За Дверью

Кадзуха выглядит так потерянно, будто все его мыслительные процессы сократились до малоуспешных попыток ухватить реальность. Смотрит на него изумлённо, словно на совершенно сюрреаличное явление, с большими от шока глазами и пунцовыми щеками. — Что? — говорит он глухо. И лучшее, что Скарамучча может сделать, это вырвать из ослабших рук практически лишившуюся перьев маску. Он не задумывался о том, что будет после. Разумеется, он не думал. Он вообще мало о чём думал, захлёбываясь в затопивших мысли эмоциях. Отчаяние вылилось в действие. А действия, в свою очередь, имели последствия. Столкнуться с ними? — Ну и что ты собирался делать, придурок?! Он не готов. Атмосфера едва ли располагает к романтическим признаниям. Как минимум, из-за стен раздается рокот живых теней, а в нескольких шагах с портрета всё ещё капают на пол кровавые слёзы. Как максимум, очень скоро они могут перестать быть собой навсегда. Ситуация совсем не для того, чтобы тратить драгоценное время на выяснение чувств. Кадзуха моргает. Зависшие процессы возобновляют работу, и осознанность постепенно замещает удивление на его лице. — Воспользоваться полученной возможностью, будто ты не… Нет, постой. Сейчас вопрос не в этом! Ты… — А вот и в этом! Единственная важная вещь сейчас — выбраться отсюда живыми. Остальное можно отложить до тех пор, пока это не будет сделано. А самоубийственная чепуха, которую ты называешь «самым разумным решением», этому только мешает. На кой чёрт было общипывать маску, если неизвестно ещё как на это среагируют твари? В курсе, что от маскировки этой вообще-то никакого толку? Забраться в покои к герцогу сейчас не такая уж трудная задача. И действительно разумное решение — не делать этого в одиночку. — С чего ты взял, что от маскировки не будет толку? Очевидно, что, чем незаметнее — тем безопаснее. И… Ты просто переводишь тему, не так ли? — Нет. Выдать себя за прислугу перед герцогиней или другими слугами просто невозможно. Украсть одежду было так легко не потому, что это имело какое-то значение для игроков. Тряпки да цацки имеют для них ту же ценность, что и салфетки на столе. Продиктованная сервировка, но не более того. Плоть и кровь, человеческие тела — вот настоящие одежды жильцов этого поместья. Или лучше сказать сосуды? И у простых слуг такой роскоши не имеется. Они — призраки, тени, да что угодно, и принимали подобную людям форму только перед нами. Перед Викторией это бессмысленно. — И у тебя есть причины быть в этом уверенным, — наконец, Кадзуха не спрашивает. Это констатация. Конечно, он понимает. Потому Скарамучча может притвориться, будто диалог их естественен. И кивнуть согласно головой: — На портретах изображены все предыдущие тела Виктории Сфорца, настоящей хозяйки поместья. Знакомый нам герцог Сфорца появился среди них после того, как его место заняла Синь Янь. Не помнишь ли, что несла поддельная Айлин в саду? Якобы Виктория что-то ей пообещала. Что-то, что она «получит». Скорее всего, этим чем-то были тела. Новенькие сосуды, которые сейчас поочередно заселяют бароны да графини. «За нас» всегда было обращено не к нам, а к тем, кому мы были обещаны. Назовём их душами? Это не нам так странно раздали роли с самого начала, это нас им раздавали. Даже удивительно, что потребовалось так много времени, чтобы догадаться. Ну а склеп, в котором якобы спят слуги… Довольно красноречив, если в таком контексте припомнить все разы, когда мы их видели. Признаться, Скарамучча гордился своей догадкой, подтверждение которой получил считанные минуты назад. Он отчаянно цеплялся за клятвы разгадать все загадки этой отвратительной Двери, будто они могли искоренить душащий его панический страх. Был ли от того эффект? Не слишком, подавляемые эмоции продолжали копиться за плотиной. Но одну из загадок этого мира он всё же разгадал. Только долго погордиться не успел, по возвращении в комнату любую радость от открытий вышибло из головы подчистую. Теперь же Кадзуха задумчиво перебирает в уме факты и события. Наибольший недостаток и величайшее преимущество способных игроков являли собой одно и то же. Когда кусочки собирались воедино, это было подобно внезапному щелчку переключателя. Разбросанные мысли формировали цельную цепочку, направленную точно к цели. Ключ. Путь. Решение. И, наконец, Дверь в реальность. Стоило разговору принять серьезный оборот, и он не мог не сосредоточиться. — …Точно. Полагаю, съеденный хлеб и выпитое вино в качестве смертельного условия предоставляют доступ к нашим телам самой Виктории. А вот маски выполняют гораздо большую роль. Они не просто подготавливают сосуды для тварей, впитывая воспоминания и разрушая разум. Скорее всего, маски — что-то вроде моста для так называемых «душ». Или, может, и вовсе… Тени! Наша подсказка, «и тень свою я пригласил, и трое стало нас», они — тени. Души знати — это тени из подсказки. А маски — они и есть! Надевая маску, мы приглашаем в своё тело нависшую над нами невидимую тень. Только таким образом получается, что нас становится двое, а не трое… Скарамучча не в силах сдержать ухмылки. Он не совсем соврал, сказав, что не переводит тему. То, чего он добивался, это заставить её затеряться и забыться среди вещей более значимых, чем поцелуи. И произошедшее действительно получилось замять. Они могли просто заняться делом, как и нужно. — Ага, с этим ещё придётся разобраться. Так что прекращай тратить время на ерунду и пошли. Нам ещё своего клиента искать, как закончим с обыском комнаты Виктории. Он вздыхает нарочито недовольно, разворачивается и шагает к двери, взмахнув белой маской в воздухе, словно веером. Возвращение в привычное русло дарит странную смесь уверенности и спокойствия. Словно первый глоток воздуха после того, как надолго задержать дыхание. До тех пор, пока мнимая иллюзия завершенности не разрушается внезапно схватившей его за запястье рукой. Пальцы вжимаются в гладкую поверхность отнятой маски плотнее. — Мы, кажется, уже решили, что это тебе не пригодится? — Ты мне нравишься. Чувство такое, будто что-то трескает. Оглушительно. Кажется, он прокусывает язык. Возможно, откусывает. Возможно, щёку. Определить немного сложно. Но единственный звук, который он издает, едва ли может принадлежать человеку с нормально функционирующим ртом. Он должен что-то сказать. «Бред», «быть не может» или «сейчас не время», хотя бы что-нибудь. Но сломанный рот находит звуки чужеродными, не может собрать вместе и двух букв. На выходе получается только безликое «ммм». Он чувствует снедающий жар, разлившийся краской по лицу. И как назойливые мысли замолкают одна за другой, голова пустеет. Нужно это остановить. — Наверное. — В смысле «наверное»?! Ты охуел? Да кто так— Когда он резко разворачивается в горящем возмущении, встречает его лицо, полное облегчения. В красных глазах смешались пришедшая радость и растворяющиеся сомнения. Кадзуха приподнимает уголки губ в несколько нервной улыбке. Ох, кажется, его поймали. Проклятье. — Извини. Я соврал про «наверное», но ты решил, что у меня память и внимание не лучше, чем у золотой рыбки. Думаю, это достойное оправдание. Ты действительно думал, что я забуду о том, что ты меня по— Скарамучча затыкает ему рот свободной рукой. Должно быть, он выглядит так беспорядочно. Он не имеет ни малейшего понятия о том, что происходит на его лице, но старательно хмурит брови. Смотрит так угрожающе, как только может. — …Потом, — выдавливает из себя едва ли не по слогам. Кадзуха смотрит на него в недоумении. И отчего-то хочется разрыдаться. Какой отстой. Почему всё должно быть вот так? — Я же сказал отложить всё это до тех пор, пока не выберемся отсюда. Сейчас мы должны пройти эту Дверь, и, желательно, сделать свою работу. Я не хочу… отвлекаться. Будто трудностей и без того мало! Так что… Потом, ладно? Низкий, едва не рычащий, голос становится спокойней и убедительней с каждым произнесённым словом. Вопреки всему сказанному пальцы покалывает от желания прикоснуться. Обхватить шею, зарыться в волосы пальцами и поцеловать ещё раз. Поцеловать как следует. Послать всё к чертям и забыть об обстоятельствах. Позволить кошмарам поглотить путь назад, позволить миру разрушаться вокруг, лишь для того, чтобы познать каковой на вкус была бы взаимная любовь. Но таким бы красивым не был бы момент, он неизменно остался бы быстротечным. Больше, чем любовь, на вкус он хотел попробовать «навсегда». Кадзуха всё же медленно кивает, принимая поставленные условия, и только тогда Скарамучча убирает руку. Выдыхает. Бросает предупредительный взгляд, условное «ты пообещал». Ответом служит перетекающий в покашливание смешок. Звучит неловко донельзя. Из-за стены раздается человеческий крик, и неловкости не остаётся места. Момент правда был неудачным. И Кадзуха осознает это тоже. Только бушевавшие эмоции сползают с лица, словно старая потрескавшаяся краска, обнажая знакомую решительность. — Значит, идём? — уточняет привычный ему партнёр. Скарамучча бросает белоснежную маску на пол, так же, как отбрасывает лишние мысли, и качает головой. Пора снова браться за дело. Поэтому они бегут.

