За Дверью

— Ты человек, — звучит женский голос, когда мир вокруг него начинает сжиматься. Рука Эи касается его собственной, и в любой другой момент Скарамучча бы возненавидел это фальшивое и ненужное проявление несуществующей теплоты. Но только ощущение тяжести на коже и твердость слов помогает ему не задохнуться: — Сейчас ты человек. Его разум словно озеро. Глубокое, неподвижное, с илистым дном. Периодически обитатели глубин, его мысли, шныряли то тут, то там, ворошили ил, мутили воду. Но поверхность всегда оставалась ровной. Сейчас же, казалось, в озеро его разума с гор сыпались булыжники. Вода расплескивалась во все стороны, ранее ровная поверхность расходится хаотичными волнами, и затерянное на глубине выталкивает наверх. В ушах звенит, в груди становится тесно, и весь окружающий мир смазывается. Голова разрывается. Он не видит и не слышит ничего, помимо накладывающихся друг на друга в сознании изображений. Быть может, это начинается паническая атака. Хочется домой. Но позабытая правда возвращается к нему потоком подавляющих воспоминаний. Холод и сырость. Запах крови. Серость. Предопределенная рутина. Он не помнил как выглядело то место или какая история сопутствовала роли, которая была ему присвоена. Не может подсчитать сколько жизней подошло к завершению из-за него, или описать каким образом. Если подыскать сравнение среди человеческих понятий, то наиболее близким были бы появившиеся в доме муравьи. Он не испытывал к ним враждебности, и уж тем более ненависти, а муравьи не слишком стремились ему навредить. Но от них нужно было избавиться, и он избавлялся. Никаких личных чувств, никакого удовлетворения. Лишь бессмысленное коротание времени за исполнением поставленных задач. Независимо от его чувств или желаний, одно и то же лишь продолжает повторяться. Время сбивается в бесформенную кучу, как и человеческие жизни. К счастью, он ничего особенного по этому поводу и не чувствует. Это было похоже на прием пищи. Процесс настолько обыденный, что съеденное забывается день спустя. На долгое время в памяти откладывается только что-то особенное, вроде праздничного торта. Среди череды безликих будней, проведенных в ожидании, и бесконечных повторов одного и того же сценария, когда ожидание подходит к концу, чем-то особенным были те дни, когда Вельзевул решала почтить его визитом. Он не знал, любил ли или ненавидел эти дни. Но они были только закономерными. В конце концов, это была её Дверь. Когда их с Баал силы достигли определенного уровня, одна Дверь уже не должна была их умещать. Родился новый мир, искусственная мера для отделения Вельзевул от её собственного. Естественный баланс вещей. Однако она не пожелала ему следовать и расставаться с сестрой. Так она создала себе замену. Так он и появился. Вопреки внешней схожести, он не был таким, как Вельзевул. У него не было ни её силы, ни её свободы. Единственным его отличием от любой другой осознанной твари было понимание непринадлежности собственному миру. У него даже не было имени, лишь паршивое прозвище, используемое Вельзевул для её же удобства. Признаться, он презирал её за это. За своё существование и за оставленную ему пустоту. И даже так, редкие разговоры с ней были единственной вещью, хоть как-то скрашивающей унылость его бытия. Потому раз за разом, он продолжал ждать. Терпеливо, сдержанно, не имея выбора. Пока однажды ярость не поглощает его, подобно пламени. После всего, что она сделала, дабы не разлучаться с сестрой, Вельзевул имеет храбрость заявить, что вскоре добровольно покинет её. Дабы уйти в человеческий мир. Она говорит что-то о предоставленном выборе, о Дверях, о происходящем. Но ни слово не имеет значения. Все они — лишь искры на хворосте эмоций. Он не знал, что способен испытывать такие сильные эмоции вовсе. Как она смеет? Они ссорятся. С криком, обвинениями, сломанными стенами. Но не пытаются друг друга убить. Пожалуй, это ближайшая вещь к перебранке родственников, что возможна для существ, вроде них. Пусть они не связаны кровью, Вельзевул — ближайшая вещь к человеческому понятию матери, что у него есть. Потому, неизбежно, жар спадает. От пламени едкой злости остается только дым, который он глотает с каждым судорожным вдохом и выдохом. Вельзевул безучастна. «Куникудзуши», — спросила тогда она в тишину, пропитанную лишь звуком дыхания, — «Ты хочешь стать человеком?» Вопрос был странным, и предложение тоже. Люди были странными созданиями. Отчаянными, жаждущими, полными надежды, противоречивыми созданиями. Ему не нравились люди. Они лили горькие слезы и горевали о прошлом, но в том лишь прятался их врожденный эгоизм. Они были готовы пойти на что