За Дверью

Скарамучча просыпается в больничной палате. Вокруг белым бело: белый потолок, белые стены, белые занавески на окнах и белые простыни. Его вялый мозг сперва даже думает, что он так и остался в бесконечном, слепяще белом коридоре. Но его тело ноет, как после долгого времени, проведённого неподвижно, а в комнате мерно гудит кондиционер и противно лыбится Хэйдзо, покачиваясь на деревянном стуле. Скарамучча кривится. Это не то место или лицо, которые ему хотелось бы видеть по пробуждению. Хэйдзо разглядывает его с таким видом, будто лицезрение его несчастий наполняет его жизненной силой. Скарамучча не удивился бы, будь это взаправду так. Ещё никудышний наставник смотрит на него с таким видом, будто читает в его глазах не только очевидные возмущения, но и все непроизнесенные вопросы. Ни тебе «доброе утро», ни тебе «как ты себя чувствуешь?». Первое, что он говорит, это: — А что ты думал? Можно переломать все кости и отделаться насморком? Ты, спящая красавица, провел без сознания три дня после капельницы, сбившей температуру. Признаться, этого следовало ожидать. Скарамучча неохотно поднимается на локтях, принимая сидячее положение. Когда он говорит первую фразу за день, горло немного першит. Будто в него насыпали песка. — А Кадзуха? — Ещё спит. Но, думаю, через часик-другой будет уже на ногах. С ним в палате сидит Сара. В отличии от доброго и милого меня, она вряд ли даст ещё немного поваляться перед тем, как требовать отчет. Смотри, как тебе повезло! Не хотелось признавать, но отчитываться о произошедшем за Дверью ему сейчас улыбалось меньше, чем находится в компании Сиканоина. Потому Скарамучча молча обводит помещение взглядом. Палата при лучшем рассмотрении оказывается первоклассной. Босс, как обычно, не скупился. Затем его взгляд падает на край подушки, где до недавно покоилась его голова, и он едва не падает с кровати сам. Иссохшая до размера столовой ложки, фиолетовая мумифированная рука лежит на белой наволочке, словно трофей. Кажется, при должном усилии он даже может уловить слабый запах формалина. Глаза, полные острого возмущения, сверкают в сторону наставника. Какой ублюдок положит нечто подобное в кровать спящему пациенту?! Очевидно, тот, что сейчас довольно улыбается, щебеча: — Поздравляю с первым добытым артефактом, кстати! То, что ваш дуэт вернется не вполне здоровым было ожидаемо, но не такой уровень энтузиазма уж точно. Как ощущения после того, как вынес из-за Двери настолько редкую вещицу? Скарамучча недоуменно смотрит на неприглядную «редкую вещицу». Отрезанная рука, которую ему бросил Кадзуха. Он правда вынес её с собой? Скарамучча даже не мог порядком вспомнить, осталась ли она при нём после побега из залы. В то время его мозг был слишком занят стрессом, болью в ребрах и целью выбраться. Но явное доказательство лежало прямо перед ним. Кто бы мог подумать. Он берёт крохотную мумифицированную ручку в руку. Почему-то на ум приходит неуместная ассоциация с волшебной палочкой. Очень уродливой волшебной палочкой. — Что она делает? — В реальности точно ничего, а вот в задверных мирах… Откуда мне знать? Это дело надо проверять путем экспериментов. — Ладно. Но нахуя ты её на моей подушке оставил? — Интереса ради, — пожимает плечами Хэйдзо, — Вдруг ты бы проснулся, увидел свой трофей и от радости аж подпрыгнул. «Хэйдзо, Хэйдзо, мой крутой и уважаемый старший, можно мне вот прямо сейчас сбегать проверить, что я притащил, чтобы мы могли быстренько прикинуть нужно ли оно нам и за сколько его можно продать. Умру, если не узнаю!» или вроде того. Якобы подражая ему Сиканоин делает свой голос на добрые две октавы выше, картинно жмет руки к груди и хлопает ресницами. Скарамучча пытается задушить его подушкой прежде, чем пробует встать с кровати. Когда он с кровати всё-таки встает, то спустя десять минут Сара заявляется к ним с криком вести себя тише. Медсестра за её спиной нервно икает, поочередно переводя взгляд с босого пациента со стулом для посетителей в руках на непосредственного посетителя, обороняющегося от ранее упомянутого стула пустой капельницей. Сара прописала им обоим по подзатыльнику, а затем извинилась перед медсестрой. Подзатыльник, по его скромному мнению, был тяжеловат для только пришедшего в себя пациента, но Скарамучча проиграл право спорить в тот момент, когда вполне энергично гонялся за Хэйдзо по палате на босых, но твердо стоящих ногах. Под надзором медперсонала они (Сара, он только оставляет подпись) заполняют необходимые документы для выписки. Скарамучча сменяет тонкую больничную пижаму на привезенный Томой комплект запасной одежды (незадачливая шутка: из-за Двери то возвращались они в одежде, которую за Дверью и получили. Короток разговор, вынести любую вещь из задверного мира было редкостью. Нижнее белье и грязная обувь были всем, в чем его доставили в больницу. К счастью, в приватную). Футболка слишком велика и с мумифицированной рукой в кармане спортивных шортов он чувствует себя глупо, но это не имеет значения. Ко времени, когда со всеми процедурами покончено, Кадзуха тоже приходит в себя. И Скарамучча нервно мнет ткань, выбирая между «хэй» и «как твоя рука?» в качестве приветствия. Оба варианта кажутся ему жалкими. Правда, прежде чем он успевает сказать хоть что-либо, Сара сует Кадзухе сверток из одежды, тыча