За Дверью

Удивительно, как счастливые вещи вплетаются в естественный ритм жизни, в то время, как одно несчастье меняет всё. Это удушающее, жестокое чувство. То, как в тяжелой тишине Саре приходится подняться с дивана, дрожащими пальцами доставая из кармана телефон, и покинуть комнату, чтобы сделать звонок. То, какими неправильно пустыми кажутся блестящие глаза Хэйдзо. Как незнакомо искажается его лицо, когда он гортанно выдыхает едва различимое «Фатуи». То, как Кадзуха кладет руку ему на плечо, сжимает его в молчаливой поддержке. В глазах его — прах старой тоски и болезненное понимание. То, что никто из них не плачет. На первый взгляд кажется, будто они быстро перестраиваются. Приспосабливаются, хладнокровно и обыденно. Спутники смерти, постоянно живущие под её тенью, они не могут воспринимать её также, как обычные люди. Они давно должны были привыкнуть. Но беспощадность человеческой природы такова, что ничто не работает так просто. Иронично, Аято никогда не проводил много времени в особняке. Но теперь, в его отсутствии, здание ощущается опустевшим. Тяжелое и холодное, словно взвешенная на плечи массивная могильная плита, чувство висит в воздухе. Оставляет незримые отпечатки на всём, к чему касается. Мрачные, отравляющие существо следы утраты. Это не то чувство, которое способны описать слова. Потому что разум не способен его понять. Никто из них не посещает похорон. Они — чужаки. Секрет, лишь припрятанная в тени крупица жизни Камисато Аято. Ожидаемо, их просто не приглашают. Они не знают ни дня, ни места, где похороны проходят. Даже не знают хоронят ли холодное тело в недрах земли или сжигают на кремации. Им не положено знать. Но они знают кое-что другое. До следующей Двери Аято было ещё долго. Он умер за чьей-то ещё. Только вот, в последнее время босс не брал клиентов. Его должны были обмануть, заманить в ловушку. И это звучало неправильно. Это не давало покоя. Их начальник не был человеком, которого можно обвести вокруг пальца. Камисато Аято был умен и умел. Хитер и расчетлив. Трудоголик, что внес девятую Дверь в своё расписание, словно очередную встречу. Он был пугающим мужчиной, который, казалось, мог решить всё, что угодно. Он сделал маленькую организацию из серой зоны силой, с которой должны были считаться. Он заставил представителей самых сильных и влиятельных фракций себя уважать, принять за равного. Он был тем, за кем они следовали. И он не умер бы так просто. Фатуи сделали свой ход. Было ли это местью Елены? Было ли это чем-то большим? Возможно. Но главный вопрос был в том, как. Как они выследили их начальника, как подобрались достаточно близко, как заставили войти в чужую Дверь и как его убили? Хэйдзо до крови искусывает кожу вокруг ногтей, рассуждая. Он больше не дразнится, не затевает глупостей, не улыбается надоедливо. Серьезный и собранный, он всецело фокусируется на единственной цели. Докопаться до правды. Не позволить их планам пройти гладко, а Аято уйти безлико, очередной невзрачной единицей в нескончаемой веренице смертей. Видеть его таким неуютно. И Скарамучча не слишком хорош в утешениях. Всё, что он может, это оставить кружку невыносимо сладкого кофе на столе. Сиканоин далеко не единственный, взволнованный этим. Они не были единственными игроками, с которыми их Босс был знаком. Яэ Мико звонит Саре в тот же вечер, как узнает новости. Женщина передает им сообщение. Поторопиться с выбором нового главы. Собрание представителей состоится на следующий день, и будет повторяться так часто, как потребуется. Им есть с чем разобраться. Когда Сара сообщает им, Хэйдзо шумно выдыхает. Однако, прежде чем его рот успеет издать любой другой звук, женщина качает головой, перебивая. «Разве не ты главный в его отсутствие? Только логично, если это будешь ты», — говорит она. Мужчина выглядит шокированным. В поисках чего-то, одному ему известного, он смотрит на них. Кадзуха кивает, твердо заверяя: «Я согласен». Скарамучча только тупит взгляд. Ему не кажется, что он должен иметь слово в этом вопросе. Но движение его головы вполне можно расценить как соглашающееся. Так Хэйдзо становится новым главой Кипариса. Без единого возражения или вопроса. Но никто не зовет нового начальника «босс». Возможно, потому что это бы его разбило. Унаследовать от покойного друга прозвище, которое сам ему дал. Возможно, потому что это разбило бы их. Произнести это так, будто человек, занимающий место главы, не имел значения. Будто пустой, не имеющий особого значения, звук. Сара перезванивает Яэ Мико, и уже на следующий день Хэйдзо уезжает на встречу с представителями. Всё происходит быстро. Даже создается впечатление, будто только-только разъедающие их изнутри следы уже начинают постепенно стираться. Но позже, в коридоре, Скарамучча становится случайным свидетелем продолжения едва начатого разговора. — Ты не собираешься вернуться? , — слышит он голос Хэйдзо, приглушенный и доверительный. И при том звучащий донельзя обыденно. С его места видна только Сарина спина, — Как ни посмотри, фракция Баал сейчас будет лучшей опцией. Едва ли Яэ возродит в себе желание от тебя избавиться. Угрозу её положению в качестве единственного представителя ты больше не предоставляешь. И я ни за что не поверю, что тебе хочется работать под моим руководством. — О чём ты говоришь? — вздыхает женщина и короткие волосы слегка качаются из одной стороны в другую. Должно быть, она качает головой, — Это давно в прошлом. Тот парень мне тоже не слишком нравился, знаешь ли. Горький смешок. — Он чертовски любил командовать. Вел себя, как начальник, ещё до того, как унаследовал место главы. Так самоуверенно. Но у меня никогда не было сомнений в том, что Кокоми передаст Кипарис в его руки. Аято, чтоб его, будто был рожден для этого. А она всегда знала, что делает. Она привела меня сюда и… и даже потом, я осталась. Прошло так много времени. Что говорить о всех затраченных усилиях и работе, которую я проделала? Умру я или сумею выжить, я сделаю это как часть Кипариса. Впервые за слишком долгое время Хэйдзо смеется. Это хриплый, короткий смешок с терпким послевкусием, словно холодный чифир. — Хах, так мы в этом до конца. — Разумеется. Но не думай, что я собираюсь давать тебе поблажки, только потому, что