угодно ради будущего. Люди могли быть более жестокими, чем они, так называемые твари. И всё же он не ненавидел людей. Было что-то необъяснимо красивое, завораживающее в их противоречиях. Люди были невозможны для понимания. Эгоистичные и алчные, порой они действовали безвозмездно, любили безусловно. Он не мог ответить «нет». Вельзевул обещает осуществить своё предложение в следующий раз. Он не верит в обещания. Но в его распоряжении вечность, чтобы разделить с бесцельным ожиданием. Следующее воспоминание подобно вспышке камеры в темноте. Оно проступает перед глазами, будто цветной фильм, сменяющий черно-белую пленку. Быть может, потому что примерно так и ощущалось впервые открыть глаза в человеческом мире. Словно впервые узреть цвета. Растерянный, настороженный и, признаться, несколько напуганный, он тянет капюшон толстовки всё ниже в попытках закрыть лицо. Первым его выводом, сделанным в мире людей, становится тот факт, что он не переваривает многолюдные места. Даже так, он не может устоять от любопытных взглядов, бросаемых украдкой. Помещение наполнено шумом и движением. Люди мельтешат то тут, то там. Несколько куда-то спешат, приложив к уху маленькую излюбленную прямоугольную коробку («телефон» -, напоминает он себе), несколько куда-то спешат, сжимая в руках стаканы с ароматным кофе. Он никогда не пробовал кофе. Некоторые не спешат никуда, только громко разговаривая, смеясь и мешая другим пройти. Он никогда не представлял, что сумеет покинуть свою Дверь, но выбор Вельзевул места, куда его притащить, явно не нормальный. Она сказала, что сделает его человеком после этого визита в человеческую реальность. Он не представлял каким образом. Она вывела его из другого мира, чтобы привести его в забитую кофейню утром понедельника. — Прекрати, — говорит женщина, сидящая напротив него, наконец оторвавшись от поглощения причудливого десерта. — Прекратить что? — Зыркать по сторонам с таким видом, будто планируешь совершить преступление, и посматривать на меня с таким видом, будто преступление совершила я. Тебе стоило бы успокоиться, и сходить сделать заказ. Он фыркает: — Насмехаешься, Вельзевул? — Эи, — поправляет она, — Тут меня зовут Эи. К слову, тебе тоже следует выбрать себе имя. И, отвечая на вопрос, нет, нисколько. Всё это — твоя новая реальность, стоит начать привыкать. Что-то в словах Эи заставляет его сердце забиться чаще. Иметь имя, выбор и «реальность», которой он принадлежит. Перспектива звучала слишком заманчиво. Настолько, что часть его невольно ожидает возможности уличить её во лжи. Женщина напротив вздыхает, не избегая этой выискивающей враждебности. То, что вылетает из её уст несколько неожиданно. Ведь это истина, вся ситуация, развернутая на ладони: — Ты же знаешь о таких порождениях Дверей, как я, и о предложении, которое мы от них получили? Уйти в человеческий мир, стать мостом между реальностями, направляя и держа «игроков» в узде. Трудно назвать что-либо, связанное с Дверьми, неожиданным. В конце концов даже мы, существа неотрывно с ними связанные, едва ли многое о них знаем. Имея дело с Энигмой, любая неожиданность становится ожидаемой. И всё же прямое предложение, что-то, что никогда не случалось, имело смысл. Мы все чувствовали, грядут перемены. Интуитивное чувство, будто что-то должно случиться, пусть совершенно ничего и не происходит. Ожидание дождя под серым небом. Смотреть за тем, как падает из руки стакан, зная, что он разобьется. Всё это было похоже на то, как незримо внутри сама основа никем не изведанных Дверей медленно переживает трансформацию. Многие из них, крохотных гвоздиков в системе, разделяли одно и то же чувство, и он не был исключением. Он подсознательно кивает. Эи продолжает: — Разумеется, принятие предложенной нам роли имело цену. «Мост» не может принадлежать какой-либо из соединяемых им сторон. Нам никогда не отринуть свою сущность, не стать частью реальности, в которой вынуждены жить. Но и собственным мирам мы более не будем принадлежать, потеряем большую часть своих сил и связи с Дверьми. И наши родные миры, наши истории, ранее созависимые от этой силы, неизбежно начнут рушиться. В моем случае, последнего не произойдет, поскольку одна из нас останется, когда другая уйдет. Но, сам понимаешь, опция далеко не идеальная. Предложение приняло четверо. Но вот что странно, позже мы получили ещё одно: возможность оставить всё позади, став обычными людьми. Это не имело никакого смысла. Пусть у Дверей и есть сила менять реальность, она не предназначена для подобного. Мы не должны быть способны выйти из-за Дверей, и уж тем более сбежать, отринув свою природу. Признаться, я всё ещё не