***

На двери в дальнем конце коридора кровью нарисован крест. Под ручкой, к которой тянется Скарамучча, остался отпечаток не особо большой ладони. На полу — засохшие красные пятна, тянущиеся от ближайшего портрета. Синь Янь не поскупилась на следы. Он осознает, что скоро о ней забудет, несмотря на столь добросовестную попытку помочь, и это несколько горько. Игроки, ближе кого бы то ни было сталкивающиеся со смертью, должны бы лучше всех знать цену жизни. Но ирония в том, что жизнь в действительности была бесценной. В том смысле, что была слишком дорога для оценки, и том, что не стоила ничего, одновременно. Потому, увы или нет, ценники вешали они сами. И чувство вины не накатывает волной внезапной эмпатии, заставляя медлить. Скарамучча дёргает за ручку сразу же, как добирается до двери. Он знал, что должен делать. Отыскать ключ. Открыть дверь, похожую на сейф. Найти там что-то очень важное. Другой ключ или другую Дверь. Быть может, оба сразу. План проще некуда: найти ключ, открыть дверь. У них не было иных вариантов. Найти ключ, открыть дверь. И сейчас, очевидно, им положено… Найти ключ, да? Идентичные металлические ключи заполняют тёмную комнату без единого окна, словно насекомые. Они грудами валяются на укрытом красным ковром полу. Будто пыль, собираются на покрытом глубокими рубцами мраморном столе или забитом книгами шкафу. Словно насмехаясь, с потолка также начинает сыпаться, подобно песчинкам в песочных часах, ворох ключей. И вскоре под волнами из металла вместе с жаждущими визитерами будет погребено всё помещение. Скарамучча не знает стоит ли ему смеяться. — Ну, никто не говорил, что будет легко, — произносит Кадзуха, направляясь вглубь комнаты. Но под его прикосновением ключи тают, словно снег. С мерзким булькающим звуком жидкий металл медленно растекается по ковру. Отвратительно и совсем не смешно. Скарамучча неотвратимо шагает дальше и сам, внимательно оглядываясь по сторонам. Чувствует, как плавятся под подошвами полученных от герцога туфель слишком большие надежды. Но других вариантов нет, им нужен этот ключ. Они обязаны искать. На туалетном столике свежий букет. Каждая роза настолько безупречна, что кажется пластиковой. Инстинктивно он тянет к ним руку, желая проверить каков цветок на ощупь, но одергивает, так и не коснувшись лепестков. В зеркале рядом с букетом отражается рука. Которая ему не принадлежит. Морщинистые пальцы, покрытые темными пятнами, продолжают двигаться сами по себе даже когда его рука пропадает. Длинные ногти, изогнутые на концах, касаются алых лепестков в отражении. И, словно из неё полностью высосали жизнь, роза мгновенно увядает. Иссохшая головка отпадает, оставляя по себе пустой стебель. Будто зараженные, остальные цветы начинают гнить, и вскоре стол покрывают почерневшие лепестки. Роскошный букет в реальности благоухает. Скарамучче хочется его опрокинуть. Но падает что-то другое. Скарамучча оборачивается на стук. Кадзуха встречает его вопросительный, хмурый взгляд несколько обеспокоенным выражением лица и приложенным к губам указательным пальцем, останавливающих готовое сорваться с языка возмущение. У ног его по полу продолжает катиться сорванная с плотного балдахина круглая брошь, ранее надежно удерживающая ткань в нерушимом состоянии. Кадзуха качает головой в сторону открывшегося в стене из шелка проеме. — Взгляни, — говорит он глухо. И Скарамучча шагает по жидкому металлу, смешавшемуся с новой порцией одинаковых ключей. То, что открывается ему за балдахином, являет собой жуткую и тошнотворную картину. На мягких подушках и шелковых простынях лежит иссохший труп, некогда принадлежавший молодой девушке. Фиолетовая, покрытая бесчисленными пятнами, кожа словно тоненькая смятая бумага. Вот-вот порвётся. Но, как не странно, она не слезает с костей, естественно сгнивая. От тела даже не несёт характерным запахом. Вместо этого отвратительный мертвец, большими пустыми глазами пялящийся в потолок, источает только аромат изысканного розового парфюма. Мирно сложив покрытые гематомами руки на груди, девушка опочивает, наряженная в красивое платье и обвешанная роскошными украшениями. Даже потускневшие волосы её уложены в сложную причёску и украшены множеством драгоценных бусин. Словно горячо лелеемые, не дозволенные для посещения прихожанами, мощи. В темноте, под тихий звон безостановочно сыплющихся ключей, картина была весьма зловещей. Они с Кадзухой коротко обмениваются взглядами в молчаливом разговоре, и его партнер указывает пальцем куда-то вверх. По указанному направлению, высоко над кроватью, находится очередная золотая рама. На очередном портрете очередная молодая и красивая девушка. Только в отличии от десятков и сотен лиц до неё, девушка не выглядит измученной и не льет слёзы. Она улыбается. И взгляд его невольно возвращается к телу на кровати. Мозг судорожно и безуспешно пытается отыскать сходство. Но, безо всяких доказательств, нутро кричит: — Это она. Это причина лезть в самое пекло. Это их важнейшая зацепка. Это Виктория. Вернее, первое её тело. Кадзуха издает глухой звук, обозначающий согласие. Взгляд впивается в мощи Виктории Сфорца отчаянно и суетливо, в попытках поскорее отыскать ранее из виду упущенное. Пока ничего не случилось. Кажутся, будто вот-вот руки из отражения сомкнутся на его шее. Будто вот-вот изо всех сторон нагрянут твари. Будто вот-вот иссохший труп оживёт. Откроет широко рот, полный идеально ровных желтых зубов, и пожрет их, словно доставленный в постель десерт. Всего одно её украшение выбивается на фоне других. Кольцо на указательном пальце правой руки не имеет ни драгоценных камней, ни изысканного дизайна. Но на простой золотой полоске выгравированы буквы. И хмурость наползает на лицо вместе с пониманием. Скарамучча не испытывает ни малейшего желания прикасаться к ней. Затея, подобно громогласным сиренам, так и кричит «опасность». Однако, прежде, чем тревога в его голове столкнётся с неизбежностью, чужие пальцы уже осторожно касаются ободка. Сперва Кадзуха пытается аккуратно провернуть его на пальце, не касаясь кожи. Но кольцо даже не двигается. Он выдыхает. И решительно хватает труп за руку, поднимая её поудобнее в воздух и как следует цепляясь за кольцо. В этот раз ему удается прокрутить кольцо вокруг отвратительно выглядящего пальца. Лицо сосредоточенное, хватка надёжная, Кадзуха намерен его снять. И, наверное, наблюдая за этой сценой, Скарамучча должен был хотя бы немного разозлиться. Ему же так не нравится, когда Кадзуха первым лезет на рожон. Разве ему не тревожно? Разве ситуация не опасна? Разве это не должно считаться? Но, как не странно, ожидаемые чувства не приходят. Напротив, картина перед ним ощущается странно правильной. Знакомой. Чувство дежавю подбирается незаметно, застилая глаза лишь на мгновение. Но Скарамучче чудится, будто весь разум его окутан туманом. «Тебе не кажется, что работа в нашем дуэте разделена не равномерно?» «Если оно отгрызёт тебе конечности или ещё как ебнет, я дотащу тебя обратно.» Кажется, будто это было вечность назад. Ещё когда его ебанутый напарник звался Томо. Столькое изменилось с тех пор. Но когда он превратился в труса? Куда делась его рациональность? Разве он не был тем человеком, который швырнул о стену призрачного младенца и собирался пойти на тварь со складным ножом? Разве только недавно он не сказал себе, что с него хватит? Что пора действовать решительней? Так куда всё это то пропадало, то зашкаливало? Эта Дверь отличалась от предыдущих. Скарамучча её ненавидел. Но, откровенно говоря, была она правда настолько страшной? Он был тем, кто назвал всех членов Кипариса поголовно ебанутыми, не так ли? Так ведь и он сам был членом Кипариса. Отторжению и излишней осторожности в текущих обстоятельствах не было места. Если подумать, в его поведении всё это время было так много мелких странностей. Они накатывали и растворялись периодами, словно приливы и отливы. Но забывать о целях, слишком отвлекаясь на эмоции? Оставить что-то, будто оно решится само? Не быть готовым дать отпор? Это просто не могло быть его реальностью. Голову пронзает боль, подобная порезу об осколок