указательным пальцем в грудь и строго приказывая: — У тебя есть десять минут на собраться. Мы едем домой. А потом я хочу услышать какая твоя наивная идея в этот раз привела вас двоих в такое состояние. Кадзуха открывает рот в попытке оправдаться, но Сара угрожающе хмурит брови: — Время пошло. Скарамучча смотрит на него с жалостью. Лучший человек сейчас бы перебил и объяснил, что в этот раз Каэдэхара не виновен. Но он привык идентифицировать себя как человека умного, а не хорошего. А перечить Саре сейчас, определённо, не выглядело разумным вариантом действий. Потому он выливает свое искреннее сочувствие в участливое покачивание головы и короткий совет перед тем, как покинуть палату: — Я бы с ней не спорил. Он слышит, как Кадзуха вздыхает. Но юноша действительно не спорит, собравшись даже быстрее, чем отведённые ему десять минут успеют подойти к концу. Оставляет подпись на уже подготовленных документах и вежливо желает женщине на ресепшене хорошего дня. Сразу же после этого они вчетвером оказываются в машине. Сара занимает водительское сидение, Хэйдзо садится рядом с ней, тут же принимая положение в пол оборота с неприятной улыбкой на лице. — Ваш клиент вернулся в реальность целым и здоровым, и перевел оставшуюся часть оплаты ещё в первый день. Но разве мы можем требовать объяснений от работодателя? — говорит он, с блестящими глазами требуя: — Рассказывайте! — Сядь прямо! — в свою очередь требует их водитель, одной рукой стукнув его по лбу, — И достань документы из бардачка. Ты будешь заполнять их отчет. Улыбка Хэйдзо тут же скисает. «Да, мам», — тянет он вяло. Скарамучча с Кадзухой единодушно переглядываются. Дорога от больницы до особняка занимает не более часа, но она была действительно долгой. Машина наполняется вопросами, вздохами, подшучиваниями и комментариями. Единогласно они замалчивают некоторые детали. Вроде его приступа паранойи или чужого приступа самопожертвования (Сара находит отсутствие последнего подозрительным, но похвальным. Женщина даже предполагает, что Скарамучча на него хорошо влияет. Скарамучче нечего сказать на это), и уж тем более часть с поцелуем. Это личное. — И тебе пробило руку ложкой? Насквозь? — выходя из машины, в очередной раз переспрашивает Хэйдзо с таким видом, будто давно ничего забавней не слышал. Кадзуха устало выдыхает: — Да. Это было очень болезненно, между прочим. — Кто бы мог подумать, — фыркает Сара, хлопая дверью. Хэйдзо хохочет, поворачиваясь уже к нему с не менее надоедливым и утомительным: — А тебе чуть не раздробило грудную клетку? — Сломало несколько ребер. Предположительно, — поправляет Скарамучча. Он чувствует себя таким измотанным, будто во время дороги из него незаметно выкачали жизнь. И таким раздраженным, что хочется скалить зубы. Особенно, когда двое старших коллег переглядываются так. Насмешливо и снисходительно. Будто смотрели свысока на тот кошмар, которым был мир Виктории. Он возмущенно взмахивает руками: — Знаете что, мы сделали всё блядское возможное! Мы выжили, мы сохранили клиента целым и невредимым, мы даже притащили ебанный артефакт. Если есть что сказать — прошу, говорите! Но все мы знаем, что даже звучит эта Дверь как хуйня полная. — Ха! «Сохранили», — слышит он, — Вам скорее повезло, что он сам себя сохранил, с тем, как часто вы оставляли Чун Юня разбираться самостоятельно. И Скарамучча рычит. Ну всё. Будь он полным воды воздушным шариком, эти слова были бы иглой. Однако, за мгновение до того, как острый стержень вонзится в натянутую резину и всё вокруг резким ударом окатит вода, чьи-то руки толкают его в спину. Он спотыкается о невысокий порог. И только обернувшись, он понимает, что они уже находились у входа на кухню. Кадзуха стоит рядом с ним. Рука Хэйдзо ложится на плечо. Они с Сарой держатся чуть позади. Злость утекает, словно плотно наполненный шарик забыли завязать. За спорами Скарамучча не заметил многого. Хэйдзо улыбается всё так же весело и широко, но что-то в его выражении лица отличается. Это не раздражающая улыбка. Она полна искренности и странного тепла, заставляющего застыть пораженно на месте. — С возвращением домой. Тома приготовил рамен, — говорит мужчина. В голосе его отсутствует обычная ребячливость. Он пропитан чем-то сырым, настоящим. — Поздравляем с первой успешно выполненной работой. Но в следующий раз работайте получше и позаботьтесь о себе как следует. Возвращаться из-за чужой Двери в состоянии хуже, чем после собственной, какой профессионал слышал о подобном, — ворчит Сара, но едва ли это помогает скрыть ласковость её улыбки. Скарамучча чувствует, как что-то болезненно сжимается в груди. Ну что за проклятая организация. Он слышит, как продолжают спорить меж собой их старшие товарищи. «Это ты виноват. Твоё влияние, очевидно, только и делает, что внушает неправильные идеи о том, как принято работать. Перед следующей Дверью я потренирую их сама», — доносится до него приглушенный женский голос, они с Кадзухой остаются на кухне одни. «Как я могу быть виноват в том, что они такие невезучие? Может, это проклятие. Кадзуха с самого начала…», — второй голос вскоре превращается в далекий шум. В тишине Скарамучча накладывает в тарелки лапшу, а Кадзуха разливает бульон. Не переговариваясь, они отодвигают стулья напротив друг друга. Звенят ложки. Рамэн