понимаю зачем им превращать тварь в человека. Но, как ты понимаешь, я приняла и это предложение. От твоего лица. Игнорируя видимое напряжение в его плечах, она помешивает ложечкой почти допитый чай в небольшой чашке. Равнодушная к тяжести в его взгляде, она съедает ещё кусочек десерта. И когда вопросы, смешанные со злостью и замешательством, почти выливаются изо рта, на долгие секунды застывшего в онемении, она небрежно взмахивает рукой, их останавливая. Он чувствует, как что-то внутри закипает. Но она продолжает говорить. Делая только хуже. — Ты был моей заменой. Мир, который якобы принадлежал мне и в теории должен бы разрушиться, на деле был твоим. К тому же, после нашего… разговора… я поняла, что должна тебе свободу. Поэтому мы тут. Я вывела тебя из Дверей, чтобы они же и сделали тебя человеком. Потому что справедливо, если моя замена выступит вместо меня. Это всё, что я могу тебе сказать. Я не знаю, как это произойдет. Вероятно, в какой-то момент ты просто закроешь глаза, а когда откроешь — всё, что являло собой тебя, изменится. Может быть, ты и вовсе не заметишь, будто что-то произошло. Так что сходи и сделай заказ. Успокойся. И подумай наконец над своим новым именем, если не желаешь получить его от меня. Ему нечего сказать. Поэтому он хмурится, резко поднимается из-за стола, со скрипом проехав ножками стула по полу, и громко топает. Её правота заставляет показное раздражение выглядеть до безобразия необоснованно. В кои-то веки Вельзевул делает что-то для него, и в кои-то веки он получает желаемое. Никакой лжи. Но что-то внутри неприятно скребет, словно точит крохотные когти о стенки желудка. Он не способен найти покоя. Пробираться сквозь толпу тяжело. Он избегает смотреть на кого-либо слишком долго. Ведь глаза его всё ещё способны видеть следы смерти, оставленные на людях глубже всего телесного. Среди толпы посетителей он даже замечает двоих игроков, и это заставляет опустить голову ниже. А из-за того, что он опускает голову и не смотрит по сторонам, как следует, путь к кассе представляет с собой море из толкающих локтей, нахального дергания за одежду, стычек и грубости. Из неловкого в отвратительное. В конце концов, он добирается до кассы, стоит в очереди, хмуро пялясь на меню, и даже делает заказ. Чтобы столкнуться с новой проблемой. У него нет денег. Эи, вопреки упорным попыткам отправить его за кофе, забыла вручить ему и копейку. Принимают ли тут вообще копейки? Он не имеет ни малейшего понятия о местной валюте. Молодая девушка за стойкой смотрит на него долгим, пронзительным взглядом, проходящим насквозь. Повторяет сумму, с едва сдерживаемым вздохом не то усталости, не то раздражения. Она понимает всё прежде, чем он успевает что-либо произнести. Это унизительно. Он слышит скрип собственных зубов и чувствует, как сжимается горло в готовности проглотить стыд, и с позором провала в такой базовой вещи, как покупка кофе, вернуться к Вельзевул. Громко, он выдыхает. А затем чувствует легкое похлопывание по плечу. Оборачивая голову, он встречается с лицом человека, стоявшего следующим в очереди, в ожидании едкого упрека. Но человек позади обращается к баристе, теперь появившейся в его поле зрения: — Прошу прощения, не могли бы вы добавить к заказу одно латте на соевом молоке с лавандовым сиропом, одно американо со льдом, один зеленый чай и один холодный макиато с карамельным сиропом? Все среднего размера, с собой, — говорит он с несколько виноватой улыбкой на лице. Девушка невозмутимо кивает, подсчитывая чек заново. — Конечно. Это будет… Он безучастно наблюдает за тем как незнакомец в поношенном бежевом пальто протягивает девушке за кассой карточку, как проходит оплата, как она ещё о чем-то коротко сообщает, карточку возвращая, и как другой работник принимается выполнять заказ. Он не совсем знает что делать. Но, кажется, ему только что помогли выбраться из унизительно неловкой ситуации и купили кофе. Это странно участливый жест. Отошедший в сторону парень с тряпичной сумкой через плечо подзывает его жестом. Он не прячет подозрительности, подходя. Но, должно быть, парень с небрежно падающими на плечи светлыми волосами находит в его выражении лица что-то забавное, потому что продолжает улыбаться. Это непривычно. Обычно люди реагируют на него как угодно, но не улыбаются. — Все в порядке, я не собираюсь тебе ни о чем просить, — посмеивается юноша в ответ на скептически выгнутые брови и выжидающий взгляд, — Я в любом случае собирался купить кофе и для своих друзей, добавить ещё один — не большое дело. Твой эспрессо не дорогой, да и я понимаю насколько изматывающими могут быть экзамены. Так что просто прими