За Дверью

Скарамучча просыпается от ощущения чего-то мокрого, каплями падающего на лицо. Морщится, вытирая влагу со щеки рукавом. С трудом разлепив ресницы, поднимается на локтях, чтобы найти себя донедавна лежавшем на полу. Комната, в которой он находится, в полном беспорядке. Дневной свет, пробивающийся сквозь побитые панорамные окна, открывает вид на серые стены с ободранными листовками, сдвинутые столы и перевернутые кресла. Из сломанной трубы над головой с громким в неуютной тишине хлюпаньем вновь падает капля воды. Таким темпом совсем скоро натечет лужа. Это любопытное место для появления в новом мире. Он поднимается на ноги и небрежно стряхивает с одежды грязь. Переступает через обломки, пробираясь к окнам. Под ногами хрустят выбитые осколки, по целому стеклу стучит ветер. Сквозь него он смотрит на мегаполис. Метры, десятки, сотни метров, внизу должен гудеть, словно улей, город. Но в окнах домов не горят огни, по дорогам не носятся машины, не мельтешат пешеходы. Расстояние слишком велико, чтобы он сумел рассмотреть, но единственные существа, отдаленно похожие на людей, стоят густой, неподвижной толпой посреди улицы. Словно ожидают команды. Коей, вероятно, послужит момент, когда все игроки соберутся в начальной точке заготовленного им сюжета. Скарамучча пользуется возможностью осмотреть окрестности с высоты подольше. И чем дольше он вглядывается, тем более убежденным становится в том, что картина перед ним выглядит как центр апокалипсиса. Брошенные машины, баррикады, забитые досками окна и выбитые двери. Разруха, кровавые пятна на земле и собравшиеся вокруг их высотки человекоподобные существа. Зомби-апокалипсис. Конечно, среди тысяч кошмаров должен быть хотя бы один с зомби. Монстрами настолько клишированными, что из ужасов они переросли в собственный жанр. Часть его чувствует разочарование. Другая вместо страха находит в себе возмущение. Ко всему прочему, они должны будут выживать в зомби-апокалипсисе? Как в кино и видеоиграх? Каким образом это сочетается с подсказками, загадками и поисками ключа? Более того, их подсказка была связана со скандинавской мифологией. Откуда блять могли взяться зомби? Едва зная что-либо об этом мире он уже находит его нелепым. Скарамучча вздыхает. Может быть, он ошибается. Слишком рано судить о чем-либо. Сперва ему по меньшей мере следует добраться до условного места сбора игроков, и найти своего парня. Пожалуй, Чайльда тоже. Дверь в другом конце комнаты, ожидаемо, оказывается не заперта. Со щелчком она открывается по первому повороту ручки, пропуская его в пустой коридор, полный одиноликих, серых дверей. Таких же, как и та, из которой он вышел. Большинство из них открыто, позволяя заглянуть в такие же невыразительные офисные комнаты в заброшенности и беспорядке различной степени. В некоторых панорамные окна целы, в некоторых — выбиты полностью. В некоторых столы сбиты вместе, в других — расступаются, словно красное море. Ни в одной из них нет протекающих труб и чего-либо примечательного. Потому он лишь проходит мимо, игнорируя неработающий лифт и поникшие вазонки. Свет нескольких ещё работающих лампочек рябит. В конце коридора, наконец, зеленым пестрит знак выхода на погруженную в темноту лестничную клетку. Скарамучча вздыхает, и осторожно начинает спуск. Идти приходится долго. На некоторых этажах появляется тусклыми бликами свет, на некоторых — завалы мусора, через который приходится перебираться. Он останавливается на несколько минут на каждом. Прислушивается хорошенько, пытаюсь услышать голоса. Но неизбежно сталкиваясь с разочарованием тишины лишь продолжает спускаться. На одном из поворотов находится что-то полезное — длинный, достаточно тяжелый металлический штырь. Если фильмы с играми чему-то его научили, так это тому, что в мире зомби-апокалипсиса подобное ему точно пригодится. С рюкзаком за спиной и прочной палкой в руке, на которую опирается с каждым шагом, он напоминает себе какого-нибудь путешественника, взбирающегося на гору. Только путь его лежит вниз. Занимает он примерно двадцать этажей