стекла. Инстинктивно Скарамучча хватается за неё рукой, до скрежета сцепив зубы. Туман, заволакивающий разум, словно перемещается к глазам. Он с силой моргает. А когда вновь открывает глаза, картинка перед его глазами меняется. Словно кто-то поставил фильм на паузу в тот момент, когда кадры сменяют друг друга. Одно изображение слабой, полупрозрачной пеленой ложится поверх другого. Скарамучча моргает ещё раз. Мир, в котором нельзя было доверять собственным органам чувств, собственной голове и собственным мыслям. Мир, в котором всё могло оказаться фальшивкой. Мир, что сводит с ума. Разве не получается, что мир этот переполнен иллюзиями? Головная боль усиливается. Мерещится, будто он вновь слышит, как что-то трескается. Он видит неподвижно замершие, словно последний след несчастных призраков, размытые тени на стенах. Их пустые взгляды, сосредоточенные на мощах Виктории. Внезапно осознает, что уже по щиколотку увяз в заполняющей комнату жидкости. Она красная, как кровь, и вязкая, как кисель. Совсем не похожа на растопленный металл. Вероятно потому, что никаких ключей и в помине не было. Он зациклился на мысли том, что нужно найти ключ и открыть дверь, как идиот. Ни разу его мыслительный процесс не зашел глубже этой простой, поверхностной схемы. Какой позор. Но, вот дела, ему хочется рассмеяться. «Более сосредоточен, чем когда либо»? Да кто вообще в это поверит! Кольцо соскальзывает с давно окоченелого пальца. Тонкая лиловая кожа трескается и рвется под давлением. И глазное яблоко перекатывается в глазнице, пустой зрачок, словно игрушечный, падает вниз. Невидящим взглядом левый глаз трупа уставился на вора. Скарамучча чувствует, как поднимается уровень жидкости. То, что раньше было ему по щиколотку, достает до колена. С резким «блять» он тут же хватает Кадзуху за ворот, спешно увеличивая расстояние между ним и трупом. Кадзуха смотрит на него из-за плеча и также торопливо говорит: — Больше нам тут делать нечего, быстрее… Да не договаривает. Ранее незримые зеркала, которыми были покрыты все стены, идут рябью. И ему приходится уклониться от прошедшей сквозь эту рябь руки. Той самой, уродливой и когтистой, которую Скарамучча видел в отражении минутами ранее. Сквозь зубы он чертыхается. Страхи воплощаются в реальность, изо всех сторон их окружает одна и та же тварь, вытягивающая руки в намерении удушить. Он видит её образ в отражении. Лицо, с которого лоскутками свисают куски кожи, волосы то длинные, то короткие, худенькое тельце и размытые черты. Различить форму её рта, носа или глаз невозможно. Словно друг на друга было наложено так много мазков, что картина превратилась в мазню. Только тёмный блеск в глазах остался чёток. И сейчас горит холодным желанием от них избавиться. Остаётся только бежать, да в воде не побегаешь. Пробираться сквозь густую и вязкую жидкость тяжело, не попасться при этом в лапы твари — ещё тяжелей. Но именно это они и делают. Скарамучча ломает стул, используя его в качестве щита от вездесущих рук. Когда он спотыкается, из-за того как всё прибывающая красная жижа тянет тело вниз, Кадзуха придерживает его за локоть. Они барахтаются, совсем не впечатляюще и не зрелищно. Пальцы с загнутыми черными ногтями пролетают в сантиметре над головой. Воды по пояс. Пиджак рвётся прямо на нём и оставляет по себе только обрывки, когда рука резко дёргает за таки ухваченную ткань. Он едва не уходит с головой под воду. Но Кадзуха дергает за ручку. Их выплескивает в коридор вместе с красной жидкостью, как течением выбивает на берег неудачливых промокших птиц. Настырные руки остаются позади, но возможность передохнуть не предоставляется. В коридоре сразу же просыпаются тени, оставленные за пределами герцогских покоев. К счастью, бежать в этот раз попроще. На ходу они перекидываются всего несколькими короткими фразами по делу. И только когда цель погони для всепоглощающих теней теряется, у них появляется возможность перевести дух и нормально поговорить. Прерывая спокойный голос, в библиотеке раздается звук пощечины. — Ну и, что-то поменялось? Состояние, в котором находились игроки, было похоже на полудрёму. Сон и реальность переплетались между собой так тонко, что незаметно сливались, и отделить одно от другого становилось невозможно. Скарамучча знал не так много эффективных методов разбудить кого-то. Кадзуха смотрит на него с чистым непониманием, написанном на лице. Выбранный на пробу вариант, кажется, рабочим не оказался. Но, кажется, этого и не требовалось. — Мудак, — щелкает он языком, — Очнулся от внушенных миром иллюзий и даже ничего не сказал. Когда это вообще произошло? Где-то между тем, как из практически инертного состояния ты резко перешел к суицидальной игре в героя? — Вообще-то когда ты меня поцеловал. Кхм. Значит, эта часть была настоящей. От неловкости, никуда, увы, не девшейся с решением повременить, Скарамучча сбивается с мысли. — О. Вот как. Кадзуха посмеивается. — Заметить нестабильность в собственном поведении или эмоциональном состоянии не так уж и сложно. Просто мы привыкли списывать всё на воздействие маски. Думаю, это тоже то, что внушили нашему подсознанию. Как и вопросы, которые не нужно задавать. Чтобы преодолеть этот барьер и различить разбросанные повсюду миражи нужен своего рода ментальный толчок. Но откуда бы мне узнать как именно это работает? Да и голова тогда была занята слишком многим. В общем… Рукоприкладство было лишним, не считаешь? Скарамучча едва не закатывает глаза. «Рукоприкладство». Да это даже ударом назвать было нельзя. Пощечина была совсем слабенькой. Но произнести это вслух не получается. Всё ещё неловко. Он прочищает горло. — … Так что написано на кольце? Кадзуха наконец разжимает сжатый кулак, обнажая не без труда добытое золотое кольцо. Боясь его обронить во всей беготне, он сжимал ободок так крепко, что на ладони отпечатался красноватый след. Большими буквами на лицевой стороне была выбита всего одна фраза:

“IN VINO VERITAS”

Какая-то известная фраза на латыни, которую он наверняка где-то уже встречал. Скарамучча хмурится, стараясь припомнить. «Vino», очевидно, так и значило вино. Так какие там были популярные высказывания о вине? — «Правда в вине»? — предполагает он весьма быстро, и Кадзуха согласно кивает. Затем он переворачивает кольцо на ладони: — Это ещё не всё, — под осторожно подобранном углом слабая и тонкая надпись на внутренней стороне становится заметной. Слова выглядят так, будто были нанесены кем-то вручную гораздо позже. Будто этот кто-то очень долго и целеустремленно пилил золото иглой. Насколько утомителен должен был быть этот процесс? «Выше истины лишь красота», — заявление, в которое владелица кольца верила так непоколебимо, что возжелала оставить в физической форме, несмотря на цену. Скарамучча хмыкает. Виктория была не просто непоколебимо верящей в собственные принципы женщиной, она была одержима. Безупречная красота. Неувядающие розы. Всегда сверкающие звёзды из драгоценных камней. Машины, что никогда не допустят ошибки. Бесконечный праздник. И наконец, молодость и красота, что никогда не увянут. Ведь она всегда может получить новое тело, соответствующее её представлениям о красоте. Искусная иллюзионистка, колдунья, возможно, даже благословенная или святая. Кем бы сама Виктория себя не считала, она имела силу воплотить свои желания в жизнь. Она великодушно дала обещания жадным аристократам, гонимым собственными желаниями, и те возвели её в абсолют. Возвысили её едва ли не до Божества в своем культе. И, о, она этим наслаждалась. Но, кажется, больше всего, помимо красивых вещей, Виктория любила спектакли. Поместье было её сценой. И все, в него прибывающие, становились актёрами в этом лживом спектакле. Если Скарамучча и знал что-то о представлениях, так это то, что уже наверняка пришло время кульминации. Ну что же, быть может, им это и на руку. Тянуть больше было нечего. Подсказка, изначальная надпись, весьма прямо говорила о месте, куда им следовало спешить за ключом. Назад в винный погреб. Но они с Кадзухой смотрят друг на друга во взаимном понимании. Первым делом им стоило поспешить в другое место.