это, как маленький жест доброй воли, отоспись и больше не забывай кошелек. Патлатый неправильно его понял, приняв за студента с недосыпом. Он не собирается его поправлять. Но «маленький жест доброй воли»? Хах. Он не слишком близко знаком с концептом альтруистичности, единственным проявлением «доброты», им испытанном, была нынешняя попытка Вельзевул подарить ему свободу. И едва ли её можно назвать бескорыстной, если источником её идеи были его крики и удары, доносящие факт того, что она ему должна. Так что, смешно, этот простой, маленький жест мог быть самой хорошей вещью, что для него когда-либо делали. Он не знает, как на подобный факт стоит реагировать. Люди действительно были такими разными. Кто-то, кто пожелает помочь незнакомцу попросту потому что может, вероятнее всего не доживал до его Двери. Ведь каковыми бы сложными существами не были бы люди, дольше всех всегда жили те, чьи души были изуродованы жестокостью. Он всегда находил это столь поэтичным в своей комичной иронии. В большинстве своем лишь достаточно бесчеловечные продолжали раз за разом возвращаться из-за Дверей. Судьба была воистину беспощадна к человечеству. Но, быть может, правда была в том, что на свой извращенный манер она их любила. — Спасибо, — говорит он в конце концов, и парень улыбается толику счастливей. Это хорошая, красивая улыбка. Она вызывает в нём новую, ранее не испытанную эмоцию. Имя которой, он подозревает, жалость. Витиеватые и дымчатые черные отпечатки смерти окольцовывают его шею, словно шифоновый шарф. Года два, может чуть больше. Столько времени судьба оставила для этого молодого юноши. Он не знает была ли в том её милость, но следов, характерных игрокам, он не видит. Парень не был выбран Дверьми, и он находит это прискорбным. Скорее всего, он скоро бы умер, даже имей подобный шанс. Но сам факт того, что ему приходилось вести дела с мерзкими ублюдками, когда существовали люди, ему улыбающиеся и покупающие кофе, удручал. Наверняка, его кровь была бы теплой, и не ощущалась такой грязной на пальцах. Он не похож на тех, кто заставлял его голову болеть от надоедливых криков. Быть может, он бы даже улыбнулся ему, как сейчас. И он почувствовал бы что-то ещё. Не редкую злость, припасенную для Вельзевул. Не скуку и усталость, сопровождающие бесконечное ожидание. Не привычную пустоту. Язык скользит вдоль ряда зубов. Он слышит, как бьется сердце в чужой груди. О, должно быть, к жалости было примешано что-то ещё. Как желание. Ему так хочется проверить. Пальцы тянутся вперед, к спрятанной за слоями одежды грудной клетке. Всего одного движения будет достаточно, нет нужды в сверхъестественной силе. Люди хрупки. Его ногти ещё достаточно остры, а пальцы — сильны. Но стакан с кофе оказывается в них прежде, чем они преодолеют хотя бы полпути. Он моргает. «Это твой», — сообщает ему парень, чье сердце он подумывал вырвать секундами ранее. Инстинктивно, он подносит сосуд поближе к лицу и делает вдох. Запах свежего кофе щекочет нос. Приятно и странно расслабляюще. Он поднимает глаза, наблюдая за тем, как парень забирает картонный ящик с ручкой, сделанный специально под такие стаканы, как тот, что у него в руке. Так вот как он собирался унести всё то, что заказал. Затем парень оборачивается, и их взгляды встречаются. Мысли смолкают. — Ну, что же, удачи с экзаменами, — говорит он на прощание, — Может, ещё как-нибудь встретимся, и тогда уже ты угостишь меня кофе. Ох. Точно. Ему ведь больше не нужно делать того, что он делал раньше. Быть может, чувства наполнят его грудь самостоятельно, бесконтрольно, разнообразно. Как бывает у других людей. Быть может, в этом мире судьба распределяет его на своё место. И однажды пустота исчезнет. — Ага, — вырывается невольно согласие, ведомое за легким смехом. Он находит себя за отзеркаливанием чужого жеста, маша рукой, и наблюдением за отдаляющейся спиной. Подносит стакан ко рту и делает свой первый глоток кофе. Горячо и горько. Но, кажется, ему нравится. Он стоит на том же месте ещё несколько минут, медленно потягивая свой напиток и продолжая глядеть в одну точку. Затем разворачивается, шагая обратно к Эи. Почему-то с каждым шагом осознание того зачем они здесь становится всё туманнее. Должно быть, не оно одно. Однако определенные мысли отпечатываются в сознании, будто выжженные раскаленной кочергой. Какая бы сила не избирала кому подарить Двери, ей стоило бы выбирать больше достойных людей. И лучше бы ей выбрать этого парня. Только потому, что теперь он желает ему дольшей жизни. Ведь ему хочется ещё как-нибудь встретиться. Тогда он не подозревал, что это было первым и последним разом, когда он проклял человека.