технически ты мой начальник, — добавляет Сара. И в этот раз смеются они оба. Негромко, с налетом тоски. Но смеются. Затем следует тишина. Кажется, будто они остаются совершенно неподвижны на несколько секунд, затерянные среди волн воспоминаний. Пока знакомый голос вновь не звучит тихим звуком, едва громче шепота. Он не знает как сумел его расслышать. Болезненно открытый выдох: — Я устал. Два слова. Простые и часто используемые. Но они бьют, словно нож поддых. Скарамучче приходится прикусить губу. — Да, я тоже. Но у нас ещё много дел, с которыми нужно разобраться. Она звучит так, будто выдавливает из себя измученную улыбку. Оттуда, где должен был находиться Хэйдзо, слышится движение. Скарамучча сбегает прежде, чем у его старших коллег появится возможность заподозрить, что столь личный момент был кем-то подсмотрен. Простые, эмоциональные люди. Они продолжают двигаться дальше, делать, что должны. Привыкать, подстраиваться под новую реальность. Реальность, что была особо беспощадна к игрокам. Они вынуждены были без конца барахтаться в попытках выжить. Переступать, и переступать, и переступать. Через страх, через людей, через потери. Через самих себя. Они покрыты кровью и безысходностью. Но не могут ничего поделать с зудящими в груди чувствами. Все они, ещё не онемевшие изнутри, испытывают боль. Дело в том, что приходит она в разных формах и обличиях. Что же до него? Скарамучча никогда не испытывал грусти из-за чьей-то смерти. Жалость, сочувствие, даже отвращение. Но не печаль. Однако, сколько смертей не наблюдай, сколько не смиряйся с неминуемостью и каким готовым к потере себя не считай, ничто на самом деле не подготавливает тебя к тому моменту, когда ушедшим становится близкий. У него не было много опыта в том, чтобы впускать кого-то в своё сердце. Он не был подготовлен к тому, что так внезапно из сердца могут уйти, оставляя по себе только ворох воспоминаний и россыпь рубцов. Глупый, проблемный орган, раз за разом его подводящий, словно сжимает в металлических тисках. На кухне ночью больше не горит свет. Он пытается вспомнить последние слова, сказанные ему Аято, но воспоминания разлетаются непослушно, словно мотыльки. В голове его лишь та самая ночь, тот самый разговор. Бутылка виски, фотография, откровения. «Ох, это не внезапное завещание, которое я на тебя вывалил. Не волнуйся», — солгал тогда прошлый глава. Потому что теперь Скарамучча чувствует себя обязанным. Припомнить каждое слово. Выдавить их, застрявшие в горле, сформировать. Дать им знать. Он замечает, что его трясет, только тогда, когда его любимая кружка разбивается вдребезги, выскользнув из рук. Когда Кадзуха ловит его ладони с глазами, полными беспокойства. Он не имеет права реагировать подобным образом. Это нелепо. Это не в его характере. Это не должен быть он. Они даже не были близки. Но отчего-то в глазах собираются слёзы. Они текут бесконтрольно. Его лицо не корчится, дыхание не становится рваным и ни единого звука не покидает его рта. Лишь солёная вода тонкими ручьями стекает по щекам. Он вытирает её тыльной стороной ладони. Резко, с усилием, оставляя чувствительную кожу вокруг глаз раздраженной и покрасневшей. Но вне его воли, презираемая влага возвращается меж ресниц. Горькие слёзы льются без остановки, будто что-то в его теле попросту сломалось. Жалко, смехотворно. Скарамучча едва не рычит от досады. Спасаясь от большего позора, он прячет лицо в складках чужой футболки. Кадзуха говорит, что всё в порядке. Мягким, успокаивающим голосом. Кончики пальцев утешающими поглаживаниями движутся по спине. Но это имеет противоположный полагаемому эффект. На контрасте непрошенные слёзы кажутся ему ещё более убогими. — Почему?! — спрашивает Скарамучча обвинительно, кулак бьет по плечу. Не так уж и слабо, выплескивая раздражение, — Почему ты такой спокойный? Почему вы все такие спокойные? Из-за того, что никто из вас не может горевать, как подобает, я теперь выгляжу самым мягкосердечным. Как ебанная размазня! А это не моя роль. Это ты всегда принимал смерти едва знакомых людей близко к сердцу. Так с чего вдруг именно сейчас всё поменялось, и так легко… — Это не легко, — раздающийся над ухом голос теряет ласковый тон. Нет, не так. Голос остается всё таким же мягким, это Кадзуха оставляет попытки его утешить. Понимает их излишность. И возвращается к привычной манере ведения бесед. Честно говорить, как есть. Будто чуть ниже его правого плеча не появилось два мокрых пятна, а позиция собеседника не выходила из разряда ординарного. Скарамучча издает неопределенный глумливый звук, выражающий крайнюю убежденность. Ещё бы. Где, в таком случае, его ответы? — Это не легко, — повторяет он, — И ты не выглядишь, как размазня. Не будь глупым. Это нормальная реакция. Единственное различие между нами в том, что мы уже выплакали своё. Что же, ладно, я не могу говорить за Хэйдзо с Сарой, как за себя. Но не думаю, что мы в этом разные. Они не спокойные, а… Уставшие. Да, он знает. Именно знание делало ситуацию такой печальной, какой она являлась. Он понимал всё. Понимал, что движет Хэйдзо и Сарой. Понимал, что они испытывают. Понимал, что спокойствие Кадзухи обманчиво, и по сути своей лишь оболочка, исходящая из внутренней пустоты. Понимал, что ни одно слово, которое произнесет его партнер, не заставит его почувствовать себя лучше. Понимал, что ведет себя, как капризный ребенок. Но не мог понять была ли боль в его груди причинена потерей или жалостью к себе. Обидой на то, что его наконец-то счастливая реальность бесповоротно изменится. Что у него больше не будет привычных ночных разговоров. Ни тишины, ни компании, ни секретов, что на утро вновь спрячутся за завесами. Что Тома больше не приедет приготовить им еды, и он никогда больше не съест того самого рамена. Ведь у него больше не было на то причин. Что он больше не сможет вступить в глупую перепалку с Хэйдзо, которую они смогут торопливо замять, пряча последствия, по прибытию босса. Потому что теперь Хэйдзо был проклятым боссом. Что однажды, делая заказ еды в излюбленной доставке, он случайно возьмет на одну порцию больше. Просто по привычке. И вид полного контейнера в холодильнике вонзится в него ледяной иглой осознания. Что какая-то мелочь, подобная