правде, это уже едва ли напоминает песню. Скорее мантру, читаемую культом. Тени расползаются, подобно змеям. И, кажется, где-то между общим гамом он различает шипящий шепот. С потолка капает. Но это не чернила. Капли на его ладонях всё такого же насыщенного алого цвета. Скарамучча не испытывает ни страха, ни беспокойства. Только голод. Такой страшный голод, что даже липкая красная жидкость кажется ему аппетитной. В попытке избавиться от этого чувства Скарамучча прячет руки в карманы и сжимает кулаки. И в тот же миг что-то обжигает кожу. Боль проясняет мысли. Горячей вдруг стала украденная им колба с неизвестной жидкостью того же цвета, как у кляксы стёртой им с собственной щеки. Ах, нет. Он не касался кожи. Это была маска. Ампула нагревается, будто на огне. Скарамучча сжимает её крепче, а затем отпускает. Голод притупляется, подобно другим чувствам. И вновь собранный он наблюдает за тем, как Герцог покидает залу. Гораздо раньше обычного, молодой мужчина поразительно ловко лавирует между бросающимися из стороны в сторону телами и разлетающимися обломками. В таком хаосе он мог бы уйти совершенно незамеченным. Скарамучча дёргает за пиджак Кадзуху, только было уклонившегося от пролетевшего рядом осколка металлической руки. Несколько шестерней падает у ног. Лишь тени танцуют под сумбурный аккомпанемент несовместимых звуков. Кровавые пятна расползаются на обломках и обрывках. Низким голосом, сквозь шум и суматоху он говорит всего одну вещь: — Она что-то сделала.

***

Ночь наполнена неизвестностью и циркулирующими мыслями. Не имея возможности узнать, Скарамучча мог только додумывать. Перебирать «возможно» и «что, если», пытаться упорядочить хаос и отыскать ответы. Это казалось естественным. Даже укладываясь в кровать, не имея иной перспективы действий, он сжимает в кулаке вновь остывшую ампулу. Не может оставить её вне своего контроля ни на миг. Это казалось необходимостью. Он не ложится раньше, чем Венти с Чун Юнем уснут. Ни одному из них он не мог доверять. Что, если синестезия была ложью? Что, если подсказка о хлебе только навела их на ложный след? Что, если они уже не были теми, за кого себя выдают? Он предпочёл бы избавиться от всех факторов, приносящих сомнения. Но всё, что он мог, это держать свои стены высоко. Не снижать защиты. — Знаешь… — Я в порядке. Ложись спать. Он ждал этой попытки завязать разговор ещё с момента, когда они покидали библиотеку, потому пресекает её сразу же. Кандакия раздавала свои непрошенные советы так, будто действительно что-то знала. Но она ошибалась. Он никому не подражал и не притворялся хладнокровным. Он был в отличной форме. Разве новые находки не доказывали это? Разве не он был тем, кто руководил их маленькой коалицией? К тому же, не было никаких гарантий, что и она не была хорошо замаскировавшейся тварью. Так что он тянет одеяло и поворачивается к Кадзухе спиной. Не в настроении для пустых разговоров, не имеющих ничего общего с делом. Какое-то время Кадзуха молчит. Долгие секунды Скарамучче кажется, будто он чувствует его взгляд. Спина начинает зудеть. А затем в тишине вновь звучат слова: — Вообще-то я хотел отвести душу. Но, полагаю, уже слишком поздно для разговоров? Оу. — …Нет. Он может послушать. Он хотел бы послушать. При всех усилиях Кадзухи подавить звук, он всё ещё слышит мягкий смешок. Скарамучча не успевает почувствовать себя оскорблённым. Возможно, потому что в его сердце откликается совсем другая эмоция. Возможно, потому что Кадзуха понимает невысказанное вслух поощрение говорить. — За этой Дверью действительно тяжело. Твари, пытающиеся тебя убить при каждой возможности, ужасно пугают. Но когда бороться приходится с тем, что у тебя в голове, бьёт по-другому. Ты не можешь сбежать, а победа едва ли длится подолгу. Чудовища возвращаются в навязчивых мыслях. Это — постоянное сражение и непрекращающееся давление. Оно изматывает. Не знать остался ли человек, которому ты доверяешь, собой — страшно. Представлять, как что-то займёт твоё место, а никто и не заметит, особенно жутко. Я не имею ни малейшего представления, что с этим делать. Не знаю, как вести себя естественно с другими, когда не могу быть уверен в том, человек ли передо мной. — Что-то не похоже, будто тебя это слишком волнует. Что неигровые персонажи, что незнакомцы, постоянно соришь неуместным дружелюбием. В прошлый раз ты и с тварью решил водиться. — Ну, тогда было совсем другое дело. И… Знаешь, я ведь не такой несмышлёный, чтобы не знать в какой реальности мы живём. Я видел, как страшнейшие опасения воплощаются в реальность. Доверие — это сознательный выбор. Решив поверить в кого-то в таких обстоятельствах, ты будто вручаешь им в руки нож. Этот нож может вонзиться тебе