горячий. Но они проглатывают каждую ложку с торопливой жадностью, словно гонимые голодом небывалой силы. Мысль, осевшая в сердце, такая же горячая. Верно. Они вернулись домой. И Скарамучча не может вспомнить чувствовал ли нечто подобное прежде. Только когда миски становятся кристально чистыми, кастрюли наполовину пустыми, а душа успокоенной, на него давит вес совсем иного осознания. Они наедине. Больше никаких отвлекающих срочностей. Ни монстров, ни отчетов. Ничего, что требовало бы первостепенного внимания. Делало ли это нынешний момент тем самым, когда должно было наступить «потом»? Скарамучча кусает губы, избегая смотреть куда-либо ещё, кроме пустой миски. Это трусливо, но часть его предпочитает вернуться к мучительной, долгой дороге. Раздражение — это легко и просто. Тревожность — уже даже привычно, едва ли что по её интенсивности переплюнет прошлую Дверь. Даже несусветная тоска, он может с ней справиться. Но нервничать — это совершенно другое дело. Это так, так глупо и жалко. Не находить себе места под собственной кожей. В собственной голове, переполненной и пустой одновременно. Когда, кажется, всё твое существо щекочет изнутри. Скарамучча хочет себя ударить. О Боже. Он не знает, что сказать. Потому он молчит. Кадзуха, как назло, тоже ничего не говорит. Затягивающаяся тишина ложится поперёк горла. Из комфортной постепенно она становится неловкой. Скарамучче хочется схватить своего напарника за плечи и с силой потрясти. Закричать: «да скажи уже что-нибудь!». Но он не посмеет. Потому что для этого на юношу рядом ему сперва придётся посмотреть. И у него презрительно мало гарантий, что тогда он сможет произнести хоть что-то. Всё, что Скарамучча может, это тихо сходить с ума. Ведь это нечестно! Кадзуха лучше его в разговорах. И разве не естественно, что тот, кто признался, должен поднять эту тему? О Боже он ему признался. А что, если это было неправдой? Что, если он только выставит себя дураком? Что, если?! Блядство. Как вообще говорят о подобном? Что делают? Что ему делать?! Он чувствует, как перегревается. Катастрофа. — Кхм… Так, ты ещё голоден? — Что? — он не гордится тем, как подскакивает испуганно (и он имел дело с ебанными призраками, монстрами и живыми куклами. Это просто самоуничижительно) от столь ожидаемого и столь неожиданного голоса. Кадзуха говорит негромко, но он близко. — Извини, просто… Ты смотришь на пустую миску с таким видом, будто пытаешься наложить на неё и каждого её собрата смертельное проклятие. Уже несколько минут. Так что я мог бы налить тебе добавки? Не думаю, что кто-то будет считать оставшиеся порции или расстроится, но на случай чего эта будет считаться моей. Словно в подтверждение честности предложения, мужская рука забирает керамическую тарелку у него из-под носа. Белая поверхность с синим узором уползает из уже привыкшего к ней поля зрения. Но оно, пожалуй, и к лучшему. Потому что нервная система окончательно отказывается с этим справляться. Скарамучча не выдерживает. Со стуком его лоб ударяется о стол. Руки прикрывают голову, пальцы зарываются в волосы. И он стонет. Парень, в которого его угораздило влюбиться, иногда был таким невозможным дураком. — Это всё, что ты хочешь спросить? — произносит он куда-то в темноту защитной раковины, выстроенной из его же тела. Голос звучит глухо, но ровно. Словно признание поражения. Смирение со своей участью. Тема, поднятия которой он ждал и опасался. До Кадзухи доходит не сразу. Стоит отдать должное, предшествующая его словам череда действий, вероятно, была ошарашивающей. — Ох, — наконец произносит он глухо. Пауза. А затем сбитое: — Я- Да- Нет- В смысле… Ты хочешь? Нелепые, наползающие друг на друга, и едва имеющие смысл слова заставляют его почувствовать себя лучше. Кажется, не только его мозг сбоит от перегрузки. Скарамучча хмыкает себе под нос, и спешит поделиться пришедшим в голову сравнением вслух: — Ты звучишь, как сломавшийся динамик. — По крайней мере, я не выгляжу, как устрица, — отвечает в той же насмешливой манере Кадзуха. Во вновь возвратившемся себе спокойствие голосе слышится смутное эхо его улыбки. И Скарамучча тихо выдыхает. Туше. — Так, ты хочешь обсудить случившееся? — перефразирует предыдущий вопрос, более похожий на мешанину из звуков, Кадзуха. Он не предпринимает попыток убедить его принять более подходящую для разговоров, и уж тем более важных разговоров о чувствах, позу, даже если говорить приходится с макушкой да локтями. Будто всё было в порядке. И это — тот комфорт, что побуждал его постепенно опускать возведенные стены, та теплота, что вызывала желание тянуться к ней всё ближе и ближе. То щекочущее, нежное чувство, что заставляло сердце томительно сжиматься и барабанной дробью стучать в ушах. Неописуемое, приятное чувство, что изгибает его губы в улыбке. И увлекает достаточно, чтобы позволить поймать себя врасплох вновь раздающемуся голосу, упуская из виду, как смущенно он звучит, — Касательно наших отношений или вроде того. Знаешь, о том, что я сказал, и о том, что ты хотел отложить, о по– — Не произноси! Что, если кто-то услышит?! — Серьезно? Кивок. Очень утрированный, с учетом его нынешнего положения. Вздох: — Скарамучча, Хэйдзо не вернулся для того, чтобы подслушивать наши разговоры из коридора. Даже если бы он и хотел, поверь, от Сары так легко