***

Скарамучча не знает, что теперь. Встречу нельзя назвать ни безуспешной, ни продуктивной. Он не уверен существует ли подходящее для неё описание вовсе. По большей части потому, что в голове его все перемешалось настолько, что невозможно разделить события прошлого от настоящего, и плоды встревоженного разума от истины. Какого черта она опять выбрала кофейню? Кажется, в какой-то момент у него течет кровь из носа. Но, может быть, это трескаются от перенапряжения сосуды в глазах, и кровь стекает слезами, будто у проклятых портретов. Видит ли она в нем свой портрет? Отпечаталась ли на нем Вельзевул (Эи, Баал, мать, или кем она предпочитает называться теперь), как на бесчисленных людях вне своей воли Беатриче? Кажется, в какой-то момент он заезжает ей кулаком по лицу. Это знакомо, на извращенный, злорадный манер умиротворяюще. Но, может быть, это разбивается чашка из-под кофе, оставляя разводы на столе и царапины на пальцах. Возможно, он выдвигает требования. А, может быть, просто бранится. Всё сминается в бесцветный ком и теряет значение. По возвращению домой он сразу же направляется в свою комнату. Запирает за собой дверь, тут же сползает на пол, прячет лицо в ладонях, и стонет. Ну что за пиздец. Разумеется, Скарамучча принимается за самокопание. Кто бы, блять, этого не сделал? Три года он прожил, как весьма заурядный парень чуть за двадцать (а сколько ему вообще было?). Он ушел из дому после ссоры с матерью (ха, забавная история, так оно и было!), перебравшись в новое жилище, её последний след в его жизни, начав жить самостоятельно. Перебраться и приспособиться первое время ему помогала тетя Нахида (Буэр, «далекая родственница», как и большинство порождений Дверей. Он не собирается продолжать эту мысль). Позже, он был сам по себе. Смотрел сериалы и играл в игры, ходил по магазинам и готовил поесть по выученным рецептам. Зарабатывал деньги. Сперва простаивая на кассе в продуктовом возле дома, позже — став достаточно успешным стримером. Иногда занимался спортом, иногда ерундой. В общем и целом, обычные будни. У него не было никаких проблем. Пока не появились Двери. Могло бы показаться, будто одним своим существованием они переебали всё. Но Скарамучча научился жить в своем новом положении. И, вопреки всему, ему нравилось то место, в котором он оказался. Потому что впервые он был на своем месте. Впервые он не был одинок. Даже счастлив. Но сюрприз! Внезапно открылась новая информация, и растоптала всё хорошее, что он имел в и без того не самых веселых условиях. Хуже всего? Он даже не знает должен ли в первую очередь проходить через кризис относительно самоопределения или кризис относительно того, что потенциально наделал. Какого повода у него только нет, право. Конкретно сейчас Скарамучча попросту сосредоточен на ненависти к своей проклятой жизни. За спиной звучит мерное «стук-стук-стук», и древко немного сдвигается, начиная на неё давить. Образовавшаяся скважина крошечная. Сквозь неё в комнату пробирается знакомый голос, болезненно учтивый. — Хэй, могу я зайти? Скарамучча вздыхает. Поднимается на ноги и пропускает Кадзуху в комнату. Во взаимно разделенном молчании вновь поворачивается ручка, закрывая за ним дверь, скрипит под их общим весом кровать, и пересекаются взгляды. В терпеливом взаимопонимании, они просто сидят, позволяя минутам убегать. Со стороны поведение, пожалуй, могло показаться глупым и неловким. Но оно было ровно противоположным. Ужасы отношений, которые включают ещё и партнерство в самых хаотичных, опасных для жизни обстоятельствах: вы действительно знаете, как справляться друг с другом. Потому что вы знаете друг друга. Или, по крайней мере, он так думал. Сейчас же губы его сжимаются в тонкую линию. Кадзуха вопросительно склоняет голову на бок, но прежде, чем его рот покинет закономерный вопрос, Скарамучча останавливает его жестом руки. Качает головой. Затем выдыхает, смотрит несколько виновато, и наконец признается: — Мне есть, что тебе рассказать. Потому что должен это сделать. Даже если в горле его першит, а слова отдают горечью. Даже если постепенно медленная и выверенная речь ускоряется, сбивается, наполняется возгласами и бранью. Когда кожа пропитывается хаосом происходящего, и нераспакованные ранее эмоции льются сквозь поры наружу. Будто никогда и не присаживался, он меряет комнату в безостановочном движении. Проходит несколько шагов в одном направлении только для того, чтобы развернуться и повторить бесцельный, неосмысленный