в спину сразу же, стоит только отвернуться, а может спасти твою жизнь. Ты не узнаешь наверняка, пока этого не произойдёт. Я выбираю верить в то, что очень вероятно может быть ложью, потому что хочу, чтобы оно было правдой. Оттого выбор не становится легким. Но всё это — мои решения. Ни ты, ни кто-либо ещё, не обязан делать так же. — Естественно. — В общем, такие вот у меня переживания. Я не слишком хорошо справляюсь, я боюсь и сомневаюсь, мне тяжело справляться с эмоциями, а трудности, кажется, хотят задавить. Не скажешь, что это нормально? Скарамучча прикусывает губу. Он слышит улыбку в чужом голосе. И может только слабо двинуть плечами в неопределённом жесте. Если испытывать боль слишком долго, ты потеряешь чувствительность к ней. Но источник по-прежнему будет там. Эмоции могут притупиться, но не исчезнуть. Они продолжат накапливаться, как бы слеп ты к ним не был. Ни одна плотина не способна блокировать воду до скончания веков. Если не сбросить воду, когда это нужно, позже она неизбежно будет прорвана. И, о, только небеса знают, какой катастрофой это обернётся. Но набравшаяся до предела вода словно медленно утекает через услужливо подведённые к реке искусственные каналы. Кадзуха не ждёт ни ответа, ни более определённой реакции. Он помалкивает, будто размышляет о том, не добавить ли ещё что-то. Размышления эти тянутся долго, и приводят к неожиданному результату. Слова сыпятся мягким шепотом, и падают тяжело между рёбрами. — Тогда, чтобы успокоиться… Могу я тебя обнять? –… Делай, что хочешь, — отвечает он в подушку. Объятия тёплые и крепкие. От них сердце колотится так быстро, что врачи могли бы приписать ему не один смертельный диагноз, а в ушах шумит. Мысли в голове похожи на пчелиный рой. Разлетаются и собираются, бесконтрольно жужжа. Но за беспорядочным копошением Скарамучча наконец перестает их слышать. Постепенно напряженные плечи расслабляются. Как не странно, это правда успокаивало.

***

За завтраком, как и прежде, не отсутствует ни один игрок. Единственным, кого нет, становится молодой герцог Сфорца. Место мужчины занимает Синь Янь. Так естественно, будто оно всегда ей принадлежало. Ли Бэнь открывает было рот, дабы что-то ей по этому поводу сказать, но почему-то не может решиться. Место, которое должно было принадлежать Синь Янь, занимает незнакомая дама. На ней то же платье, которое вчера носила баронесса, а на лице застыла пластиковая улыбка. Не замечая на себе полных опасения взглядов, она манерно вкушает очередной дессерт. Слуги подают на стол подносы и тары, тарелки и блюдца, полные изысканными сладостями. Наполняют вином бокалы и искушением голодные умы. Как и прежде, Скарамучча не может разглядеть их лиц. Но в этот раз причина разнится. Пустые белоснежные маски неотличимыми друг от друга. В прорезях для глаз красным горят тусклые огни. Тени собираются жирными кляксами по углам. Призрачные слуги шагают в эти большие кляксы и растворяются бесследно. Но тени не редеют. Они разрастаются и расползаются по комнате, словно озера в страшный ливень. Синь Янь поднимается с мраморного стула. Высоко подняв бокал над головой, она счастливо улыбается. — Дорогие друзья, выпьем же за наш чудный праздник. О, разве не стоил он ожидания? Пусть же празднества Виктории и на далее будут источником вашей радости! Запоздало Скарамучча осознает, что ни разу не слышал имени герцога. Даже в книге, где они впервые увидели изображение Беатриче, значился один лишь факт рождения сына. Там, где должно было стоять его имя и соответствующий кусок истории, не хватало страниц. Виктория могла быть младшей сестрой. Но с чего они были так уверенны, что встреченный ими герцог был старшим братом? — Всё, чего вы желали, осуществится на бесконечном торжестве. Клянусь именем герцогини Виктории Сфорца, вы не будете разочарованы. Веселитесь, сколько ваша душа вольна, насладитесь грядущим даже больше, чем минувшим. Поднимем же наши бокалы, друзья мои! За нас! Тени радостно рокочут. В звуке этом слышится деформированное эхо: «За нас». Подделки в человеческих обличиях с готовностью поднимают в воздух бокалы. Людям же не остается ничего, кроме как следовать их примеру. Проглотить ужас и отторжение в горьком глотке вина. Наблюдать, как с каждой секундой ситуация становится хуже. Как маски, которые должны были остаться в комнатах, появляются едва ли не на тарелках перед ними. Как половина присутствующих скрывает за ними лица, будто не было ничего естественней. Как тени подбираются к ногам и щекочут холодными языками щиколотки. Как хохот становится всё громче, хотя никто за столом не смеётся. Возможно, вчера своими действиями они запустили некий механизм. Пробудили спящих призраков ото сна. И теперь всё