не сбежать. Он занят. А другим, окажись они случайно поблизости, не будет дела. — Ты не можешь этого утверждать! Даже у стен могут быть уши… Нет, не важно. Просто не говори, ладно?! — Хорошо, хорошо, как скажешь, — он раздражающе плох в том, чтобы прятать полный странной мягкости смех. Скарамучча начинал скучать по неловкости сломанного динамика. Потому что стоило только Каэдэхаре вспомнить, как формулировать предложения, и вот они тут: — Но мы всё ещё собираемся об этом поговорить? — Да Бога ради, хватит переспрашивать! — Ты был тем, кто хотел, чтобы я поднял вопрос. — И что? Не нужно мне напоминать. Я знаю, что делаю. Просто дай мне несколько блядских минут, придурок! Он слышит, как Кадзуха отодвигает стул рядом. Как стучит по столу вновь возвращенная на него миска. Стоит лишь попросить, и, кажется, безграничное время течет в его руки. Минуты или часы. Столько, сколько потребуется. Он слышит невысказанное заверение в оседающей между ними тишине. Кадзуха не против прождать столько, сколько ему потребуется. Если он пожелает, Скарамучча может назначить следующее «потом». Но он не желает. И им обоим это известно. Поздно отрицать, они знали к чему вёл разговор ещё до его начала. В том и крылась загвоздка. Даже если конец заведомо известен, к нему сперва нужно было подвести. Путь всегда оказывался труднее точки назначения. Перевернуть страницы и узнать окончание истории было легко, трудность заключалась в том, чтобы прочитать её полностью. Открыть Дверь было легко, трудность заключалась в том, чтобы до неё добраться. Умереть было легко, трудность заключалась в том, чтобы жить. Любить было легко, трудность заключалась в том, чтобы дать чувству выход. Но в этих трудных нюансах и заключался весь смысл. Даже если слова не способны передать глубину эмоций, суть которых человечество не сумело постигнуть на протяжении вековой истории, он собирает их по кусочкам. Потому что только слова, какими бы неполными они не были, могут достигнуть других. Передать то, о чём нельзя просто догадаться. Когда его губы покидает тихий выдох, проходит, кажется, целая вечность. Однако медленно он отпускает зажатые между пальцами короткие пряди, убирает переплетенные руки и отрывает голову от прохладной деревянной поверхности, наконец выпрямляясь. — Ты сказал, что доверие — это выбор. Если это так, то я сделал его уже бесчисленное количество раз. Не всегда намеренно. Доверие — не моя сильная сторона, и вряд ли это когда-либо изменится. Но ещё той ночью, когда мы столкнулись в поисках проклятых спичек, я вроде как доверил тебе свою жизнь. Даже не знаю, чем нужно было думать. Мы были незнакомцами. Но ты доверил мне свою. Чем дальше мы заходили, тем больше я тебе доверял. До той степени, что не заметил, когда что-то настолько чужеродное стало нормой. И сейчас… Что же, сейчас я могу- нет, хочу доверить тебе всё, что у меня есть. Такой… такой выбор звучит как что-то стоящее? Скарамучча не смотрит ему в глаза. Слишком опасающийся сбиться и растерять с трудом собранные слова. Слишком смущающийся этих же слов. Но он чувствует чужой внимательный взгляд на себе и как нагреваются щеки. Кадзуха тихо выдыхает, словно всё время его монолога задерживал дыхание. — Вау, я… Это было неожиданно романтично, — произносит он, посмеиваясь, и Скарамуччу едва не разрывает от едкого негодования. Он так старательно подбирал слова, практически выволакивал тут душу, и между прочим это было трудно, и… Это его реакция?! Он резко вскидывает голову, оборачиваясь. В глазах бушующие штормы и опасно сверкающие молнии. Но всё угасает в единой вспышке. Впервые за время разговора он наконец-то смотрит Кадзухе в лицо. Сталкиваясь с видом порозовевшей кожи, ясной улыбки, излучающей безмятежную радость, словно солнце — свет. С той самой странной мягкостью, теплотой, что переполняет красные глаза. И понимание приходит, подобно резкому порыву ветра в степи. Любовь. Вот какое слово отражало в себе то приятное, неописуемое чувство. То странное тепло, в котором он грелся, было любовью. Скарамучча сглатывает. Когда чужая рука ложится поверх его собственной и осторожно её сжимает, остальной мир медленно исчезает. — К сожалению, сейчас я не могу позволить себе потратить ещё больше времени, чтобы придумать соответствующий ответ. Так что, если ты не возражаешь, я буду банальным. Ты мне нравишься. Правда, правда нравишься. Я имел это ввиду, когда говорил в прошлый раз, и сейчас. И в будущем, что ж, в будущем я предпочел бы сказать что-то получше. Но, боюсь, в моем случае это был единственный возможный выбор. И я предпочитаю верить, что он абсолютно стоил того. Так что… Будешь со мной встречаться? Всё, что он может сказать, это хриплое «да». Кадзуха смеется, говоря негромко о том, что их привычное «партнёр» теперь станет несколько двусмысленным. Скарамучча не находит комментарий таким уж забавным, но это приятный звук. Ему нравятся новые знаменатели для их отношений. Поэтому он смеется тоже. Окей. Хорошо. Отлично. Замечательно. Превосходно. Как идиоты, они просто сидят на кухне и широко, счастливо друг другу улыбаются. Миска из-под рамэна так и стоит на столе, ожидая своей участи. В кармане его шорт лежит маленькая сушеная рука, забытая вместе со всем остальным. Ничего не меняется. Но теперь они в отношениях. А что дальше то?