***

Сложно говорить о каком-либо месте, когда оно являет собой одно большое черт-знает-где. Но где-то в этом черт-знает-где должен был пропадать их клиент. Оглядываясь назад, Скарамучча находил странным, как легко они предоставляли Чунь Юня самого себе. Он — первоочередная причина почему они тут. Работа. Но что-то в голове всегда преуменьшало его значимость. Скарамучча нервно дергает за занавеску, только перебравшись через балкон. Комната пуста. — Тут тоже нет, — кричит он Кадзухе, оставшемуся на их собственном балконе. — Как считаешь, стоит залезть и проверить другие? — спрашивает он задумчиво в ответ, и Скарамучча мотает головой. Вряд ли Венти с Чунь Юнем могли бы там оказаться, не имея ключа. Но вот забавно, а ведь до сих пор никому из них даже в голову не пришло исследовать запертые комнаты подобным образом. Сколько же всего на самом деле так незаметно было заблокировано в их умах? Скарамучча преодолевает знакомые соседские покои в несколько шагов, и открывает дверь в коридор изнутри. Но тут же чертыхается. Прямо перед ним, считанные миллиметры от приоткрытой скважины, улыбчивое лицо дворецкого. Блять. Никогда ещё так быстро он ничего в жизни не захлопывал. И даже под громким стуком всё ещё можно услышать ровный голос: «…это не ваша комната». Скарамучча матерится про себя, пока тело толкает стул, чтобы заблокировать дверь. Времени и смысла искать что потяжелее нет, так что он ограничивается только подпертой ручкой и бежит к балкону. Перебираться из одного балкона на другой, вообще-то, процесс небыстрый и требующий большой осторожности. Скарамучча бросает взгляд за спину лишь для того, чтобы увидеть вяло движущиеся черные подтеки, появляющиеся под дверью. Такой роскоши у него явно больше не имеется. Он смотрит на один балкон, на другой, на расстояние между ними. Вздыхает обреченно. И тычет в сторону Кадзухи пальцем, заявляя едва не угрожающе: — Ты обязан меня поймать. Не зная о причине наводимого кипиша, Кадзуха успевает отреагировать на его слова только ошарашенным взглядом, прежде чем Скарамучча отойдет на максимальное располагаемое на балконе расстояние. Даст себе место для разбега и сиганёт, сломя голову. Даже так, прыжок получается не таким далёким, как хотелось бы. Руки хватаются за мраморные перила, но тело тянет вниз. Прежде, чем пальцы соскользнут, он чувствует тянущую вверх хватку чужих рук. — Поймал. В этот раз он выдыхает с облегчением. К счастью, действовать быстро в опасных ситуациях было совсем не чуждо им обоим. Тщательно выжидаемый шум служит сигналом. Когда дворецкий наконец прорывается в соседнюю комнату, они выбегают из своей. Всё это — счет на секунды. Тени шипят вслед, словно змеи. Но удивительный маневр удается. По крайней мере на этот раз, они сбегают. И за очередным поворотом Скарамучча даже наталкивается на искомое. В самом буквальном смысле. Столкнувшись с Венти, он едва не прописывает тому кулаком на чистом инстинкте. Навёрстывают всё упущенное они на ходу, обмениваясь короткими пересказами. Чунь Юнь рассказывает о том, что на огромной витражной мозаике в тупиковом коридоре появлись трещины. И в тех местах, где они разошлись, яркие цвета стекла потускнели, а картинки изменились. Человеческие фигуры превратились во смазанные черные кляксы, а животные — в набитые чучела, растения начали увядать, а вода в реке окрасилась в красный. Словно заплатки на дырявой простыне, обрывки иных изображений покрыли ранее красивую картину. И новообретенный контраст вызывал непреодолимое чувство дискомфорта. Одна из мелких трещинок пересекла лунный диск. И словно прикосновение это прорезало сквозь внешнюю оболочку, круглый зрачок растекся по белому кругляшку пятном. Задергался и заворочался, словно большой двумерный глаз пытался сморгнуть раздражающую трещину. Больше не было никакого «кажется». Глаза с мозаики, один настоящий и один спрятанный за солнцем, пристально наблюдали. Чунь Юнь обнаружил, что взгляд следовал за ним, словно приклеенный, куда бы он не ступил. Но ещё он заметил, что тупик больше таковым не являлся. Спрятанная в густой, непроглядной тени крохотная дверца находилось только на ощупь. Она была не заперта, и Венти едва не ввалился внутрь, пытаясь постучать. К счастью, обошлось без ушибов. За дверцей оказалась, за неимением лучшего слова, гардеробная. Шкафы, прижатые вплотную и тянущиеся до самого потолка, заменили стены. И бесчисленные полочки на них сверху до низу были забиты. На бархатных подушечках выставлены были драгоценные камни, подобных которым Чун Юнь никогда не видел. Они имели разный цвет, форму или размер, но все до единого излучали неприятное свечение. Будто бы густое, тяжелое и даже грязное. Оно едва освещало помещение. Света одного камня хватало только чтобы увидеть его самого да соседствующую с ним на подушке вещь. Человеческие кости. Тщательно отобранные, вымытые и словно даже отполированные. Высокие и широкие шкафы сверху до низу были забиты костями, выставленными подобно музейным экспонатам. Мужчины, женщины, дети и старики — невозможно было сказать кому из них принадлежали те или иные останки, когда всем оставшимся могла быть единственная фаланга от мизинца. Чун Юнь рассказывает о том, что они нигде не видели Кандакию с Рэйзором. И о том, что герцогиня Сфорца до сих пор сидит в столовой. Что было, пожалуй, худшей новостью из всех. Затем Кадзуха в ответ делится уже их открытиями. И Венти с впечатлённым видом хмыкает, даже хлопает в ладоши. Скарамучча не может понять искренен он или насмехается. — А вы действительно хороши. Нет, серьезно! Работа не нужна? Знаете, у меня вообще-то есть парочка неплохих связей. Могу порекомендовать вас в солидное местечко. Зарплата, что надо! — Спасибо, не интересует. — Да ты подумай, как следует! — Обойдусь. — Ничего он не понимает, — наигранно разочарованно вздыхает Венти, качая головой. Придвинувшись поближе к Кадзухе, он весьма быстро переключается на другую цель: — Кому в наши-то дни помешают хорошие деньги? Гарантирую, другого такого предложения днём с огнём не сыскать. График свободный, коллектив замечательный, место проживания и питание по потребности предоставляется, да и область работы знакомая. Тебе понравится! Пока Венти перечисляет плюсы своего предложения, загибая пальцы, Кадзуха только вежливо кивает, как болванчик. Скарамучча не сдерживается, пихая болтуна локтем в бок. Должно быть, на ходу он несколько косит, потому что в ответ не звучит обиженное «ай». — Отъебись от него. Я же сказал, мы не заинтересованы. Вместо этого Венти оборачивается к нему с противной улыбкой и многозначительно приподнятыми бровями. От подобного выражения на его лице так и несёт чем-то дурным. Потому Скарамучча, не желая ничего слышать, ускоряет шаг, выбиваясь вперёд. К сожалению, от елейного голоса его это не спасает. — О, я, конечно, всё понимаю, но знаешь… Ты не можешь постоянно командовать и решать за кого-то только потому, что вы встречаетесь. Послушай взрослых, так в здоровых отношениях не делается. Может, он собирался согласиться? Тут ведь и думать нечего. Ну когда вам ещё такой замечательный друг посоветует такую замечательную работу? Скарамучча спотыкается о собственную ногу, но быстро восстанавливает баланс, избегая постыдного падения. Да пошёл он нахуй. Ну почему именно сейчас нужно было трепаться о подобном? Почему чувства просто не могут подождать лучшего момента? Проклятье. Он