сокрытое за обманчивой красотой и спокойствием, неспеша вылезало на свет. На этот раз герцог, или уже герцогиня, не уходит пораньше, сославшись на слабое здоровье. Она остаётся сидеть за столом, впервые на их памяти притронувшись к своим же угощениям. Впервые игрокам позволяется уйти первыми. Они не гнушаются этой возможностью воспользоваться, и, не сговариваясь, разбегаются кто куда. Скарамучча спешит проверить догадку, посетившую его в момент понимания. Торопливо шагая по коридорам, он видит, как движутся по стенам бесформенные тени. Чувствует, как следуют за ним незримые руки и пасти. Практически слышит их шелестящие голоса. Но всё это он игнорирует, ускоряя шаг. Пока наконец не находит, что искал. В одном из множества коридоров, которые они обошли десятки раз, висит портрет, которого там раньше не было. Молодой симпатичный мужчина с высокой переносицей и вьющимися каштановыми волосами выглядит болезненно и изнемождено. Маленькими каплями из глаз его сыпятся и чертят тонкие дорожки, стекая вниз, кровавые слёзы. Сцена, которую Скарамучча застает по возвращении в комнату, ошарашивает. Слова о сделанном открытии, готовые сорваться с языка, обращаются в ничто. Кадзуха в одеждах прислуги обрывает золотые перья с маски, разбить которую опасались мелкие твари. Должно быть, выражение его лица было довольно уродливым, потому что Кадзуха выглядит встревоженным. Встревоженным, как преступник, пойманным с поличным, или ровно наоборот — невезучий прохожий, осознавший, что на него вот-вот спишут несовершенное преступление. Каков архетип бы ни был ближе к правде, каждому из них остается только оправдываться. — Это может быть единственной возможностью… Слова Кадзухи полны резона и спокойных объяснений, а не вины и пресловутых оправданий. Но Скарамучча их не слушает. Звуки пролетают мимо ушей, потому что ему не нужно слышать заложенный в них смысл. Он понимал. О, догадаться было даже слишком легко. И оттого сильней кусалось раздражение. Перспектива была слишком неправдоподобной, потому он не имел никаких возражений, когда они так нелепо стащили из гроба мужской костюм. Но если Синь Янь успела выполнить свою задачу перед тем, как любезно преподнести Виктории новое тело, то они знали местоположение герцогских покоев. Замаскироваться под прислугу и провести герцога Сфорца, забрав ключ у него из-под носа, было невозможно. Но сейчас герцогиня не была в своей комнате, а слуги носили маски. Такие же белые, как та, из которой Кадзуха повыдёргивал перья. Действительно, единственная в своем роде возможность. Воспользоваться ей было единственным логичным вариантом. Чистые факты. Кто-то должен делать то, что должно быть сделано. Но ему плевать. Последний человек, который отправился в герцогские покои ещё когда в поместье было вполне спокойно, вернулся тенью того, чем раньше был. Сейчас, когда сквозь трещины густой темнотой пробивается сумасшествие, а воздух пропитан выжиданием и напряжением? Да к чёрту. Они могут придумать другой способ и справиться без этой хуйни. — Даже блять не думай! Он с силой хватается за ворот только недавно застёгнутой рубашки. Кадзуха морщится, и говорит ещё что-то бессмысленно разумное. Но Скарамучча совсем не собран и не хладнокровен. Он упрямо отказывается видеть в риске смысл. В голове вертятся тысячи слов, которые он мог бы сказать. Как «Не смей». Или «Ещё бы ты не был таким уж несмышлёным». Несколько ласковых, начиная с «Эгоистично альтруистичный болван» и заканчивая «Пошёл ты нахуй». «Ты — единственное, во что я могу верить в этом мире». «Как мне быть, если я больше не смогу?». «Что, по-твоему, мне делать, если ты умрёшь?». «Ты мне нравишься». «Возможно, это та самая любовь, от которой сходят с ума». Много, слишком много слов. Но все они остаются невысказанными. Пылью они оседают на губах, и стираются всего одним движением. Когда он зло выдыхает и сжимает пальцы сильней, до побелевших костяшек. А затем наклоняется вперёд, прикасаясь к губам, пытающимся произнести очередную бессмыслицу. Это было больше мерой отчаяния, чем любви. И всё же, его сердце трепетало. Длительно копившиеся эмоции могли быть безвредными и весьма незаметными. Но эмоции — такая иррациональная и необъяснимая вещь. Даже если волна не угрожала пробить плотину, даже если шторм утихал, а ручьи ссыхались, эмоции не пропадали. Хватало небольшого толчка в правильную точку, и они находили способ вылиться наружу. Так много накопившихся эмоций смешалось вместе, что Скарамучча не мог их различить. Он не мог дать определения чувству, поглотившему его сейчас. Но на миг мир остановился, и это перестало иметь значение. Поцелуй имел тот же вкус, что и лимонные дольки, найденные Кадзухой для него. Кисло-сладкий.