***

Они неловкие. И глупые. И Хэйдзо насмехается над ними. Вообще-то, первым о их отношениях узнает Аято. Поздной ночью, перевозбужденное сознание не способно поймать грёзы за хвост и Скарамучча вновь оказывается в уютном полумраке кухни. Кофемашина шумит, аромат свежего кофе растекается вкрадчивой пеленой, и его начальник вновь разогревает остатки слишком позднего ужина или даже обеда. Уже знакомо, они болтают за кухонным столом под покровом ночи. Аято должен был получить и прочесть полный отчет о событиях пройдённой ими Двери, но он спрашивает «как впечатления?». «Отвратительно», — фыркает Скарамучча, и Босс тихо смеётся: «Могу представить». Затем Скарамучча спрашивает об артефакте. Объяснения мужчины краткие и не такие уж подробные, учитывая область вопросов, но в разы понятней того, что он мог бы получить от Хэйдзо. Аято говорит пока оставить руку себе и дает несколько советов по тому, как с ней обойтись. Пусть формально все подсказки и артефакты принадлежат организации, но принесенная им вещь остается его собственностью. Когда они узнают, какую она несет функцию, то будут принимать коллективное решение как с ней поступить. Обычно продажей артефактов занимается он сам, а деньги делят пополам — одна часть непосредственно принесшему предмет, а другая в общий фонд Кипариса. С случае же, если функционал окажется ценней круглой суммы (или Скарамучча откажется), то все имеющиеся в их распоряжении артефакты хранятся в сейфе у Аято в кабинете и достаются только когда у кого-то возникает в них потребность. Скарамучча предлагает отдать руку на хранение где подальше хоть сейчас. Тогда Аято уточняет что показалось ему странным в той Двери. Скарамучча с готовностью отвечает, находя возможность как следует пожаловаться. Со временем рабочие темы перетекают во что-то, о чём им хочется сказать, а слов становится меньше. Это спокойно. Безопасно. И что-то толкает его озвучить то, что при свете дня смущало его даже в мыслях. — Вообще-то есть ещё кое-что, о чём тебе, наверное, стоит знать. Мы с Кадзухой встречаемся. В Кипарисе же нет чего-то наподобие запрета на рабочие романы или вроде того? — Конечно нет, — качает Аято головой, посмеиваясь. Его улыбка благосклонная и искренняя: — Поздравляю. В нашем положении иметь кого-то близкого, способного разделить зыбкие, но счастливые, минуты нормальности, настоящее сокровище. — Спасибо. Скарамучча безуспешно прячет приподнятые уголки губ за ободком кружки. Мысль, такая клишированная и сопливая, вне его контроля зарождается где-то на задворках сознания. Он не знал, чем должна была являться настоящая семья. Но проклятая организация, которую он частенько бранил про себя, почему-то ощущалась как одна. Пожалуй, после его тёти Аято ощущался наиболее близко к тому, кого можно было бы назвать родительской фигурой. Этакий редкостно надежный взрослый, что решает все проблемы. Сара порой напоминала строгую, но заботливую мать. Хэйдзо — надоедливого кузена, с которым тебя заставили проводить время. Или дядю, что считал себя крутым и забавным, но никто, кроме него, мнения не разделял. Возможно, прибившаяся собака, которую было уже жалко выгонять, или вазон в гостинной. А Кадзуха… был Кадзухой. И что-то в большом особняке, полным связанных работой и незавидной судьбой людей, чувствовалось незнакомо родным. Он никогда не признается в этом. Но именно его признание поздней ночью, вероятней всего, становится бензином в огне подшучиваний. Потому что Хэйдзо обижается. — А я думал, я твой лучший друг, — драматично прижав обе руки к груди в жесте высочайшей горечи, плачется он Кадзухе. — Ты и есть! Лицо Скарамуччи корчится в гримасе отвращения. — Не знал, что у тебя такой отвратительный вкус. — Ха! Стоило посмотреть в зеркало. Вкратце обобщая, дальнейший разговор хорошо не закончился ни для кого из присутствующих, включая некогда мирно стоявшую вазу. Вазе, признаться, достается больше всего. Сопутствующий ущерб. Однако несносность Хэйдзо даже идёт им на пользу. Потому что, опять-таки, они глупые и неловкие. А приспособиться ко всей этой штуке с отношениями не легко и не быстро, когда вы глупые и неловкие. В нормальных условиях Скарамучча был бы слишком перегруженным осознанностью ситуации и оттого смущенным для какого-либо физического контакта со своим новообретённым парнем при других. Но с Хэйдзо, выискивающим это смущение, словно орел добычу? Он позволяет переплетенным вместе рукам демонстративно лежать на столе, гордо показывая назойливому наставнику средний палец. Кадзуха находит это забавным, и сжимает руку чуть крепче. Маленький жест тайно заставляет что-то мягко трепетать внутри. Потому что теперь это нормально. Они не слишком хороши в вопросах романтики, но они и не обязаны быть. Они учатся в своём темпе. Ничего не меняется, они всё те же и мир вокруг всё тот же. Ничего особенного. Просто границы нормы медленно расширяются. Но именно эта естественность кажется наиболее драгоценной. То, как рутинно они продолжают свои пробежки, каждый раз становящиеся всё дольше. Медленно теплеющий весенний