чувствует, как горят кончики ушей. Скрипя зубами, он резко поворачивает голову: — Мы не!.. — …Не заинтересованы, спасибо. От продолжения мысли Венти уже останавливает выставленная перед ним рука. Кадзуха убирает её сразу же, как в глазах единственного виконта появляется блеск понимания, и отводит взгляд в сторону, не произнеся ни словом больше. Скарамучча не уверен куда смотреть ему, потому лишь хмурит брови. Неловко. Блядский Венти. Блядское сердце, не желающее принимать установленные правила и заходящееся быстрей при первой же возможности. Зацикливающиеся на неуместных деталях и несказанных словах. Ищущее подтекст и скрытый смысл между строк, словно всё это было ещё одной загадкой, ожидающей решения. Почти столь же важной, как и коррелирующая с их непосредственным выживанием. — Ребята, простите, что прерываю, но нам бы поспешить, — несколько робко, словно впервые поднявший руку в классе ученик, говорит Чун Юнь. Его мягкий голос в сочетании с вежливой, однако крайне уместной ремаркой, мгновенно возвращает к реальности. Вернее, к насущным обстоятельствам. Нелепую болтовню да комичные сценки следовало оставить на потом. Никто не может позволить себе продолжать отвлекаться. Практически физически ощущается, как холодеет воздух, пропитанный смятением и тяжестью. Двери в столовую кажутся выше и шире, гнетущие, будто сейчас раздавят. Скарамучча задает всем своим спутникам разом один и тот же вопрос: — Какой час? Никто из них не отвечает. Он хмыкает. Порой ответ и не требуется. Час был достаточно поздним, чтобы небо за стёклами коридорных окон окрасилось в темно-синий. Он не рассмотрел звёзд, так и не остановившись. В постоянном движении они носились по поместью только для того, чтобы вернуться к начальной точке. Дерьмовая кульминация. Сценарист из Виктории был никудышный. Однако он всё равно тянет за ручку и открывает массивную дверь. Впервые они нарушают установленное герцогом правило. Впервые на вечерний банкет он приходит без презираемой маски. И, быть может, тем самым только выполняет условие смерти, как последний дурак. Но положенный в преддверии смерти страх не приходит. Тревожные голоса в голове не заходятся криком. Наконец, за пышными слоями фата-морганы, он видит настоящее положение вещей. Каким бы скверным оно не было. Лунный свет падает на пустой стол из белоснежного мрамора. На громоздких стульях, полнящихся бесконечными фигурно вырезанными образами людей, сидят безвольные марионетки. Одетые в изысканные наряды и утонченные маски, не так давно были людьми. Сейчас же, с безжизненно свешенными руками и головами, они — не более, чем оставленные куклы. Мерзкий барон, чьего имени Скарамучча так и не потрудился узнать. Женщина, что должна была быть его супругой. Мужчина, которого он сперва расценивал как потенциального Чун Юня. Айлин, за которой они с Кадзухой следили. Им не хватает только ниточек, тянущихся от рук, ног и шеи вверх к деревянным крестам кукловода. Тело Синь Янь, которой просто не повезло, стоит под лунным светом с пустой белой маской вместо лица, лишь слегка вытянув руку в сторону. В нескольких метрах по направлению, куда выставлена её рука, большая клякса в форме человека. Раздавленный комок красного, розового и белого прилип к стене, будто жвачка. Только тёмные подтёки медленно сползают вниз. На полу рядом валяется фиолетовая маска, орошенная каплями крови, словно новым узором. Только по ней Скарамучча узнает в кляксе Ли Бэня, добродушного мужичка, как-то подавшего ему миску с лимонами в меду и даже предложив достать что-то ещё, менее вредное для желудка. Виктория поворачивает голову на шум, как ни в чём не бывало. Скарамучча не видит её глаз, но чувствует взгляд. Нетрудно предположить, что новоприбывшими гостями герцогиня не слишком довольна. Но, неожиданно, Виктория смеётся. Голос её эхом отскакивает от стен. И нутро скручивается, крича: грядёт пиздец. Однако, необъяснимо, в голове его набатом звучит голос Кадзухи, повторяющий не так давно сказанные слова. «Наша подсказка, «и тень свою я пригласил, и трое стало нас»», — говорит он. И настойчивое эхо в ушах вторит: и тень свою я пригласил, и трое стало нас, и тень свою я пригласил, и трое стало нас, и тень свою я пригласил… «Надевая маску, мы приглашаем в своё тело нависшую над нами невидимую тень. Только таким образом получается, что нас становится двое, а не трое…», — продолжает рассуждать знакомый голос. И ворох мыслей разлетается повторениями в согласии. Верно. Когда обычный игрок носил маску, воплощение той самой тени, их было двое. Иначе и быть не могло. Так когда же двое становились тремя? Озарение приходит странно легко. Мыслительный процесс занимает мгновения. — Нам нужна её маска! — успевает сказать он за секунду до того, как смех смолкает. Их маски служили своего рода переправой для душ, желающих заполучить их тела. Но разве нуждалась в подобном Виктория? Все тела, которыми она пользовалась, когда-то принадлежали кому-то ещё. Разве сейчас перед ними стояла не Синь Янь? Разве сейчас она не была Викторией Сфорца? Тело и душа, грубо говоря, их уже было двое. И всё же, на вечеринках она неизменно носила маску. Так же, как у бездушных механических гостей, её маска не имела прорезей для глаз. Совершенно пустая. Ей не было кого приглашать. Если только третьим не становилось что-то ещё. Что-то достаточно важное. Условная «тень», откидываемая Тенью. Что-то такое, как, предположим, дожидающийся их секрет этого мира. Как Ключ. Посмеявшись вдоволь, Виктория щелкает пальцами. И тут же залу пронизывает мелодия одинокой скрипки. Неведомо, было ли дело в механическом музыканте, покрытом царапинами и дырами с протекающим изнутри маслом, или самой мелодии. Однако было в ней нечто жуткое. Словно коварный, всезнающий дьявол усмехается между нот. — Двадцать четвертый каприс Паганини, — негромкое замечание Венти, неожиданно мелодию узнавшего, тонет в бульканье чернильно-чёрной жижи, пузырями поднимающейся из-под плитки. А затем и вовсе стирается следующими прозвучавшими в бальной зале словами. — Какая жалость, — говорит Виктория. Расслабленно и неторопливо, а оттого донельзя высокомерно, она отряхивает несуществующую пыль с пышной алой юбки. Кажется, будто за маской губы её растянуты в улыбке, — Мне ведь так приглянулись разноцветные глаза. Но что поделать? Придётся следующим сделать одного из вас. Так… Кто же будет красивее? Она поочередно указывает на каждого из них пальцем, а затем задумчиво возвращается в обратном порядке. Потом ещё раз. Будто читает про себя считалочку. Из чёрной жидкости тем временем поднимаются по пояс человекоподобные фигуры. Чернило стекает с их рук большими каплями, искажая пальцы. Густыми комьями оно течёт с макушки, уничтожая чёткое разделение между шеей и головой. Всё их существо — один большой сгусток чернил, им недоступно ни зрения, ни слуха, ни осязания. Наверняка нельзя даже сказать, что они существуют. И всё же эти существа бросаются в их сторону при первой же возможности, ведомые одной лишь известной теням целью. Поглотить. Но и они не стоят на месте в ожидании предрешенной участи. Чун Юнь с готовностью хватает канделябр, будто тот всегда был его верным оружием, и умелыми ударами превращает несчастных чернильных созданий обратно в жижу на полу. К сожалению, жижа это с хлюпаньем шевелится, возрождаясь за несколько секунд. Скарамучча с Кадзухой пользуются