процесс, размахивая руками. Выплескивая свою фрустрацию. Он говорит, и говорит, и говорит. Пока монолог не теряется в определениях повести, исповеди и причитания. Это непрерывный поток мысли, что сметает по пути все факты и вопросы, омывая чувства и тревоги. Но, по крайней мере, так в закрытом пространстве его сознания не остается ничего, что его снедает. Потому что вот он, останавливается посреди комнаты, чтобы звучно хлопнуть себя по лбу, а затем, опрокинув голову, обратиться к потолку. — … И конечно, конечно, всё просто должно было совпасть! Это всегда был я! Из-за того, что я назвался тем идиотским именем, Двери и стали такими странными. На своих чертовых собраниях они постоянно говорили о низкоуровневых дверях, что начали меняться слишком быстро в последнее время. Время, когда я стал игроком! … Агх, они говорили о моих Дверях при мне же в первый раз, и я просто сидел там, как идиот, ни единой попытки связать события… Это я ускорил их изменения! И из-за того, что изменения усилились и появились странности, появилось больше лазеек для кого-то, вроде Фатуи. Из-за того, что появилось больше лазеек, они стали более активными. Вуаля! Две главные проблемы всего сообщества по щелчку пальцев, правда, достаточно было одного слова! — Ты преувеличиваешь. Он оборачивается к своему несчастному парню, не заслужившему ничего из этого. Который после всего услышанного потока неразборчивых предложений почему-то всё ещё пытается его поддержать. Ему стоило перебить его хотя бы пару десятков раз, разозлиться, сказать что-нибудь обвинительное. Бросить его и уйти, в конце концов. Не давать время выговориться, не спуская глаз, пока это не превратится в истерику и не придет момент вмешаться. Скарамучча фыркает: — Нет! Я рассуждаю. И вообще… В несколько шагов он сокращает не столь большую дистанцию до кровати, и тычет требовательно в чужую грудь. — Ты должен злиться. Чувствовать себя преданным. Обманутым. Не помнишь, как часто Хэйдзо называл тебя неудачником? Даже сказал, что тебя «будто прокляли». И оказался прав, со своей придурочной интуицией! Твоя невероятная «удача» за Дверьми и то, что они всегда были сложнее, чем должны были, такие из-за проклятой энергии. Оставленной мерзкой, эгоистичной тварью просто потому, что ты случайно оказался не в том месте не в то время. Правда… Если бы не я, тебе бы никогда не пришлось испытывать ничего из этого. Кошмар, которым была твоя первая Дверь, Томо, всё… Разве тебе нечего мне сказать? Он опускает глаза, не в силах смотреть Кадзухе в лицо, когда чувствует тепло чужой руки, неспеша окружающее его собственную. Выставленный палец легко сгибается под весом осторожных прикосновений. Успокаивающих, и оттого нежеланных. — Полагаю, ты должен мне кофе, — затем говорит он, и Скарамучча едва не задыхается от возмущения, — А я тебе «спасибо». — Я серьезно. — И я тоже. Если бы не Двери, я бы умер ещё полгода — или, кажется, больше — назад. Может быть, первое время такой вариант был бы для меня предпочтительней, да. Но мы ведь уже говорили об этом, разве нет? Я благодарен за то, где я сейчас, и хочу жить дальше. Двери — это тяжело, но без них я бы никогда не повстречал самых дорогих мне людей. И тебя в первую очередь. Так что, правда, спасибо. Скарамучча чувствует, как что-то большое и грузное внутри него ломается, и кусает губы. Плечи его опускаются, а тело тянет ниже под весом опустошающей эмоции, которую он упрямо смешивал со злостью или растерянностью. А ведь он справлялся так хорошо. Колени оказываются на кровати прежде, чем разум может осмыслить. Удерживая вес собственного тела, он нависает над чужими коленями. Смотрит сверху вниз на руку, в которую Кадзуха теперь ухватится двумя. Вероятно, опасаясь, что он упадет. Хмыкает тихо под нос, отводя взгляд. И в голос его, вопреки собственному желанию, с легкой хрипотцой закрадывается тот усталый и надломленный страх. — Ты идиот? Такой встрече нечего радоваться. Я даже не уверен насколько меня можно считать человеком. Разве не отвратительно от того, в какие отношения тебя обманом завлекло черт знает что? Всё оказалось обманом. Я… Хватка чужих рук на мгновение становится крепче, с силой сжимая пальцы. Чтобы ослабнуть до невесомости в следующее. Одна рука Кадзухи мягко обхватывает его щеку, заставляя наконец взглянуть в полные чего-то чистого и глубокого глаза. О его собственные ресницы отражается желтый свет лампы, и теплые блики танцуют по спокойному лицу перед ним. Уменьшая