ветер, тяжелое дыхание, запах травы и голубое небо над головой. То, как они говорят о совершенно случайных вещах, как утром увиденные новости, вдруг вспомнившиеся истории из прошлого, очередная затея не желающего сидеть на месте Сиканоина или лучшие начинки для блинчиков. Пока Кадзуха не скажет что-то вроде: — Знаешь, если считать Двери за свидания, то мы действовали прямо по инструкции. Правило трех свиданий или что-то такое, кажется? О том, что обычно встречаться начинают после третьего. И Скарамучча не засмеется: — Я уверен, что правило трех свиданий заключается в другом. Но что же… Да, истинная романтика. Кому нужны походы в кино и рестораны с клишированными вопросами друг о друге, если можно просто вместе убегать от пытающихся вас убить монстров? — Ну, никто не говорил, что это должны быть хорошие свидания, — пожимает он плечами, — Но, полагаю, в таком случае плохие свидания нужно компенсировать. Я обязан исправиться и пригласить тебя куда-то ещё, не включающее в себя смертельные опасности. — Приглашай, — выжидающе приподнятые брови и вызов в улыбке. Когда они целуются вновь, это нисколько не похоже на первый раз. Трава щекочет шею, легкие наполняет пропитанный весенней свежестью и утренней истомой воздух. Мягким выдохом он покидает губы и губами ловится. Медленно, с чувством, будто в попытках распробовать вкус. В этот раз им некуда торопиться. Нет отчаяния и резкости, нет ярости и миллионов слов, что не получается сказать. Кисло-сладкий вкус лимонных долек становится чем-то неопределимым. Жидким золотом обволакивающим внутренности, словно стекающий с них мёд. Скарамучча не любит сладкое. Но сладостью одного поцелуя, переходящего во второй, а затем — третий и четвертый, пока счет не теряется без следа, он не может напиться. Прикосновение рук. Волосы, зажатые между пальцами. Тепло тела. Вес дыхания, превращающегося в пыль. Пропитанные потом футболки. Язык, рисующий витиеватые узоры. Нега растекается по телу, превращая его во что-то мягкое и сговорчивое. Голова кружится. Но больше всего на свете он не желает, чтобы это чувство останавливалось. Эгоистичная часть его тайно желает, чтобы время замерло навсегда. Они ужинают в каком-то известном кафе с блинчиками. В спортивных штанах и с травой в волосах. Продолжают бессмысленное состязание между сладкой и соленой начинкой. Скарамучча записывает четверто-первое свидание в сносные. Потому что блинчики с лососем были воистину роскошными, и не существует мира, в котором он не выиграл этот спор. Кадзуха, впрочем, не признает очевидного поражения. «Нет, правда, тебе стоит попробовать», — говорит он в качестве аргумента, Скарамучча фыркает. Взгляд его, быстро коснувшийся наполовину съеденного блинчика на тарелке, остается равнодушен. Однако слабый, блестящий след от карамели на чужих губах выглядит весьма аппетитно. Язык невольно проходится по нижней губе. Может быть чуть позже. Однажды Хэйдзо завозит их всех в лес, потому что Боссу нужен отдых в месте, где не ловит связь, а им — сплочение команды. Скарамучча с Сарой находят себя очень сплоченными в желанием проткнуть его открывашкой. Но Кадзуха, позволивший взять себя в заложники ради того, чтобы остальные согласились сесть в машину, добирается до неё первым. С энтузиазмом он пытается поставить палатки. Факт того, что ему понадобилась открывашка, отчетливо говорит о соотношению энтузиазма с реальными навыками. Но каким-то образом палатки заканчивают собранными. Аято использует имеющиеся при себе мелкие купюры и зажигалку для разведения костра. Сару едва не хватает сердечный приступ, и его сдвигают с должности. Они готовят макароны с тушенкой в маленькой кастрюльке, запекают сладкую картошку и заваривают чай со странным металлическим привкусом. Но никто из них не умеет играть на привезенной Хэйдзо гитаре, так что музыкальная минута становится ритмичным стучанием пластиковыми вилками по их единственной кастрюле (честь отдается начальнику) и хлопаньем в ладоши. Они играют в карты и рассказывают смешные истории (страшилки несколько теряют актуальность, когда становятся твоей рутиной). Скарамучче особенно нравится одна о парне, кричащем «я не умру в туалете!» в лицо задверной твари. И то, как Кадзуха пихает его в бок, когда он припоминает как тот спросонья назвался Бобой в Двери Юнь Цзинь. Аято делится историями из детства, и это первый раз, когда они оба слышат о его сестре, живущей в полном неведении о этой части жизни господина Камисато. Хэйдзо раскрывает якобы постыдные секреты почившего Томо о том, как и где тот прятал очередную подобранную на улице кошку. Сара с нежностью вспоминает истории о Кокоми с тех времён, когда Кипариса ещё не существовало. Затем Аято рассказывает несколько о Итто. Порой они говорят о людях, о которых Скарамучча никогда и не слышал. Людях, которых больше нет. Но это не грустно. Он смеется вместе с ними. Жует выигранные в карты чипсы. Опирается на своего парня рядом. Позволяет себе расслабиться. И его парень шепчет ему на ухо, когда остальные увлечены полным ностальгии рассказом о чём-то нелепом в самом