этой, непременно ударит болезненней всего. Это жалко. Он жалок. –… бывалые. Это не первый раз, когда они проходят через подобное. Не то, чтобы эмоций становится меньше, они просто блекнут. Будто обжечь пальцы. Это болезненно, ты никогда не хочешь чтобы оно повторилось. Но чем чаще ты будешь обжигать пальцы, тем грубее станет на них кожа. И в каждый следующий раз ты сможешь вытерпеть больше. Что до меня, то… думаю, я правда просто уже выплакал своё. Руки, что ранее поглаживали его по спине, опускаются, дают ему свободу. И вскоре он чувствует, как теплые пальцы Кадзухи начинают перебирать его холодные. Бездумно и бесцельно. Он не пытается ничего достичь, никак повлиять, просто играется. Словно нуждается в том, чем можно занять руки. Но Скарамучча не испытывает к жесту отторжения. — Знаешь, я ведь сирота, — говорит Каэдэхара. И это неожиданно. Они говорили, казалось, обо всём на свете, но никогда о прошлом. Не о далеком и важном, по крайней мере. Однако голос его приглушенный и спокойный, всецело превращая и без того щекотливый момент в сугубо интимный, остается спокоен. Будто очередной пересказ о ранее пройденной Двери по просьбе Скарамуччи. Только в этот раз он ничего не спрашивал, — Вся моя семья погибла в последствии несчастного случая, не осталось ни одного родственника. Так что до совершеннолетия, пока я не смогу завладеть своим законным имуществом, я должен был жить в детском доме. По крайней мере, это то, как обстоятельства позже объяснили мне. Я не помнил ни той самой семьи, ни имущества, ни даже собственной фамилии, пока учительница не научила меня как её писать. Всё, что я знал, начиналось в тех стенах. Не сложно догадаться, это не те стены, в которых предпочитают привязываться друг к другу или пытаться строить глубокие связи. Кадзуха посмеивается, сжимая его пальцы. — Ты мне не поверишь, когда я скажу это… Но я привык быть один. Не в том одиноком смысле, когда вокруг никого не было. У меня были друзья, знакомые, я всегда мог найти место за чьим-либо столом и вежливо поддержать беседу. Но независимо от того сколько людей меня окружало, в действительности я оставался один. Я был единственным человеком, что мог решить мои проблемы. Единственным, на кого можно было рассчитывать. Единственным, кого заботило, и единственным, кто знал. Это было просто, все дети, растущие сами по себе, в итоге осваивают примерно одни и те же уроки. «В конечном счете, у тебя есть только ты сам». Действительно, трудно поверить. Скарамучча слабо качает головой, и нос его трется о мягкую ткань футболки. Кадзуха ослабляет хватку, начиная заново перебирать пальцы в ведомом ему одному порядке, аккуратно их загибая или потирая костяшки. Согревая. — Ну же, доверие — это сознательный выбор, помнишь? То же можно сказать и обо всём остальном. Едва ли кто-либо рождается «плохим» или «хорошим», нас формирует множество факторов. И решения — главный среди них. Только потому, что я усвоил свои уроки, не значило, что они были мне по вкусу. По достижении совершеннолетия у меня было всё существующее пространство, чтобы принимать сознательные решения. Я решил, что хочу быть хорошим человеком, и я пытался. Решил, что в своей жизни хочу искренности и привязанности. Потому я был искренним и начал привязываться. Ведь этому меня и учили, если не сделаю я — не сделает никто. Признаться, я не могу сказать какая часть нынешнего меня была сформирована сознательными решениями, а какая — вещами, на которые я не имел никакого влияния. Но вот, я тут. И главный парадокс моей жизни заключается в том, что взаправду перестал быть один я только тогда, когда пришло моё время умереть. Ещё и когда это едва ли не стало предпочтительным вариантом… Скарамучча сжимает чужие пальцы в ответ. Слезы также неуправляемо и незаметно, как полились, утекают. Они бусинками застревают между ресницами, липкой пленкой застывают на щеках, последними росчерками скатываются по носу. Было ли это своего рода воспитанным рефлексом? Будто две взаимосвязанные собаки Павлова, активирующие команды друг друга. Делиться личными историями из прошлого, чтобы он расслабился. И расслабляться, топя приносящие тревогу мысли и события вокруг в отголосках чужой жизни. Повторись это в другой день, в другое время, Скарамучча бы посмеялся, так и посчитав. Сейчас на кончике языка размышления сбиваются в иной ответ. Доверие. То самое, о котором он говорил. И то самое, что почему-то никогда не проваливалось в том, чтобы наполнить маленькую, одинокую и жаждущую чего-то правдиво человечного часть внутри него теплом. — Томо был тем, кого я уважал и на кого я равнялся. Он был тем, кто решал все проблемы, тем, на кого можно было положиться. Он заботился, даже слишком много для какого-то невезучего незнакомца, понимал с полуслова и порой создавалось впечатление, будто он знал обо всём на свете. Всё то, чего не делал ни один взрослый на моей памяти. Не уверен, можно ли нас назвать друзьями, если мы и знакомы то были с неделю в другом мире. Но в моем сознании он стал крайне знаменательной фигурой. И, когда его не стало… Не знаю, сколько дней я провел на полу у той двери. Только и делал, что рыдал да думал, что должен был умереть. Часть меня хотела умереть. Он перекатывает голову по плечу, наконец отворачивая лицо от мятой футболки, чтобы взглянуть Кадзухе в глаза. Накрепко переплетённые руки неподвижны. Обеспокоенный взгляд Скарамуччи встречается с приподнятыми в невеселой улыбке уголками губ и взором, направленным в никуда. Возможно, в былое. — Хэй… — Нет-нет, дослушай! — Каэдэхара качает головой, и кончики его волос щекочут нос, — Эта часть не исчезла после того, как я взял себя в руки и прошел Дверь. Она продолжала кричать у меня в голове, что я не заслужил этого и что всё было моей виной. Я, который только пришел в организацию, был настоящей размазней. Ни в какое сравнение с тем, что обозвал ты. Аято постоянно повторял, что живые важнее мертвых, будто ждал, что однажды я со всей искренностью соглашусь. Но правда в том, что всё, что я делал, вместо того, чтобы сдаться и позволить смерти взять свой ход, было из-за того, что иначе жертва Томо стала бы напрасной. До тех пор, пока ты не накричал на меня, я никогда и не думал о том, чтобы дожить до