вселенскую катастрофу в его голове до размера кровати, на которой они сидят. Страх в его сердце, подобного которому он не испытывал прежде, дрожит в такт каждому сказанному слову. — Не говори глупостей. Ничего не изменилось. Ты не хуже меня знаешь иронию того, что человечность — не данная характеристика каждого человека. Люди могут быть страшнее любых чудовищ. Они издеваются над теми, кто слабей, лишь потому что могут. Насилуют, калечат, убивают, чего только не делают. Развязывают войны ради собственного эго, охотятся на вымирающие виды ради забавы, причиняют друг другу боль без причины. Люди бывают жестоки и бесчеловечны. И, поверь, мы даже не можем вообразить всех зверств, что произошли в этом мире. Так что, если бы существовала классификация того, кто может считаться человеком, именно они бы не сумели её пройти. Не ты. И твоё изначальное происхождение не играет никакой роли в том, какой человек сейчас находится передо мной. — Ты не объективен из-за того, что я тебе нравлюсь. Не все согласятся с подобным. Ведь из-за меня… даже Аято… — Может быть, я немного предвзят, — Кадзуха щипает его за щеку, на сей раз не давая договорить, а затем мягко растирает ушипленное место, — Но ты не можешь сейчас начать винить себя во всех смертях. Это вроде как моя фишка. Если ты её заберешь, то что мне останется? Я же даже никогда не успеваю разозлиться прежде, чем кто-то сделает это за меня. Неудача? Уверен, кто-то меня в ней не единожды переплюнул. Так что, пожалуйста, не нужно. Он имеет наглость шутить, и даже смеяться. Скарамучче хочется возмущенно фыркнуть, сказать что-то невпечатленно. Но плотно сжатые губы не издают ни звука. Он не замечает, как перестает удерживать тело на весу, удобнее размещаясь на чужих коленях. Или как наклоняется ниже голова, тянясь ближе к мягкому теплу чужой ладони. Но замечает крохотный вздох, что Кадзуха роняет, и как останавливается мерное поглаживание на коже. — Знаешь, едва ли можно назвать кого-то, кто ещё способен лить слёзы за других недостаточно человечным. Ты постоянно пытаешься выставить себя хуже, чем ты есть. Жалуешься и причитаешь на условный героизм или мягкосердечность, но, дорогой, ты не лучше меня. Когда мы впервые начали сотрудничать, я тебе не нравился, но ты не воспользовался ни одной возможностью бросить меня и спастись самому. Я ведь даже отдал тебе спичечный коробок, тебе больше не нужно было помогать выбраться кому-то, кто даже не мог нормально пользоваться руками. Но ты это сделал. А потом ещё и отдал мне спичку, ради которой рисковал жизнью, в обмен на какое-то словесное обещание. Это бескорыстие, Скарамучча. И, если я припоминаю верно, в тот же день ты уже спасал чью-то жизнь. А Чайльд? Ты жаловался на него, но даже не подумал оставить не у дел. Это верность. Стоит ли мне припомнить каждую последующую Дверь или ты хочешь поговорить о нашей повседневной жизни? Потому что я могу. Ты всегда волнуешься больше всех. Злишься за других, пытаешься сделать ситуацию лучше, а потом стыдишься этой доброты. Честное слово… — О, заткнись уже, — стонет он в сгиб чужой шеи, где прячет горячее лицо. Его парень посмеивается, одна рука его теперь сместилась, придерживая, на талию, а другая беззлобно треплет волосы. Обе лишь прижимают его ближе к знакомому, ни на йоту не изменившемуся теплу. — Это то, кто ты есть. И раз ты не изменился после открытия новых деталей о своём прошлом, то почему должно что-то ещё? — мягким, щекочущим шепотом говорит Кадзуха ему на ухо. И Скарамучча чувствует, как горячими становятся даже глаза. Ему приходится с силой их зажмурить, но это нисколько не помогает против следующего удара: — Я всё ещё тебя люблю. И, правда, это было совершенно нечестно. Попросту не имея иного выбора, он отрывает своё лицо от чужой кожи, и припечатывает к губам. Поцелуй немного влажный. Но в горле его засуха. Страх уходит, словно предложение, нуждающееся лишь в уверенной точке. Страница переворачивается, и всё, что остается, это жажда. Громкое сердцебиение в ушах, живое и реальное. И невозможное количество любви, трепетной, суетливой, переполняющей до краев и желающей поскорей выплеснуться наружу. Он произносит ответные слова между торопливыми вздохами. Между живительными, словно сама жизнь, губами и горячей, будто жар преисподней, кожей. Когда пот скатывается по спине, а тихую комнату наполняют сбитые звуки. Когда человеческая природа берет своё, а мир растворяется в удовольствии. Когда пустоте не остается места.