до момента, когда издали слышится приглушенный голос. Покинув уже привычную лестничную клетку, первым делом ему приходится сощуриться. Желтый свет успевшим отвыкнуть глазам кажется слишком интенсивным. Но стоит первому моменту замешательства уйти вместе с цветными пятнами под веками, и помещение даже можно назвать уютным. Относительно предыдущих, разумеется. Широкая зала чистая, с удобными на вид кожаными диванами и отполированными столиками. В маленьких вазах стоят цветы, у дальней стены — автоматы с питьем и едой на любой вкус, а вокруг большого круглого стола искомые им люди. Под теплым светом вмонтированных в потолок лампочек всё кажется удивительно нормальным. Будто несколькими этажами выше не царит паническое запустение, а за стенами их не поджидают десятки зомби. Впечатление обманчиво. Вокруг стола собралось восьмеро. Пожилой мужчина с темной кожей задумчиво поглаживает седую козлиную бородку, маленькая девчушка скрутилась калачиком на кожаном диване, словно собиралась просто уснуть и забыть о происходящем. На другом конце дивана неподвижно застыл, подобно изваянию из воска, низкорослый мужчина. За ним неотрывно наблюдает, словно изучая, высокий мужчина с небрежно гелем зализанными назад волосами. То же пристальное внимание к персоне на диване демонстрируют женщина с короткими светлыми волосами и его парень, в поношенном пальто не по погоде и одолженных у Хэйдзо очках. Другой мужчина в очках и девушка с темными волосами, собранными в два хвоста, обсуждают что-то, находящееся на столе. Никто не уделяет его прибытию особого внимания. Это дает ему возможность как следует оглянуться. Заметить расплывчатые следы воска, оставшиеся от некогда растаявших свечей, неряшливую резьбу на дереве, образующую непонятные символы, и чучело вороны. Словно ещё живая, птица величественно восседает на столе. Только в темных бусинках её глаз нет ни единой искры жизни. До носа его доносится слабый запах формалина, и Скарамучча морщится. — Мерзость, — комментирует он, тем самым зарабатывая себе внимание двоих людей, что прежде вели беседу. Девушка согласно кивает, заставляя нанизанные на цепочки звезды в её ушах качаться следом. — Вот и я о том же, — говорит она, — Просто отвратительный знак. Нас явно не ждет ничего хорошего. — Мы за Дверью, — напоминает Скарамучча очевидное, на что девушка недовольно щелкает языком. — Мужчины, — вздыхает она вполголоса, — На что я только рассчитывала? Конечно, за Дверью стоит ждать плохого. Мы в мире ужасов, ради всего святого. Что я пыталась сказать, так это то, что предвестники неудачи в таких обстоятельствах не говорят о высоких шансах на выживание. Мы столкнемся с трудным миром. Такая формулировка устраивает вас больше? Мужчина рядом устало потирает переносицу. — Прошу вас, молодые люди. Таксидермия — более распространена, чем вы думаете. Даже если вы правы, одно лишь чучело — не то, на чем нам стоит концентрироваться. Сюжет ещё даже не начался, чтобы пророчить о том, с чем нам предстоит столкнуться. Скарамучча вопросительно выгибает бровь: — Никто из вас, что, не смотрел в окно? — На этом этаже нет окон, — подсказывает ему Кадзуха, найдя ненавязчивый путь к разговору, что не вызовет и единой мысли относительно того знакомы ли они. Он указывает пальцем по направлению к продолжающемуся из залы коридору, и хорошо присмотревшись, Скарамучча может заметить черты нескольких открытых дверей вдалеке, — Большинство из нас очнулось тут. — Большинство? — Все, кроме тебя и девчушки, почему-то всё ещё пытающейся уснуть, — отвечает девушка с хвостиками. Скарамучча с пониманием хмыкает. Не удивительно. Если их случайно разбросало по всему зданию, другие игроки могли оказаться ещё выше. Он могли проснуться позже, быть банально не столь успешными в преодолении неблизкого пути вниз. Или глупее, попытавшись воспользоваться лифтом. Поделиться едва ли надолго неизвестной группе информацией кажется только логичным. — Зомби. Нас ждут зомби. На мгновение все замолкают. А затем слышится смех. Старик качает головой, будто услышанные слова