двенадцатой Двери. Я делал многие вещи из-за вины. И всё ещё не могу окончательно от неё избавиться. Но теперь я благодарен. Потому что я хочу жить дальше. И теперь я наконец-то понял, что всё это время пытался донести Аято. Едва ли продолжение делало историю сильно лучше. Это всё ещё звучало душераздирающе. Но он слушает. Застывший взгляд отмирает, и красные глаза на миг прячутся за ресницами. Затем Кадзуха смотрит на него. Эмоции в этих глазах нечитаемы. — Его не стало так… просто. Мы не были ни там, где это произошло, ни на похоронах. Будь он менее важным человеком, кем-то обычным, о ком не говорят в новостях, мы могли бы даже не узнать о случившемся, пока его сестра не заявилась бы на порог. Ничего в мире, глобально говоря, не изменилось. Будто всё это — что-то очень далекое, чужое. И, когда я задумался об этом… Смерть, по сути своей, сухой факт. Мертвецы не горюют, не испытывают облегчения или гнева, это прерогатива живых. Их истории просто… заканчиваются. Как оборвавшийся фильм, без эпилога и титров. Конец, черный экран, это всё. А ты, зритель, делай с этим, что хочешь. Лей слёзы, кричи, проклинай, днями не поднимайся с постели, цепляйся за воспоминания, утопай в онемении и пустоте, пытайся заглушить чувства продуктивностью, отвлекай себя или не реагируй вовсе. Нет правильной или неправильной реакции. Потому что это о тех, чья история продолжается. Ведь для мертвецов ничего уже не имеет значения. Смерть — сухой факт, но она также и очередной фактор, что влияет на нас. Люди имеют право на эмоции и не обязаны отдавать отчет кому-либо в какую форму вытекают эти эмоции. Даже самим себе. Нет ничего естественней, чем твои собственные чувства. Так что всё в порядке. Живые важнее мертвых. Потому что, что бы мы не делали, наша история ещё продолжается. Интересно, успокаивают ли себя также злодеи перед сном? Вроде тех, кто убил Аято. Твердят про себя, что украсть чьи-либо Двери нормально, ведь они хотят жить. Что у них нет выбора, если мир несправедлив и не пожелал их избрать. Оправдывают средства целью. Клеймят кровь на собственных руках неизбежной. Оправдывают убийство местью, а месть — задетым чувством собственного достоинства и рассыпанной на ранах солью. Мириады надуманных оправданий, чтобы спокойно спать ночью. У так называемых злодеев есть собственные чувства, собственные причины, собственная история. То, что они чувствуют, не менее естественно. Они рождены с одной человечностью. И это худшая часть. Потому что, даже будь это правдой, будь они не столь разными, это ничего бы не изменило. Оправдания работали лишь на тех, кто желал их услышать. Ненависть к убийце предыдущего главы Кипариса в сердцах живых членов никуда не денется, таков уж порочный круг. Однако тяжесть в груди Скарамуччи девается. Это не ощущается оправданием. Лишь утешением. Исходящим не из жалости, а из человечности. И, быть может, толики любви. — По сравнению с тем, когда умер Томо, сейчас я чувствую, что справлюсь. Привыкну к отсутствию Аято в своей жизни, потому что она продолжается. Наверное, это жестоко говорить так о человеке, который дал мне дом? «Не хочу, чтобы живые становились одержимы призраками», — ясно, как никогда, звучит голос усопшего в его ушах, разбитый мужчина из его воспоминаний собрал себя заново на утро, -»Но если я стану призраком, мучающим следующего или следующую главу, пусть выбросит из моего кабинета всё, что навевает болезненные воспоминания.» — Нет, вовсе нет, — качает Скарамучча головой. Легкий, практически невесомый смешок покидает горло: — Ты хорош в этом. — В долгих монологах? — Нет, конечно, — посмеивается Скарамучча, притворно закатывая глаза, — Тебе повезло, что ты мне нравишься. Рассказчик из тебя всегда был слегка занудный, слишком много слов и философствований для кого-то ещё. Кадзуха фыркает беззлобно: — О, спасибо. — В понимании людей. Ты хорош в понимании людей и того, что нужно сказать. — Не представляю о чём ты. Мне просто спонтанно захотелось поболтать о своей жизни. Это не было намеренно, но теперь ты знаешь почему я никогда не говорил о своей семье. Наследство, впрочем, не так хорошо, вынужден тебя разочаровать, — говорит он, пожимая плечами. Скарамучча тихо смеется, по прежнему опираясь лбом о чужое плечо, но более не пряча лицо. Сцепленные в замок руки теплые, настоящие и заземляющие. — Что насчёт тебя? — Я… Пересказать всю свою историю с самого начала — нелегкая задача, но… Как странно. Когда мысли его возвращаются к началу, куда-то на многие годы назад, они заходят в тупик. — … не помню своего детства. Но у меня есть мать. Мы не в лучших отношениях, и не общались уже неизвестно сколько времени. Моя двоюродная тетя помогла мне с переездом, когда я ушел из дома. Наверное, среди моих родственников нет никого лучше неё. Но мы тоже не слишком поддерживали контакт, последние годы я был просто сам по себе. Так что на наследство тебе тоже рассчитывать не стоит, за душой у меня только мои кровные гроши. — Один-один, я полагаю, — качает головой Кадзуха с улыбкой на лице, — Но твоя тётя звучит, как хороший человек. Почему вы перестали общаться? Скарамучча пожимает плечами. — У Нахиды есть свои заботы. Я никогда не входил в их число, но она почему-то тогда решила взвесить на себя помощь мне. Знаешь, она научила меня готовить. Моя мать не может даже порезать морковь. — Так вот почему ты так горд теми пятью рецептами, которые знаешь. Чувство превосходства над родителем, — говорит Кадзуха с таким видом, будто делает серьезное открытие, и Скарамучча пихает его в бок. — Во-первых, их больше, чем пять. Во-вторых, это не чувство превосходства. Я предпочитаю не вспоминать о её существовании вовсе, а не сравнивать нас, ясно? В-третьих, никто никогда не жаловался на дни, когда была моя очередь готовить. Или ты пытаешься сказать, что я недостаточно хорош в этом, а? — Нет-нет-нет, конечно нет. Они долго разговаривают, до поздней ночи. Она становится первой ночью, на которую Скарамучча остается в комнате Кадзухи. Несколько слезинок ещё скатываются по его щекам, но никто их не останавливает. Возможно, под покровом темноты он тоже может позволить трещинам взять своё. Иногда необходимо было сломаться, чтобы позволить себе восстановиться чем-то большим.