***

Его прошлое остается секретом. Не потому, что он опасается непринятия со стороны Сары и Хэйдзо, а потому, что желает оставить его позади. Словно в жизни Скарамуччи от того, что было до, и вправду ничего не менялось. Однако он пересказывает волнения Баал из-за ускорения и непредсказуемости изменений, происходящих внутри Дверей. Равно, как и о их непредотвратимости. Поскольку нет ничего, что они могли бы сделать по этому поводу, вопрос остается в подвешенном состоянии. Но именно из-за того, что делать нечего, Представители организаций сосредотачиваются на более насущной проблеме. «Темной зоне», Фатуи и плане их выслеживания. Неделю спустя в особняк прибывает тот самый новичок, с которым им полагается сотрудничать. И вместо того, чтобы уделить хоть какое-то внимание представлению, которое проводит Хэйдзо, он лишь глупо пялится. На копну рыжих волос, длинные ноги и глупую улыбку. Это должно быть ожидаемо, но он всё равно не может поверить своим глазам. Затем голубые глаза округляются от удивления, и, окончательно подтверждая догадку, знакомый произносит: — Дзуши? Дружище? Да ладно?! Затем Чайльд переводит глаза на Кадзуху рядом, должно быть, тоже узнавшего их общего знакомого. И Скарамучча практически слышит, как скрипят в его голове шестеренки. — И парень с ключом! Т. Тимур? Тоша? То-о-о… Тоно? Извини, не могу вспомнить. Но вот так совпадение! Хэйдзо смотрит на них с пониманием, и подло ухмыляется. Наверняка, собирается рассказать Саре, что парень, которому они когда-то отдали подсказку, добился успеха. И теперь поживет с ними какое-то время. Она этого точно так просто не оставит. — Вообще, Скарамучча и Кадзуха, я как раз говорил. Но, раз вы уже знакомы, думаю, с сотрудничеством проблем не будет. Чайльд кивает, широко улыбаясь. — Можете всё ещё звать меня Чайльдом, но и «Тарталья» неплохо. Даже Аякс сойдет, но только не за Дверью, — говорит он. Кадзуха из вежливости кивает. — Как ты вообще блять попал к Мораксу? И в черный список Фатуи? — вырывается у Скарамуччи невольно, но старый знакомый вопросам только рад: — О, дружище, это длинная история. История действительно оказывается длинной. Чайльд, закинув по руке каждому из них на плечи, ведет их в гостиную, словно всегда тут жил. История начинается в этот момент и не заканчивается ещё последующие два часа сидения на диване. По больше части из-за того, что по существу в ней, дай бог, предложений десять. Скарамучча в какой-то момент просто перестает слушать, решая, что его это недостаточно интересует. Он чувствует, как начинает дергаться глаз, и близящуюся головную боль, которой обещает обернуться следующая Дверь. И важная миссия, если уж на то пошло. Об артефакте Тарталья припоминает лишь тогда, когда Кадзуха спрашивает о нем напрямую. Достает из-за шиворота цепочку с продетым сквозь неё кругляшком кольца. Гладкая серебряная поверхность с небольшим пустующим углублением поблескивает в искусственном свете. — Вот оно. Достаточно коснуться цели кольцом, и тут, — Чайльд проезжается пальцем по углублению, объясняя, — появится камешек. А дальше только проследить, чтобы она вышла из Дверей раньше нас. Очень просто. Скарамучча сомневается. Сминает в пальцах бумажку, на обратной стороне которой написано «Тангниостр и Тангриснир потеряли колесницу», устало вздыхает. Как бы там ни было, выбора у них не было. Они обязаны были справиться с поставленной задачей. Хотя бы ради Аято. Поэтому не остается ничего другого, как погрузиться в поиски да исследования, пытаясь разгадать возможную суть подсказки. И, разумеется, ждать, когда появится Дверь. Всё, что будет дальше, загадка, разгадать которую никто не в силах.