его в высшей степени позабавили. — Уморил, — говорит он, посмеявшись вдоволь, — Но боюсь, юноша, ты пересмотрел кино. Для Дверей это несколько нереалистично просто оставить игроков выживать в столь суматошных, неконтролируемых условиях. Это всегда в первую очередь игра разума, чем силы. Разумеется, не без толики удачи, да и роль силы не стоит преуменьшать, но… Задверные миры наполнены правилами. И живые мертвецы, ведомые лишь голодом, были бы слишком несправедливой лазейкой, не считаешь? Скарамучча только пожимает плечами. Не его дело, заставлять их верить или нет. Это лишь самый очевидный вывод, сделанный из его собственных наблюдений. Даже если он ошибается, возможности стоит учитывать. Их с Кадзухой взгляды мельком пересекаются. Этого достаточно, чтобы прочитать спрятанные в них послания. Словно брошенные в океан бутылки с письмами, написанными шифром, ключ к которому ведом лишь двоим людям в мире. То, что может видится посторонним наблюдателям бесцельным жестом неведомо на что направленной надежды, является естественным последствием внутреннего знания. Это просто. Понять оптимальный вариант действий, разыграть примитивный диалог, непринужденно сменить дислокацию, сгруппироваться вместе. Не вызывать подозрений у потенциально уже находящегося в зале члена Фатуи. Правда, просто. Они справляются безукоризненно. Убивают время за разговорами, пока один за другим постепенно прибывают оставшиеся игроки. Чайльд, легко узнаваемый благодаря одним своим волосам, выходит с лестничной клетки шестым. И что же… Порой отправленные океаном послания попадают в руки тех, кто не способен их прочесть. Вопреки всем усилиям Скарамуччи взглядом передать «мы не знакомы, и не заодно, держись в стороне» Чайльд сразу же направляется в их сторону. — Ребята, да нас уже порядком, — говорит он, присвистывая. И, к счастью, отвлекается прежде, чем успевает их знакомство раскрыть. К несчастью, предметом его отвлекающим становится всё то же чучело вороны, — Воу, а она должна так светиться? Глаза вороны взаправду загораются. Будто два сигнальных маяка, они излучают яркий багровый свет. Но стоит взглядам собравшихся последовать за ними, словно путникам на лучи, как за стенами раздается грохот, и до сих пор неподвижный мужчина приходит в движение. Он спрыгивает с дивана, выпрямляясь во весь свой невысокий рост, затем тут же сутулится, оглядываясь с опаской. Скусывает заусенец на большом пальце, бросая на группу беспокойный взгляд. — Чёрт возьми… кажется, они уже близко, — бормочет нервно и невнятно, — Что, если мы не успеем? Может, стоит… уже сейчас? Но тогда… как же… он сказал… Игроки в непонятках переглядываются и пожимают плечами. Пока одна из последних прибывших, молодая девушка с по-кошачьи зелеными глазами, не спрашивает прямо: — «Они» это кто? Мужчина выглядит так, будто разрывается между желаниями отмахнуться от несвоевременных расспросов и провести развернутую лекцию, закрыв пробелы в знаниях, что должны быть само собой разумеющимися. Он прикусывает губу, бросая очередной взгляд на стены, за которым становится всё более и более шумно. И выдыхает сквозь зубы. — Козлоподобные. Эти проклятые твари, взявшиеся невесть откуда, охотятся на людей. Обгладывают тела, пока от них не останутся одни лишь кости. А умершие от их зубов возвращаются к жизни уже в их рядах, превращаясь в такую же тварь. Бесконечная, неубиваемая армия… — Зомби, — замечает Скарамучча не без самодовольства, поглядывая в сторону насмехавшегося над ним старика. — Козероги, — замечает следом девушка с хвостиками, щелкая пальцами с таким видом, будто не существовало в мире ничего очевидней, — Типично. Ему приходится повернуться в её сторону только чтобы красноречиво состроить лицо. Кадзуха легонько похлопывает его по плечу, возвращая к реальности, где нет времени на мелкие распри, и более важным вопросам, сыплющимся на неигрового персонажа со всех сторон. Как: — И какие существуют контрмеры? — «Он», которого ты упомянул ранее… — Считается ли «зараженным», что превратится в козлоподобного, только полностью