***

Первая ночь становится каждой ночью. Его начинают преследовать кошмары. В них не происходит ничего страшного, он не просыпается в поту от ужаса. В них не происходит ничего болезненного, он не сворачивается в клубок, желая разрыдаться. В них не происходит практически ничего. Но подсознательно он знает, это — кошмары. Лиловая мгла отдает едким привкусом краски на языке. Плотной завесой она покрывает всё вокруг, и металлический вкус крови примесью оседает в горле. Не существует ничего, кроме густого, всепоглощающего тумана. Но что-то внутри него знает, за лиловой мглой прячутся глаза. Они наблюдают за ним. И от взгляда некуда бежать. Лиловая мгла подступает всё ближе. Пока не пожрет за собой воздух. Пока под неразличимым взором незримых наблюдателей он не задохнется. Когда Скарамучча просыпается, во рту его всё ещё стоит мерзкий вкус крови, едкий, словно краска. Разумом он не способен понять ни причин, ни взаимосвязи. Однако сны эти, кошмары без толики паники и страха, делают его опустошенным. Измученным. От них становится плохо. Он не знает почему, не находит в этом смысла. Никаких объяснений или приходящих на ум сравнений. Ему просто плохо. И это простое, но каверзное чувство медленно пожирает его изнутри. Утомляя. Не без помощи Кадзухи он передает Хэйдзо все слова Аято, которые помнит. Мужчина в ответ только улыбается, в равной пропорции ласково и горько. Он догадывается обо всем прежде, чем кто-либо из них закончит говорить. Он знал, и полароидная фотография в верхней тумбочке стола остается на своем месте. Возможно, он жалеет, что в мире не существует ни одной с ими пятью. Возможно, находит в этом облегчение. Он говорит «спасибо». Он привыкает к своей новой роли. Хэйдзо становится завсегдатаем на собраниях представителей «белых» организаций. Одним утром он проводит собрание Кипариса. В отличии от прошлого раза, он занимает место во главе стола. Скарамучча старается не думать о том, что скучает по тому, как было раньше. Потому что Хэйдзо улыбается и легонько постукивает пальцами по столу, совсем как Аято. — Мы с ребятами из фракций наконец-то окончательно убедились в своих догадках. У Фатуи есть некая машина, способная выследить определенного игрока. — Но это невозможно, — хмурится Сара, — Машины в большинстве своем не работают за Дверью. Единственные рабочие функции телефона — это фонарик, камера и калькулятор. И то, что работает, не переносится в реальность. Сделанные снимки просто пропадают. Хэйдзо пожимает плечами: — И всё-таки, они как-то обзавелись такой, что работает безукоризненно. Мы предполагаем, что эта неизведанная технология — ключ, стоящий за успехом их злодеяний. Точный принцип её работы нам не известен, но зато имеется контр-средство. Контр-артефакт, если точно. Мы составили план, гарантированно позволяющий выйти на убийцу Аято. Если бы внимание всех присутствующих и без того не было бы сконцентрировано на нём, то после этих слов оно неминуемо всецело обратилось бы к начальнику. Секундная тишина такая тяжелая, что кажется, будто к ней можно прикоснуться пальцами. Хэйдзо переводит свой взгляд на них с Кадзухой и улыбка его принимает несколько виноватый оттенок. — Правда, для этого нам понадобится ваша помощь. — Конечно, — Кадзуха наклоняет голову вопросительно: — В чем дело? — В общем… У фракции Моракса есть один невероятно везучий новичок. Везучий во всех смыслах. Он каким-то образом заполучил крайне любопытный артефакт, что позволяет выйти с кем-то из их Двери. Это работает примерно так: он встречает человека за Дверью, он активирует артефакт, тот человек выходит из Двери, он выходит из Двери. И тут-то, бум, он не выходит там же, где вошел. Реальное тело перемещается туда, где вышел выбранный человек. Таким образом мы можем выследить Фатуи, в оптимальном случае и вовсе попав на их базу. Нужно лишь чтобы член Фатуи был с ним в одном задверном мире. И тут приходит на помощь вторая сторона «удачливости». Е Лань высказала уверенность в том, что после некого инцидента Фатуи заинтересованы в том, чтобы либо сделать его следующей целью, либо переманить на свою сторону. Вероятность того, что кто-то из них отправится в его следующую Дверь крайне высока. И когда я говорю «крайне» я действительно имею это ввиду. — Окей. Ну а мы тут причём? — вопросительно поднимает брови Скарамучча, и Хэйдзо потирает ладони. — А это, понимаете, главная загвоздка. Они осторожны. Всё, что они знают о его предстоящей Двери — это её номер. Если кто-нибудь из нас попытается взять его с собой в Дверь повыше, они попросту не явятся. Дожидаться, когда её время естественно наступит, мы не можем. Так мы потеряем инициативу и возможность действовать на своих условиях. Использовать клиентов с меньшей Дверью в подобной авантюре — тоже не вариант. Единственная опция — Дверь того же номера, что ему не принадлежит. И… у него пятая. Пауза. Они с Кадзухой переглядываются. Значит, до Двери того новичка осталось больше времени, чем до их. И они должны взять его с собой. — Это большая просьба, — признается Хэйдзо, — В качестве предосторожности, чтобы они ничего не заподозрили, никто из старших товарищей не сможет вас сопровождать. Вам придется справиться с пятой Дверью только втроем и с непредсказуемой фатуевской змеей под боком. И хотя бы один из вас должен остаться невредимым. Потому что, в отличии от обычного, по возвращению у вас не будет возможности отдохнуть. Придется ориентироваться по ситуации и действовать быстро. Другими словами, все исполнение плана — на них и «невероятно везучем