выигранным временем, минуя растекающиеся чёрные лужи на бегу. Скарамучча ловко проскальзывает под стол, в то время как его напарник заходит со стороны. Безрассудно, он бежит прямиком к Виктории. Резко сворачивая в последний момент и хватая маску Ли Бэня. Ноги скользят по полу, вынуждая подсобить себе и оттолкнуться рукой от стены, чтобы не поехать дальше. На красной кляксе остаётся смазанный след. Скарамучча вытаскивает шпильки у Айлин из волос, и с большим усилием отрывает от её лица маску. Если его можно так назвать. Лица под маской не остаётся. Черная жидкость, всё такая же тёмная, сочится, словно кровь из рассеченной раны, сквозь поры на коже, покрывающей пустой овал на месте лица. Чёлка слипается, пятна расползаются по вороту, тонкие росчерки стекают по шее, по груди, по рукам, пока не стекают на пол. Собирается, смешивается и шипит, словно вскипая. Скарамучча одним росчерком шпильки сносит начавшую формироваться голову новой твари. Прячется обратно под стол, уходя от бросившейся на него всем телом другой. Сердце бешено колотится в груди. На всё про всё у них уходят секунды, но даже это кажется слишком медленным. С двух сторон в ноги Виктории целят две с силой запущенный маски. Одна пониже, на уровне лодыжки, другая целит позади колена. Женщина не придает их жалкому копошению никакого внимания. Однако они и не пытались ей противостоять. Подобное действительно было подобно муравьям, пытающимся драться с муравьедом. Всё что им было нужно — на короткий миг заставить её потерять равновесие. А затем использовать это драгоценное мгновение, чтобы сорвать маску. Они никогда не питали ложных надежд. Шанс того, что все они целыми доберутся до винного погреба, был ничтожно низок. Однако шанса выбраться без ключа не существует вовсе. Виктория действительно пошатывается. Кадзуха одним рывком преодолевает разделяющее их с герцогиней расстояние, пока Скарамучча торопливо достаёт из кармана штанов чудом не утерянный ранее вместе с пиджаком флакон с неизвестной жидкостью. Чем бы оно ни было, если у них будет хотя бы на миллисекунду больше… Кончики пальцев Кадзухи уже практически касаются белоснежной поверхности. То это будет красивой ложью. Протянутую ладонь насквозь пробивает десертная ложечка. Со звоном она отскакивает от стены и падает на пол едва ли не в другом конце залы, измазанная в крови. — Даже не знаю, — вскидывает руки Виктория, выпрямляясь. И, словно издеваясь, их всех откидывает назад. Скарамучча очень больно ударяется спиной о чей-то стул, что по цепной реакции ударяется о соседний, а соседний — в соседний. Словно домино. Незримые нити резко тянут восседавших на них марионеток вверх. Слышится хруст костей. И в следующее мгновение, впрямь издеваясь, две пары уже танцуют, — Полагаю, я просто возьму последнего. Она кружится на месте. Размахивает указательными пальцами из стороны в сторону, словно дирижер. И без того проблемные чернильные твари поднимаются со всех сторон живучее, чем прежде. Более им не требуется и нескольких секунд на восстановление. Вместо этого изнутри побежденной тут же вырастает нова. Словно головы Гидры, они становятся бесконечными. Скарамучча отчаянно сжимает раз за разом прорезающую черную жижу шпильку, борясь в одних лишь попытках подняться на ноги. Чун Юнь, окруженный толпами со всех сторон, утопает в нескончаемой черноте. Но будто того мало, с потолка с громким звуком что-то падает. Затем ещё, и ещё, и ещё. Пока Скарамучча не узнает в этом чем-то ненормально длинные сплетения рук, тянущиеся из темноты. Одна за другой, они колотят по полу, по стенам, по столу, по чему только сумеют. Пытаясь схватить претящих хозяйке поместья живых, после каждого удара оставляя на мраморе трещины. Одна из них едва не хватает Кадзуху за горло, но тот ловко окутывает растопыренные пальцы оторванной от фрака тканью. Он едва успевает уклониться от следующей. Проливается кровь. Скарамучча вспарывает чернильной твари живот, проходя насквозь. Густые капли попадают на лицо. Легкие сдавливает, дыхание тяжелое. Будто сейчас он задохнется. Но по крайней мере он стоит. Раздается крик. За плотным скоплением черной жижи он больше не видит Чун Юня. И ужасной, неперевариваемой горечью понимания приходит худшая часть. Каждое движение в бальной зале происходит в ритм с исполняемой одинокой скрипкой мелодией. Самозабвенно бросающиеся монстры, удары, шаги, вплоть до его сбитого дыхания. Словно некий безумный танец со смертью. Скарамучча запрыгивает на стол, пинком сметая очередную жидкую голову. Острая шпилька, словно стрела, проходит сквозь желеобразные скопления. Измазанная рука пробивается через проделанную ею щель, тут же её подбирая. И гора чернил, собранная из множества тел, вскоре редеет. Скарамучча усмехается. С другой стороны раздается приятный звук его собственного имени. Не то, чтобы кому-то из них пляски со смертью были впервой. То, что бросает ему Кадзуха на замену утерянной шпильки, довольно неожиданно. Перевязанный тканью обрубок когтистой руки. Ему даже хочется рассмеяться. Его безнадёжный партнер сумел заставить одну охотящуюся за ним руку отрезать другую. Сложно даже сказать чего для подобного подвига нужного больше — умелости или сумасбродства. Несомненно, впечатляюще. Но в том, что подобный трофей в итоге достался ему, даже была какая-то романтика. Когти твари разрезают подобравшиеся сгустки чернил с небывалой легкостью. И те растекаются по полу пузырящимися кляксами, не восстанавливаясь. Симфония Виктории сбивается. Она замирает. О, ещё какая романтика. Всего один момент до того, как на них обрушится буря. До того, как хозяйка всех мелких тварей возьмется за них сама. До того, как Виктория замарает руки, а шансы на выживание упадут до минусовых отметок. Одна шустрая рука снимает с неё маску. Венти, незаметно подобравшийся к ней почти вплотную, улыбается. Добытую маску он тут же перебрасывает Кадзухе, находившемуся ближе всех. Скарамучча замечает, как взгляд женщины следует за ней, и тело его реагирует быстрее, чем разум. Ведомый одними лишь инстинктами, он с силой швыряет колбу ей в лоб. Стекло разбивается о крепкий череп одновременно с тем, как белоснежная маска оказывается у Кадзухи в руке. Загадочная красная жидкость растекается по лицу Синь Янь, сразу же с шипением впитываясь в кожу. Никакого внешнего эффекта от сыворотки не проявляется, однако Виктория хватается за лицо так, будто оно горит. Из горла её вырывается нечеловеческий крик. — Ну, давайте, бегите вниз! Ваш замечательный друг позаботится о делах тут, — вместе с тем кричит им Венти. Скарамучча думает, что не так уж он плох, как казалось. Спрыгнув со стола, он тут же чувствует, словно электрический разряд, вспышку боли в боку. Должно быть, таки сломал парочку ребер или вроде того. Выдыхая сквозь сжатые зубы, он режет очередную тварь. За ней ещё и ещё, торопливо помогая заблокированному Чун Юню расчистить дорогу. До тех пор, пока не приходится парировать выпады запоздало обнаруживших его рук. Удар, приходящийся с высоты, такой тяжелый, что, даже отбившись, он теряет равновесие. Проклятье. Виктория ревёт зверем. Что-то происходит. Не прекращающие напирать, что бы не случилось, человекоподобные сгустки все до единого теряют свою форму. Разлетаются каплями и собираются ручьями. Со всех уголков огромной бальной залы черные потоки стекаются к Виктории. Герцогиня по прежнему прячет лицо в