лучшем смысле слова. «Посмотри наверх», — говорит он, и Скарамучча поднимает голову. Ночное небо усыпано звёздами, словно морской берег песком. Среди ясных, сверкающих песчинок чертит долгий след падающая звезда. Следом за ней пролетает ещё одна, утопая в синеве. Звёзды сыплются редким дождём. Кадзуха сжимает его руку. Это так странно. Небо, безграничное и никому не принадлежащее, находится над их головами. Чарующий, захватывающий дух вид доступен каждому. Но каким-то образом он становится их секретом. Они ходят по магазинам, смотрят сериалы на диване в гостинной, читают оставленные Кадзухой диковинные журналы, тренируются, отдыхают, развлекаются и порой ходят на свидания. Хорошо проводят время. Со всем этим, таким нормальным и счастливым, он даже почти забывает, что все они находятся одной ногой в могиле. Почти. Мир игроков шатает, словно карточный домик в эпицентре урагана. Стоит жестоким ветрам сменить направление лишь немного, и мнимая тишина обрушится вместе с ним. Собрания проводятся чаще, чем когда-либо прежде, превратившись в еженедельную активность. Аято никак не показывает ни обеспокоенность происходящим, ни усталость от прибавившейся работы, но Скарамучча замечает углубившиеся тени у него под глазами. Несколько раз начальник берет с собой других членов организации на собрания. И Скарамуччу участь, увы, не обходит. Он ненавидит, как смотрит на него Яэ. Будто на подозреваемого в преступлениях, о которых известно ей одной. Он ненавидит, как обращается к нему аль-Хайтам. Будто к неодушевленному предмету, причина присутствия которого в комнате ему совершенно неясна. Он ненавидит тени страха перед будущим, что поселяются в его голове от услышанных разговоров. Фатуи и их злодеяния. Двери и их аномалии. Неспокойные главы организаций. Что-то происходит, и никто не знает что. Аято хлопает его по плечу, когда они возвращаются домой. — Всё в порядке, — говорит он успокаивающе, — У меня всё под контролем. Скарамучча больше не находит нехарактерным то, что верит этим словам. Даже если его инстинкты кричат вопреки.

***

У них ещё есть время, не так мало. Скарамучча чувствует. Но вдвоем они берут работу и отправляются за Дверь ещё раз. Сара сдерживает своё слово и на сей раз тренирует их самостоятельно. Полная противоположность предыдущему наставнику, её тренировка более напоминает лекцию. Строгие, сухие факты, четкие принципы и план действий. В её устах задверные миры не кажутся столь хаотичными и сложными. Концентрация, уверенность, систематизированность. Словно поиск решения для математической задачи. Скарамучча не знает помогает ли эта тренировка на самом деле или нет, но его склонность к тревоге, словно живущая под кожей змея, становится сонливой от холода рассуждений. Однако эта Дверь оказывается легче и спокойней предыдущих. Словно преследующая их неудача объедается сладостью новой рутины, и берет выходной для похода к стоматологу. Эту Дверь можно назвать более мерзкой, чем страшной. Они оказываются на огромном круизном лайнере посреди океана. Шторм не утихает ни на минуту на протяжении четырех дней, периодически превращая игроков в слегка зелёные блюющие комки на полу. К счастью, его парень остается равнодушен к тряске, словно был рожден для подобных путешествий. Ночами, когда он чувствует себя слишком измученным и помятым для сна, надежные руки, обвитые вокруг него, становятся для сознания якорем. Он не проводит ночи без сна. Кормят отвратительно. В меню входит только сырая рыба, которую, к его ужасу, на второй день начинают находить привлекательной некоторые игроки. Но их клиентка, Сян Лин, берет с собой за Дверь целый рюкзак, полный провизией. Девушка рассказывает о том, как ей довелось голодать больше недели в прошлый раз, и что она решила больше никогда не дать этому повториться. Скарамучча с Кадзухой не имеют ничего против питания крекерами, рулетами и сухими хлопьями, с имеющейся то альтернативой. Тварей, с которыми они сталкиваются, они называют русалками. Хотя от прекрасных дев в существах мало. Огромные рыбины, отрастившие по две пары когтистых и чешуйчатых рук. Гуманоидная голова покрыта болотно зеленой чешуей, глаза — красные и пустые, а челюсть, полная отвратительных клыков, не закрывается. Все они измазаны полупрозрачной жижей, один лишь смрад которой способен убить, а голос их подобен скрежету пенопласта по стеклу. Русалки имеют привычку затягивать игроков в морские глубины. Насильно или нет. Некоторые, объевшись рыбы, прыгают самостоятельно. Будто жуткий крик для них подобен гипнотической песни сирен. И с каждой жертвой тварей становится вдвое больше. Они вскарабкиваются на борт, со скрежетом ползут по деревянному полу, выламывают двери. Это — кормежка. Это — охота. Это — ловушка без выхода. Или же, как они вскоре выясняют, это — ритуал жертвоприношения. Моряки, на корабле которых они находятся, почитают некое жуткое существо, словно божество. Русалки — его дети, его посыльные и его продолжение. Потому они с радостью утоляют его голод по меньшей мере раз в несколько месяцев, обманом заманивая