новичке». Признаться, звучит отвратительно. У них даже не было полной уверенности в собственной выживаемости, что уж говорить о исполнении масштабной миссии, взвешенной всеми основными организациями разом. Было бы лучше, найди они кого-то ещё. В конце концов, разве не было у четырех фракций кучи людей? Скарамучча очень сомневался, что среди них не нашлось больше никого с пятой Дверью раньше, чем у безусловно обреченного на участие в операции новичка. Извольте. Так говорит часть его, опирающаяся на чистую логику и собственные интересы. Разумная часть. Но другая? Другая часть, ворочающаяся в горящей ненависти, подпитываемой его нынешним плохим состоянием, злорадно смеется. Она ненавидит инертность и стагнацию больше всего на свете. Она видит возможность разобраться с порядком заебавшими Фатуи, возможность сделать что-то собственноручно. Контроль и поле, полное действий, вместо ожидания и наблюдения со стороны. Эти части сталкиваются, и логика поддается коррозии. Кривая улыбка проделывает свой путь на лицо. Он слышит, будто в отдалении, как хмыкает: — У тебя всё? Если нет, то можешь уже двигаться к следующему пункту на повестке дня. День вообще-то не вечен, не трать время на размусоливания. — Будто ты мог ждать чего-то другого, — покачивая головой, подбивает мысль Кадзуха, — Естественно, мы в деле. Так или иначе. Хэйдзо принимает ответ с готовностью, но слабым отблеском в нем ещё мелькает огонек той вины, что ранее окрасила его улыбку. Излишне, он и сам понимает. Отблеск мимолетен. Потому Сиканоин спешит посвятить их в детали плана, а затем по порядку обсудить и другие вещи, запланированные на собрание. Их не так много, откровенно говоря. Горсть новой информации, что он почерпнул во время сборов организаций, парочка уточнений относительно состояния подсказок или артефактов в Кипариса (всё остается по-прежнему) и практические обсуждения. Вроде того факта, что Камисато Аяка не заявится к ним на порог с требованием покинуть здание, потому что оно официально принадлежит организации. Аято оформил все документы заранее. Или смены графика готовки. Хэйдзо пытается ходатайствовать за собственное освобождение в связи с повышением. В общем и целом, собрание проходит нормально. Размеренно и даже быстро. Единственное исключение — когда Скарамучча поднимается из-за стола, под всеми разделенным впечатлением, что оно окончено, кто-то тянет его за рукав. — Подожди, ещё кое-что! Я не знаю, что к чему, и это очень странно и неправдоподобно, но Яэ сказала, — говорит Хэйдзо, подозрительно прерываясь посреди речи на несколько нервный вздох, — Скарамучча, Баал хочет с тобой встретиться. Действительно, странно и неправдоподобно. Он хмурится: — Со мной? Кивок. — Зачем? — Говорю же, я не знаю. Такого раньше не случалось, чтобы руководители организаций назначали встречу кому-то вне своих организаций. — Кому-то внутри организаций тоже, не пытайся приуменьшить, — щелкает языком Сара, — Они такие загадочные по причине. Только представители лично общаются только со своими избранными представителями. Это — особая привилегия. И уж кто кто, а эта ревнивая лисица ни за что бы не позволила кому-то совсем постороннему разделить её привилегию и увидеть Баал даже единожды. Эта… — Знаю, — перебивает женщину, прежде, чем она дойдет до брани, Хэйдзо, — Но это правда! Она даже передала приглашение. На столе, в нескольких сантиметров от того места, где секундами ранее пальцы мужчины цеплялись за его худи, появляется конверт. Кивком головы Хэйдзо подначивает проверить содержимое, и Скарамучча неохотно открывает чисто белый, без марок или подписей, конверт. Изнутри он достает открытку. Или стоит сказать «пригласительную карточку»? Как не называй, в его глазах лишь кусок бумаги поменьше, на котором явно рукой Яэ выведено несколько строк. Элегантные завитки фиолетового чернила складываются в место, время и две подписи: «с любовью, Яэ Мико», рядом с которой елейно нарисовано сердечко. И ниже: «скромно передающая волю Баал». — Хах, — издает он подобие смешка, без какой-либо интонации, — Полагаю, у меня нет выбора. — Похоже, что так. Дурное предчувствие назойливо шкребет под костями. Морозом бежит по венам, пробуждая ото сна зверя тревоги. И, о, это знакомый маршрут. Тревога приносит мысли, а мысли порождают больше мыслей. А думать слишком много, как уже было доказано, ему противопоказано. Ничто не выводило Скарамуччу из строя так, как его собственный разум, зацикленный на домыслах. Маленькая бумажная открытка оттягивает его карман многотонным весом. Он понимает, как люди впадают в ловушку зависимостей. Почему тянутся за бутылкой или иглой. Потому что порой ты просто хочешь, чтобы всё это прекратилось хотя бы ненадолго. Порой ты доходишь до той грани изнурения, что готов заглушить мысли и чувства чем угодно. Это паршиво. Но он понимает. Потому что всего становится слишком много. Неожиданно сильно ударившие по нему последствия смерти Аято, вытягивающие силы кошмары и странные приглашения, пытающиеся поднять из глубин сознания паранойю. Как только что-то одно успокоится, тут же грянет другое, словно эмоциональная центрифуга. И Скарамучча находит себя тянущимся к чужим устам. Существует огромное множество нездоровых методов для кратковременного побега от реальности. Механизмы совладания со стрессом или потерей весьма разнообразны и индивидуальны. Скарамучча знает, что то, что он делает, несправедливо по отношению к его возлюбленному. Это неправильно, и Кадзуха заслуживает лучшего. Но он всего-лишь слабый человек. — Ты уверен? Я не думаю, что сейчас