ладонях, но голос её смолкает. Словно собравшаяся под ногами тьма оказывает успокаивающий эффект. Однако с телом её что-то неотвратимо происходит. Под кожей бурлит и вздувается, словно невероятно большие угри выскакивают по всему телу. Черной жидкости на полу становится всё меньше, а тело Виктории, напротив, увеличивается. Несколько мелких припухлостей лопается, и вместо жира из своеобразного прыща вытекает знакомая чёрная жижа, покрывая кожу. Другие же припухлости только набираются, становясь всё больше и больше. Самая большая достигает размера небольшого арбуза, почти пропорционально голове. Очень быстро всё её тело теряет любые человеческие очертания. На том месте, где ещё недавно стояла симпатичная Синь Янь, находится бесформенная тварь. Под её чернильно-черной кожей, истекающей густой жидкостью, постоянно что-то шевелится, и обличие её безостановочно меняется. Из круглых припухлостей то тут, то там вылезают лица. Без зубов, без волос или глазных яблок, их формирует лишь кожа да жидкость. Лица эти открывают рты, и темноте сочится из них вместо слюны. На сформированных кожей языках набухают новые «прыщи», из которых растут новые лица. От одного вида невольно чувствуешь тошноту. Загораживая его хоть отчасти, перед Скарамуччей появляется ладонь. Она вся покрыта кровью, липкой и свежей, а в самом центре — дыра, сквозь которую проглядывается кусочек кости и продолжает течь кровь. Он чувствует беспокойство, однако не брезгует за неё взяться. — Осторожно, — мягко говорит Кадзуха, помогая ему подняться. — Уж кому бы говорить, — хмыкает он, — Лучше осторожничай с маской, смотри не потеряй. Кадзуха качает головой, и закидывает его руку себе на плечо. Заметил ли он, что ему стало трудней сохранять баланс? Скарамучча не спрашивает. Чун Юнь уже ждёт их у ступенек, спускающихся в винный погреб, жадно глотая воздух в попытках отдышаться. Крайне потрепанный видок у них троих, однако. Обернувшись, он видит Венти, отыскавшего хоть что-то для кратковременного сдерживания твари и машущего им на прощание рукой с совершенно беззаботной улыбкой. Затем он видит острые лезвия костей, пробивающиеся через забитую лицами кожу твари. Видит, как одно из лиц таки открывает глаза, и узнает в нём улыбающуюся девушку с портрета. Также, как и на картине, Виктория растягивает уста в улыбке. Словно из жидкости, жуткое тело просто формирует руку, где будет вольно. Даже там, где должна бы быть спина. Даже достаточно длинную, чтобы преодолеть разумно удерживаемое расстояние. Два пальца с острыми лезвиями вместо ногтей, вонзаются в мягкую плоть. Венти вытаскивает их из собственной грудной клетки, но на губах его появляется кровь. Блядство. Они не могли позволить себе быть потрёпанными. Ничего ещё не было закончено. Потому он сбрасывает свою руку с плеча Кадзухи, и подталкивает Чун Юня в спину. Они понимают. И, собравшись, изо всех имеющихся сил они бежат. Как не странно, дверь оказывается открыта. Всё, что им остается, так это влететь внутрь и закрыть её за собой, засунув металлическую колодку. Затем быстрым шагом по уже знакомому коридору они направляются к сейфу. Вернее, двери, что должна бы быть заперта непреодолимо, словно сейф. Но как точно? Они были так непоколебимо уверены, что дверь можно открыть только ключом. Не взломать замок, не выломать из петель, не схитрить. Любой метод был бы бесполезным. Но Скарамучча не мог припомнить того, как именно они это проверяли. Он даже не был до конца уверен как выглядел замок. Был он навесным или встроенным? Большим или маленьким? Может, там и вовсе где-то вводился пароль? Он ведь не знал и как выглядит ключ. Никто из них не возвращался к подобным деталям. Не спрашивал ни «как», ни «почему». Факт воспринимался как должное. Им нужно найти ключ и открыть дверь. Верно. Один конкретный ключ и одну конкретную Дверь. Однако нужно ли было им повторить ту же схему дважды? Ключи, двери, ключи, двери. Их было так много. Не было бы ничего удивительного, потребуйся это от них и трижды. В этом была суть игры. И всё же, когда они доходят до нужной двери, догадка подтверждается. Мощная иллюзия спадает, и дверь перед ними оказывается самой обычной. Замка на ней нет и вовсе. Достаточно потянуть за ручку, и самое потаённое помещение сразу же перестанет им быть. До смешного легко. Истинное издевательство. Содержимое, впрочем, не разочаровывает. Первой в глаза бросается кровью нарисованная на полу некая ритуальная печать. Сложная и заковыристая. Затем взгляд притягивает стеклянный гроб, заполненный цветами. Словно принцесса из сказки, внутри лежит молодая женщина. Всё такая же красивая, как и при жизни, она не изменилась ни на йоту. Словно была законсервирована или заморожена во времени. Скарамучча с легкостью узнает в ней Беатриче. Идеал красоты Виктории. Умершая молодой, она не познала старения или воспитания родной дочери. А вот Виктория видела матушку часто. Такую красивую и почему-то такую неизменную. Одержимая, она искала сходства с Беатриче в каждом новом теле. Даже если оно будет принадлежать её собственному брату. Только игроки подкачали. Поднимая взгляд чуть выше, замечается возведенный у гроба золотой алтарь. Комната наполнена золотом и колбами с алой жидкостью. Кровью, веществом из рабочего кабинета или и вовсе чем-то другим, Скарамучча не горит желанием проверять. Он предпочел бы проверить работает ли знакомая металлическая Дверь в противоположном конце комнаты. Наконец, он находит забитый винами шкаф. Теми самыми, что их поили каждый день. С краю даже стоит полупустая бутылка, оставшаяся с завтрака. Должно быть, по плану дворецкий должен был подать её где-то между тем, как Ли Бэня расплющило о стену, и тем, как Скарамучча запрыгнул на стол. Сейчас же её бесцеремонно хватают, и небрежно выдергивают пробку. Особенное вино льется на алтарь, и золото пачкается тёмно-красным. Скарамучча наблюдает за тем, как бегут ломаные линии, безучастно. Будто не он был тем, кто пролил вино. Жидкость стекает на пол и ложится поверху кровавых рисунков. Красный смешивается с красным. Зрелище отчего-то кажется извращенным. Однако он продолжает смотреть. За тем, как в центр круга падает белоснежная маска. Как на ней отпечатываются капли уже неведомого происхождения. Как Кадзуха поднимает её, и бросает сильней. Как раскалывается от удара маска, которую никому нельзя было ломать. Как из-под осколков выглядывает бронзовый ключ. Кажется, будто вплоть до момента, когда тот оказывается у Кадзухи в ладони, он ни разу не моргает. И даже так, что-то ускользает незамеченным от его взора. Он не замечает, как сгущаются тени в и без того темной комнате, освещенной одними лишь свечами. Не замечает, как сужает глаза Чун Юнь, словно пытается рассмотреть что-то получше. Не замечает, что несколько склянок с алой жидкостью протекает. Потому он совсем не ждёт, что за ключом из церемониального круга потянется ожившая тень, целиком и полностью сконцентрированный на Двери в нескольких шагах перед собой. Кадзуха отбивает жидкую нить из чистой темноты другой рукой, не позволяя прикоснуться ко ключу. Но черные капли попадают в и без того ужасно выглядящую дыру в ладони, и он шипит от боли. Кровь, всё не останавливающаяся, сочится из раны, и пот каплями стекает по лбу. Скарамучча нервно оглядывается на Дверь. Затем на медленно формирующийся из черной жидкости на полу силуэт. И всё, что он может сказать, это: — Быстрее! Они уже у цели. Им не нужно много времени. Они успеют. Однако в последний миг всё рушит неожиданная человеческая сила, выхватывающая ключ из рук. Скарамучча смотрит на Кандакию, в мгновение ока выпередившую их всех в этой гонке. Женщина спокойно передает небольшой бронзовый кусочек в руки невесть откуда вылезшему Рэйзору, и имеет наглость прямо встретить его взгляд. Он чувствует одну лишь ярость. Вот сука. — Не к чему строить такое злобное лицо, — говорит она, слабо приподняв кончики губ, — Разве я не предупреждала? Подсказку вам я не отдам. Скарамучче хочется стереть слабую улыбку с её лица. Однако нечто на полу уже практически обретает форму. У них нет времени на конфликты и борьбу. Сука. Сука. Сука. Мальчишка быстро проворачивает ключ к замке, открывая Дверь. Подбирает выпавший листок, оглядывается на Кандакию и, получив утвердительный кивок, исчезает. Скарамучча смотрит на бледного Кадзуху, затем на сотканного из жидких теней дворецкого, знакомого им всем. Вместо лица — сочащаяся бездна, вместо белых перчаток — подвижная, живая темнота. Не то, чтобы у них был большой выбор действий. Тварь взмахивает рукой, словно хлыстом, и разом сметённые склянки да бутылки разбиваются на мелкие осколки, снося шкафы и свечи. Пламя перебирает на дерево, жадно поглощая всё на своём пути. Чун Юнь едва успевает отскочить с пути. Тварь взмахивает второй рукой. И Скарамучча ждёт удара. Однако, вновь удивляя, сверкающий нож умело отводит длинную чёрную конечность, тут же ловко её отрезая. Тварь не отступает, атакуя повторно, но Кандакия вновь её отбивает. Раздается недовольный гул, и тварь становится быстрее. Настолько, что Скарамучча едва может рассмотреть её движения. Кандакия, впрочем, отступает только на несколько шагов. Из рукава её выскальзывает ещё один нож, прицельно направленный в шею дворецкому. Увы, он только проходит сквозь тень, не причиняя дворецкому вреда. Женщина щелкает языком, и быстро достаёт из-под юбки новый нож на замену потерянному. — Так вы убираетесь отсюда или нет? Долго он ждать не будет. Как и я, — говорит она. Из горла невольно вырывается смешок. Так вот каковым в понимании этой женщины было «не предавать» сотрудничество. Они принимают его безоговорочно, срываясь на бег. Чёрная жидкость пытается обвить ноги, огонь кусает штанины, тени с каждым шагом открывают в предвкушении рты. Не угодить в ловушку так тяжело. Усталость падает на тело непосильным грузом. Но сверкающее лезвие отсекает поймавшую Чун Юня за руку, и до хруста её скрутившую, нить. А тёплая ладонь удерживает его от падения. На грани, отчаянно и жалко, они продолжают выбираться из лап смерти раз за разом. Они пересекают дверной порог, не оглядываясь. И наконец Скарамучча чувствует, что может выдохнуть. Всё закончилось. Наступило потом. Кажется, он хотел сделать что-то важное. Или, может, сказать? Голова пустеет, и он не может припомнить. Только чувствует себя отчего-то очень счастливо, ощущая фантомное тепло чужой руки в своей. В рассеивающемся сознании остается только одна мысль. Ему очень хочется спать. Однако, почему-то он чувствует, что будет очень рад проснуться.

***

— Какого чёрта? В бальной зале, освещенной лишь лунным светом, ни следа погрома. Стихла музыка и пропали пятна. На своих местах за столом восседают гости. И женщина в красном платье, не похожая ни на один портрет, стоит над окровавленным телом мужчины. — Какого чёрта ты творишь, Барбратос? — повторяет она. И тело двигается. Мужчина вскакивает на ноги, невозмутимо отряхиваясь от пыли. Совершенно бесполезно, учитывая, что одежда его пропиталась кровью. Однако ему видней. — Рекрутирую, — пожимает плечами мужчина, назвавшийся Венти. Оглядывает помещение беглым взглядом и улыбается ей в лицо. Женщина поджимает губы. — Не слишком успешно. — Успех нерелевантен, — отмахивается он, — Что более важно, разве не я должен задавать подобные вопросы? Мало того, что ты забыла что-то не в своей Двери и творишь, что только вздумается, так ещё и всё гостеприимство потеряла. Попыталась заточить меня в одну из своих картин сразу по прибытию, так грубо. Так испугалась причины моего визита, что не постыдилась проворачивать такое под носом у оригинальных тварей. Повезло, что игрокам всякая смертельная опасность на одно лицо, да? Пусть улыбка его и беззаботна, в ней она видит лишь угрозу. Враждебно скрестив руки на груди, она медленно повторяет: — Какого чёрта ты вмешиваешься? — Брось, разве ты не знаешь, — смеётся Барбатос, — Ты даже усадила меня рядом с собой. Разве не естественно для «Иуды» предать «Иисуса»? Хотя злодеяниями у нас занимаешься именно ты. — «Злодеяниями», — фыркает женщина, — Только вы, сбежавшие в человеческий мир, можете сказать что-то подобное. Всё начало меняться ещё с тех пор. Ты должен хотя бы догадываться насколько серьезно всё стало в последнее время, раз лично пришёл проверить. Эти изменения бесконтрольны. Никто не знает, что происходит с Дверьми и во что они могут превратиться. Твари меняются. Почти все они теперь — естественная часть своих миров. Таких, как мы, больше может никогда не быть. Мы теряем контроль, Барбатос. Меняемся. Непредсказуемо, невозвратимо. Нет никаких гарантий, что через какое-то время моя власть над мирами не исчезнет. Так большое ли дело, если я буду делать, что хочу? Тебе не понравилось? — Ну, вино и музыка были ничего так. Да и симпатичненько тут, конечно, — пожимает он плечами, — Но нет. С чего ты взяла, что будешь лучшим рассказчиком для истории Виктории и этого мира, чем сама Виктория? Да и страх перед неизвестностью и переменами, как оправдание? Смешно. Знаешь ли, люди только так и живут. Женщина злостно хохочет. — О, ну, конечно. Люди. Вы, добровольно отказавшиеся от своей силы и влияния, наверное только потешаетесь. Ведь мы-то уже не сбежим. Считай, вытянули счастливую карту, а? Только вот люди ваши нисколько не лучше меня. Они будто прощупывают границы дозволенного лишь для того, чтобы найти способ их переступить. — Что и ожидалось от Зависти Эгерии, — выдыхает мужчина, прислонившись к столу, — Будто не ты была той, кто сделал выбор остаться. Возможность предоставили всем. Даже позже, осталась крохотная возможность. Ты могла бы стать человеком, раз всегда так им завидовала. Но нет. И некого в этом винить. Я никогда не говорил, что мне нравятся все игроки. Некоторые из них нам порядком надоедают. Но что поделать? Судить чёрных овец предстоит лишь их стаду. Он оглядывает помещение ещё раз, разочарованно. — И всё-таки, даже не угостишь меня своим лучшим вином напоследок? Так негостеприимно. Эгерия смотрит на него мрачным взглядом, однако щёлкает пальцами. Безликий слуга выходит из тени, оставляет на столе бутылку вина, кланяется и растворяется без следа. Барбатос вопросительно поднимает брови: — Без бокалов? И впервые с начала разговора Эгерия улыбается. Холодной, острой улыбкой. — Они тебе не понадобятся. Насладись видом напоследок, предатель. Эта «чёрная овца» отказывается от суда. Острые нити кукловода взмывают в воздух, разрезая тела, золото и мрамор, поднимая армию марионеток ото сна. С тяжелым вздохом мужчина в окровавленных одеждах роняет тихое «жаль». И темнота поглощает даже льющийся из окон лунный свет. Кажется, будто в считанные мгновения исчезает весь мир. Неизвестность спустя в пустой зале бледная рука поднимает в воздух открытую бутылку вина. — За нас.