съеденное тело или укуса также достаточно? — Не успеем к чему? Моменту, когда они придут сюда? — Не успеем что?! Мужчина отмахивается от них всех, хватаясь за голову, мотая ею из стороны в сторону, словно отряхиваясь от наседающего шума. Ни на кого не глядя и ни к кому определенному не обращаясь, что-то бормочет. Затем резко вскидывает голову, собрав руки в кулаки, и наконец замечает их существование вновь, заявляя группе громоподобно: — Нет времени! Нельзя рисковать, и ждать ещё кого-то. Я открою вход в бункер на нижнем этаже, быстрее. Не дожидаясь ответа, он срывается с места. Им остается только поторопиться следом. Скарамучча предполагал, что этаж, на котором они находились сейчас, мог быть предпоследним или около того, но в попытках не отстать от неожиданно шустрого мужчины они пролетают ещё по меньшей мере пять поворотов на лестничной клетке. Он слышит, как спотыкается да жалуется кто-то позади, группа заметно растягивается, разбиваясь на более и менее ловкие секции. Последняя едва ли способна видеть больше, чем спины игроков перед ними, потому стоит мужчине остановиться, образуется столпотворение. В спину Скарамучче кто-то врезается, а в этого кого-то врезается ещё кто-то, ойкая знакомым женским голосом. Аналогичная ситуация происходит со всеми игроками, что были впереди процессии. Один из них, мужчина в очках, едва не падает от силы столкновения. Скарамучча невольно отвлекается от созерцания оглядывающегося по сторонам неигрового персонажа, глазами выискивая своего парня. Кадзуха находится на расстоянии в несколько шагов. Избежав столкновения с Чайльдом, бежавшим впереди, он попытался придержать запнувшуюся следом за ним женщину рядом за плечо. Но та схватилась за пальто, оторвав ему пуговицу. Замечая толику разочарования, промелькнувшую на его лице, Скарамучча незаметно улыбается одними уголками губ. А он ведь говорил, что это пальто не переживет ещё одной Двери. Кадзуха в нем выглядел таким же потрепанным жизнью, как и сама тряпка. Нужно купить новое, когда они вернутся. Лязг и грохот. Шум пробивается сквозь границы сознания и тонкие стены. Быстрее, чем успевает на него обернуться хоть одна голова, низкорослый мужчина исчезает. Шустро, как никогда прежде, он покидает лестничную клетку, сворачивая за угол. И Скарамучча, опасаясь полностью потерять его из виду, невольно перенимает тот же панический, торопливый темп. Чтобы за баррикадами нагроможденной мебелью увидеть стеклянные двери. О которые бьются бездумно тела созданий, названных Козлоподобными. Вид их не слишком похож на нарисованный его воображением образ при мысли о зомби. Нередко мясники выставляют на прилавок целую тушу какой-нибудь свиньи. Порой с неё тогда снимают кожу, оголяя перед потенциальным покупателем груды свежего, красного мяса. Тела козлоподобных напоминали подобные туши. Куски мяса, обрамленного полосками жира, жилами и хрящами, свалянные вместе образовывали человеческий силуэт. Казалось, будто незримые руки плотно обмотали их прозрачной пленкой, не позволяя каплям крови стекать вниз, образовывая лужи. Когда дошло до последних кусочков концовок, впрочем, условный мясник разленился. Мясо на руках и ногах, начиная от запястий и лодыжек, было сухим и сморщенным. Будто из него высосали всю кровь. На этих иссохших руках, колотящих по стеклу, не было ногтей. Только пустые борозды. Пустыми можно было назвать и их головы. Во всех смыслах. Изо лбов их тянулись ввысь, слегка завиваясь на концах, козлиные рога. Черные, словно сожженные в угли. Только лбом конкретное место среди мясных обрезков можно было назвать лишь условно. У козлоподобных не было ушей, глаз или носа. Лица их были практически пусты. Только открытые рты, полные безобразных зубов, истекали слюной. Есть, жевать, поглощать. Суть их существования была проста. Ведомые невесть какими чувствами, они стремились лишь к одному — на миг облегчить неутолимый голод человеческой плотью. Будто ощущая близость живых существ, в своих попытках пробиться внутрь они становились лишь настойчивей. Между ребрами кололо в