подходящее время, да и… Потому он разглаживает залегшие меж бровей мимические морщинки пальцами, на справедливое волнение отвечая: — Пожалуйста? Их отношения можно было назвать невинными. Держание за руки, объятия, мягкие поцелуи, страстные поцелуи, мимолетные поцелуи в щеку, успокаивающий поцелуй в висок поздним вечером и смазанный поцелуй в лоб поутру. Поцелуев так же много, как и разговоров. Но ничего более того. Никто из них не чувствовал, будто этого недостаточно. Но удовлетворенность автоматически не отменяла интерес. Физическая близость была естественным желанием. Разумеется, существовало и желание возвести эту близость до предела. Потому что он любил своего партнера до невозможного, почти пугающе, хотел каждую часть его, что только мог получить. Да и секс был не менее распространенным методом намеренного исступления, чем алкоголь или наркотики. Так что, к чёрту. Он обхватывает горячие, пунцовые щеки в ладонях и вновь припадает к губам, на которых ещё остался слабый привкус недавно выпитого мятного чая. Скарамучча не понимал есть ли хоть что-то хорошее в этом вкусе, но даже яд на губах Кадзухи был бы сладок. Он тянется к ним вновь и вновь, пока поцелуи не становятся глубже, пока дыхание не становится тяжелым и сбивчивым, пока отчаянные просьбы сделать что-то, что угодно, не рассыпаются меж устами звездной пылью. Скарамучча не уверен какая их часть была сказана вслух, а какая растаяла в горячем воздухе переплетенного дыхания. Возможно, он не говорит ничего. Только хватается сильней за светлую ткань чужой футболки, от которой стоит поскорей избавиться. Но просьбы его услышаны. Неспеша, практически невесомые поцелуи, словно крохотные непоседливые бабочки, покрывают его кожу. Кадзуха начинает с рук. Целует выпирающие костяшки и синие росчерки вен. Затем прокладывает линию из мягких, быстрых поцелуев вдоль правой руки, начиная запястьем и заканчивая плечом. Это немного щекотно. Отпечаток дыхания на шее, прикосновения такого деликатного, будто он был чем-то ценным и хрупким, заставляет непроизвольно вздрогнуть. Дождь из мягких поцелуев безостановочно орошает оголенную кожу — плечи, шея, линия ключиц, опускаясь ниже по груди — и тело его мелко дрожит. Это приятно. Но щемяще ясно, что дальше этой неги его партнер заходить не слишком планирует. И быть лелеянным — не то, чего Скарамучче хочется. Поэтому он вскидывает ногу, давя на чужой живот и отрицающее принятое решение явное желание. Кадзуха шипит, отстраняясь, и поднимает на него полные обвинения глаза. Скарамучча показательно вскидывает бровь, требовательные и насмешливые слова выбиты каллиграфично в его действиях и выражении лица. Кадзуха качает головой, выдыхая. — Я не знаю, что делаю, — признается он. И от выражения на его лице, такого по-детски трогательного, Скарамучча не в силах сдержать смех. В звуке этом, в отпечатке улыбки и том неназванном чувстве, напитавшем воздух золотавой дымкой, уже давно исчезли его навязчивые мысли. Остались лишь жжение на кончиках пальцев и теснота в груди. — Да, я тоже, — говорит он тихо. Но это нормально, не так ли? Он чувствует ответ в дергающихся уголках чужих губ, в тепле дыхания, в бессильном обожании, не способном скрыться за не слишком серьезной обидой, во взгляде. Улыбка превращается в ухмылку. Всего мгновение, и их позиции меняются. Скомканная белая футболка на полу, пальцы на пряжке ремня, зубы оттягивают мочку уха. И он слышит, как дергается, сглатывая, чужое горло. Сердце под его прикосновениями бьется так же быстро, как его собственное. На тонкой коже, словно пятна от вина, проступают следы. Когда его зубы впиваются в шею, оставляя по себе слабые отметины, пальцы Кадзухи крепко сжимаются на его талии. Быть может, достаточно крепко, чтобы оставить собственные следы. Скарамучча прижимается ближе, ближе, кожа к коже, неровное дыхание к неровному дыханию. И когда на требовательный поцелуй Кадзуха отвечает с не меньшей страстью и спешкой, уголки губ сами по себе поднимаются в улыбке. Это не соревнование, но он знает, что победил. Потому что, ох чёрт, это потрясающе. Это вертиго. Твердость рук, жажда касаний, мягкие волосы, зажатые между пальцами, и лакомые звуки на языке. Вновь возвратившаяся мягкость простыней под спиной и россыпь поцелуев на коже. Только теперь они проливаются на оголённые бедра, обводя языком тазовые косточки, оставляя редкие, осторожные метки, словно выверенными мазками рисуя очень определённую картину. Картину его, извивающегося, цепляющегося, жаждущего. Поцелуи опаляют внутреннюю сторону бедра, почти мстительно влажные и медленные, с выводящим на коже узоры языком и слегка оттягивающими её зубами. Он сжимает чужие волосы с такой силой, что мог бы вырвать добрую часть. Однако следующий поцелуй приходится на вожделением истекающую плоть. Картину его, краснеющего и задыхающегося. Один за другим, практически невесомые поцелуи покрывают его по всей длине, от головки до линии роста волос. Это подобно издевательству. Пока, наконец, не становится влажно, тесно и очень горячо. И всё, что делает чужой язык, не теряет смысл. Не остается картин или узоров, намеренности или помыслов. Только хаотичное, жадное и банальное исступление в удовольствии. В последний момент он резко тянет Кадзуху вверх, на себя. Смазанно и решительно целует мокрые и припухшие губы. Вкус отвратительный. Но полушепотом с них срываются самые прекрасные слова, которые существуют во всех мирах. И Скарамучча чувствует, как рассыпается на сотни, тысячи, миллионы фрагментов. В голове его блаженная пустота.