неудачливых людей на круиз в никуда. Ключом к разгадке становится то, что они вламываются везде, куда не просят, включая капитанскую каюту, нижние уровни, якобы предназначенные для багажа, и комнаты, где в гамаках спит оставшаяся часть команда. То, что они уже со знанием дела обыскивают каждое из этих мест. То, как быстро и слаженно соображают, собирая мелкие подсказки и связывая фрагменты воедино. И то, что имеющийся при них артефакт оказывается весьма неплох. Да, они тестируют руку при первой же возможности. И, разумеется, узнают, что же она делает. Сжавшаяся до размера столовой ложки в реальности, за Дверью рука возвращается до нормальных размеров. Но длинная сухая кость обращается кожаной лентой, оставляя лишь обрубок кисти. Так, дни напролет Скарамучча ходит со спрятанной в рюкзаке рукой, связанную своим не снимаемым поводком. Он выпускает её погулять лишь тогда, когда никого нет рядом. В самом буквальном смысле. Стоит распутать её и поставить на пол, как рука оживает. Двигает пальцами, словно насекомое лапами. Вся суть их артефакта заключается в том, что она чует проклятую энергию, как щенок — кусок мяса. И пытается бежать за ней, словно оный. Первым делом рука забирается под кровать. Общими усилиями они кое-как заглядывают подниз следом (сдвинуть или поднять было, увы, невозможно. Кровати крепились к полу), чтобы найти лужу вязкой зеленой жидкости. Скарамучче приходится закрыть рот, сдерживая рвотный позыв от запаха. А он не незнакомец для отвратительного смрада. Они меняют комнату. Рука остается неподвижной внутри. Чувствует ли он себя виноватым тем, что Сян Лин ютится в собственноручно повешенном гамаке, в то время как им с Кадзухой достается мягкая кровать? Нисколько. Чувствует ли он себя смущенным тем, что клиентка застает вид его, засыпающего в объятиях своего партнера? Тоже нет. Ведь он безукоризненно выполняет свою работу. На ночь он достает Руку (с большой буквы, теперь это имя) и обвязывает вокруг своего запястья поводок. Если тварь будет поблизости, она начнет шевелиться. Если она начнет шевелиться, она начнет дергать поводок. А если поводок задергается, он проснется. У него чуткий сон. План доказывает действительность на третью ночь. Рука дергается, словно учуяла деликатес. Скарамучча вскакивает, просыпаясь. Затем он будит Кадзуху и Сян Лин. Когда по дверям начинают бить когти, они уже на ногах. Шестерни крутятся в голове, пытаясь придумать план побега. Кадзуха предлагает что-то безумное. Но при лучшем рассмотрении идея не кажется такой плохой. В их каюте есть французский балкон. Можно положиться на удачу и силу в руках, вцепиться в поручни и, перелезая с одного на другой, выбраться к корме, находящейся не так уж и далеко. А там уже разбираться, как избежать смерти от зубов русалок. Разумеется, так они и поступают. Это тяжелая и длинная ночь, прошедшая не без сюрпризов и неприятных стычек. Но всё проходит хорошо. В общем, выследить опасность становится легче. И карт на их руках становится достаточно, чтобы разгадать загадки корабля. Они находят ключ в тайнике под складом с продуктами (рыбой. Вся комната заполнена позеленевшей, скользкой, вонючей рыбой. Поиск омерзителен. Скарамучче кажется, что он никогда не отмоется), разгадав пароль с помощью разбросанных по кораблю подсказок. Приходится подраться с персоналом и связать капитана. Но Дверь появляется в рулевой рубке, залитой кровью и болотистой жижей. Они открывают Дверь, забирают подсказку и уходят. Вторая работа оборачивается полным успехом. Остается лишь продолжать и верить, что, когда придёт время, таковой будет и их с Кадзухой пятая Дверь. Что не так уж и трудно сделать. Они становятся лучше достаточно быстро, чтобы надеяться.

***

Одним дождливым вечером по телевизору в гостинной идут новости. Четыре человека безмолвно наблюдают за размытой картинкой на экране. Журналисты окружают молодую девушку, словно привлеченная запахом крови стая акул. Кричат наперебой, требуя её комментариев. Наступают друг другу на ноги, блокируют обзор. Но трясущаяся камера умело приближает её бледное лицо прежде, чем ото взглядов девушку закроет мужчина со светло рыжими волосами. Они не могут урвать ни одного кадра, но репортаж продолжается. Женщина с лицом равнодушным, словно маска, читает свою речь, словно робот, четко и выверенно. Тешит любопытную аудиторию. И Скарамучча в тот миг находит её более жестокой, более безобразной и менее человечной, чем любой монстр. Камисато Аято умирает поздней весной. Болезнь, забравшая предыдущего главу корпорации Яширо, не обходит нынешнего стороной. Внезапно для всех и каждого, легкие мужчины в полном расцвете сил сдают. Организацией похорон занимается личный секретарь, ранее получивший от господина Камисато инструкции на подобный случай, в то время как юная Камисато Аяка займёт позицию нового главы корпорации Яширо. Ворох бессмысленных слов. Ведущая говорит и говорит. Экран становится всё более и более размытым. Но, кажется, никто из них больше не слышит и не видит. Камисато Аято умирает. Они узнают об этом из новостей.