***

Крохотное кафе, затерянное между переулками, недалеко от его предыдущего дома, но Скарамучча не знал о его существовании. Улица узкая, здание неприметное, дверной проход низок. В тускло освещенном помещении играет джаз. Уютное, припрятанное в тенях высоток, кафе пустует. Он и женщина за столиком в глубине — единственные его посетители. Бариста поднимает на него флегматичный взгляд, Скарамучча молча указывает пальцем в сторону женщины, и пожилой мужчина тут же теряет интерес, возвращаясь к чтению газеты. На стойке рядом с ним стоит чашка с начатым кофе и набитая курительная трубка, которую тот вскоре берет в руку. Из-за раскрытой газеты поднимается тонкая струйка дыма. Заведение было причудливым. Но он пришел сюда не с целью хорошо отобедать или отыскать новое место для посещения. Признаться, он не уверен зачем сюда пришел. И всё же дистанцию между ним и загадочной женщиной Скарамучча сокращает твердыми шагами. Это не занимает много времени, пусть он и не торопится. Но стоит приблизиться достаточно, и ноги перестают двигаться, словно заколдованные. Чего бы он не ожидал от столь подозрительной встречи, реальность оказалась последней в списке среди мириад возможностей. Потому что картина перед ним была последней вещью, которую Скарамучча ожидал увидеть в этой жизни. Над тарелкой с десертом склонилось знакомое лицо, подобное его собственному, словно зеркальное отражение. — И что ты делаешь? — срываются с его губ слова прежде, чем сознание успевает что-либо осмыслить. — Этот вопрос должна задавать я, — произносит всё тот же знакомый голос, как ни в чем не бывало. Его мать откладывает маленькую ложечку в сторону, и поднимает на него взгляд. Её глаза всё такие же, как он помнит. Что-то в животе неприятно переворачивается, — Не планируешь присесть? — Что ты делаешь тут, — повторяет он вновь, на сей раз потрудившись уточнить. Подчеркнуть. Она лишь вскидывает брови — знакомо, так знакомо — и взгляд её скользит от его лица к карманам, чтобы вновь возвратиться к лицу. «Разве это не очевидно?», — читается в нём. И Скарамучча слышит скрип своих зубов, звучащий в черепной коробке, словно вой сирен. Потому что в очевидном и проблема. Это абсурдно. Его мать не могла пригласить его на встречу. Она не могла быть таинственным лидером одной из крупнейших фракций среди игроков. Она не могла быть игроком. Она не могла иметь отношение к Дверям. Это попросту невозможно. Абсолютно, безусловно, совершенно точно невозможно. Дурное предчувствие, поселившееся в его костях ещё при получении письма, теперь оборачивается вокруг шеи петлей. Голова болит. — Баал — не твоё имя, — всё, что он может произнести. Это Эи.

Это Вельзевул.

— Верно, — не возражает она, — Не моё. Но сейчас им пользуюсь я. Что более важно… Темные, заволоченные глубокой мглой, глаза, кажется, смотрят на него сквозь кости и плоть. Кожу обжигает могильный холод. Без единой видимой на то причины инстинкты вопят в агонии. Предупреждают о грядущей опасности, умоляют не приближаться. Странно, но это знакомое чувство. — Куникудзуши. Чем, позволь узнать, ты занимаешься? Старое, неприятное прозвище, произнесенное её голосом, режет слух. Что-то внутри него скалится, рычит недовольно. Головная боль усиливается, заглушая крик инстинктов и умножая раздражение. Заставляет злостно выдернуть у неё из-под носа крохотную чашку даже не начатого кофе, нагло плюхнуться на кожанный диван и сделать показательный глоток, едва не обжигая язык. Кофе был горьким. — Это не моё имя. — Верно, — соглашается она вновь, с легкостью проигнорировав жест неуважения, однако опасные глаза её прищуриваются, — Больше нет. Но ты почему-то решил вновь его использовать. И не просто где-то, а в задверном мире. Откуда ей известно какими именами он представлялся? Какое ей было дело? К чему всё это? Сам факт того, что его мать могла быть связана с Дверьми казался таким абсолютно, безусловно, совершенно точно неправильным. Неестественно отталкивающим. С каких пор?

С самого начала.

Воспоминания не приходят резкой вспышкой, прорываясь сквозь боль в черепной коробке. Догадки и ответы не зажигаются в подсознании, словно огоньки лампочек, связанных вместе лентой собравшихся вместе мыслей. Необъяснимо, почему-то в один момент он просто знает. Словно не было ничего естественней, словно знание всегда жило внутри. Она всегда была связана с Дверьми. Конечно. Разве могли закрасться сомнения? Ведь она некогда была их непосредственной частью. Вельзевул начала своё существование задверной тварью. Это то, кем она являлась, сколько себя знала. Тенью, копией, частью более могущественной и разумной твари, чем те, с которыми могли столкнуться игроки. Имя Баал делили близнецы, притворяющиеся единым существом, и, быть может, именно имена, неведомые никому в их мире, за исключением них самих, были знаменателем того, насколько особенными они были. Гордыня Баал была одной из семерых ей подобных. Даже задверным существами, сколь высоко они не находились, не были ведомы секреты Дверей. Они знали лишь немногим больше, чем брошенные на волю миров люди. Но у них была связь, необъяснимое понимание, нечто между их существованием и тем, что собой являли Двери. И однажды, в преддверии чего-то, перед семерыми из них Двери поставили возможность. Баал осталась в своем мире, в своей Двери. Эи же стала частью мира людей. Её сущность не изменилась. Женщина перед ним в первую очередь была главой безымянной организации, сфабрикованной и отданной ей в руки той же силой, что создавала игроков. Мостом, проводником, кем угодно, по-прежнему неотделимо привязанному к таинственным Дверям и выполняющим отведенную ему роль. Скарамучча чувствует подступающую к горлу тошноту. Пульсирующая боль в голове не оставляет места на мысли сложнее односложных предложений. — Знаешь ли ты, что сделало твоё, казалось бы, невинное и незначительное представление? В разы ускорило неизбежные и непредсказуемые изменения, что и без того камнем лежали на наших плечах. Теперь проблема стала масштабнее. — Как? — Никому не узнать, — качает она головой, — Работа Дверей слишком непредсказуема, чтобы понять что и как может на них отразиться. Именно поэтому мы должны быть осторожны. Я не понимаю почему и как ты умудрился вернуться, но «осторожным» твоё первое путешествие за Дверь в качестве игрока всё-таки не назовешь. Поэтому мы тут. И я ещё раз спрашиваю: что ты творишь? — Что? Впервые с начала разговора спокойная и невозмутимая маска на её лице раскалывается. На секунду мать выглядит раздраженной и утомленной делающим вещи назло ребёнком. Будто в её глазах он затянул с игрой в дурака. Затем Эи хлопает глазами, и смотрит на него так, словно впервые видит. Между бровями её формируется морщинка. — О, — звучит голос низко и с придыханием, — Так ты не помнишь. И боль становится такой невыносимой, что ему приходится зажмуриться, хватаясь за голову руками. Под веками хаотичными калейдоскопом мелькают обрывки изображений. Никогда им прежде не виденных, и в то же время отчаянно знакомых. А был ли он человеком?