беспокойном дискомфорте. Однако времени на размышления в закономерном опасении не было. Взгляд его цепляет безобразные образы за стеклом неизвестной прочности лишь на краткий миг, прежде чем Скарамучча побежит в противоположном направлении, преследуя тень. За спиной звук шагов других игроков смешивается с грохотом всё ускоряющихся ударов. Поворот за поворотом, дверь за дверью, он продолжает бежать, боясь только одного. Сбиться со следу. Потеряться. Упустить их единственный источник информации, путеводную нить, в этом мире. И в какой-то момент ему кажется, что опасение это сбывается. Он едва успевает затормозить, когда за очередным поворотом показывается не коридор и не комната, а гигантская голова с выпученными глазами. Знакомые руки тянут его назад. С разницей в долю секунды скрипят его кроссовки и хлюпает громко что-то там, где он прежде стоял. Скорее чувствует, чем слышит, он слабый вздох рядом с ухом. Кадзуха, отпуская пойманное плечо, напоминает полушепотом: — Не теряй голову. Оба они выглядывают из-за угла. То, что мгновением ранее нависало над ним угрозой в виде огромной вздувшейся головы, лопнуло, подобно наполненному водой шарику. Кровь расплескалась по комнате, густая и пузыристая, она сбивалась комьями. Порой жижа приобретала странный розовый оттенок, словно обрывки кожи впитались в жидкость, подобно бумаге. Несколько вязких капель стекает с потолка. Но вопреки безобразию, в которое превратилась комната за поворотом, в ней находится нечто прекрасное. Потому что обои на задней стене содраны, обнажая некогда скрытую дверь. В спешке оставленную открытой преследуемым ими неигровым персонажем. Скарамучча хмыкает: — И не собирался. Остальные игроки, один за другим, нагоняют. Чайльд, мужчина с зачесанными назад волосами, девушка с зелеными глазами и женщина с короткой стрижкой едва ли отстстают от только подоспевшего Кадзухи. За их спинами слышатся голоса и вздохи, теряясь в ритме множества шагов. «Где?», — выдыхает, обращаясь к ним, женщина. Скарамучча только указывает пальцем за угол, прежде чем они уже переступают через кровавые лужи и обломки мебели друг за другом. Проходят в небольшую тайную комнату, чтобы застать книжные шкафы, свернутый ковер и сгорбившегося мужчину у внушительного люка в полу. Явно на последнем этапе прохождения нескольких уровней защиты, он вбивает цепочку неизвестных символов на встроенной цифровой панели. И обращает внимание на прибывших лишь когда раздается короткий, жужжащий сигнал, обозначающий успешное введение пароля. — Внутри мы будем в безопасности, — говорит он в первую очередь, не поднимая головы. Всецело сосредоточенный на задаче перед собой. Тихо раздаются металлические щелчки, мягко гудят неизвестные механизмы. Мужчина цепляется пальцами за чуть приподнявшийся край люка сразу же. С трудом, напрягая мускулы, поднимает крышку, — Нет ничего прочнее и надежнее. Козлоподобные не смогут ничего сделать. Как только люк захлопнется, все слои защиты активируются автоматически. Так что, живее! Спускайтесь! Никто не смеет возражать. Женщина с короткой стрижкой спускается по длинной металлической лестнице в, казалось бы, чернеющую бездну первой, за ней мужчина с зачесанными назад волосами. Когда к люку подходит девушка с зелеными глазами, в комнату уже пребывает следующая по шустрости группа игроков. Они двигаются, и двигаются. Торопливо, почти бездумно. Скарамучча, как единственный человек, додумавшийся подобрать какое-то подобие оружия в виде большого штыря, намеренно задерживается. Глаза его внимательно изучают комнату в невесть который раз, а мысли стремительно наворачивают круги. Он думает о том, стоит ли использовать металлическую палку, чтобы заблокировать за ними двери, и как. Может, передвинуть шкафы будет лучше. Может, не тратить усилия будет разумнее. Размышления эти, впрочем, быстро подходят к концу. Издалека доносится грохот. Затем совсем рядом раздается визг. Блядство. Гадать в чем дело не приходится. Объединенные единой мыслью, игроки в панике переглядываются. Копошатся, спеша пуще прежнего. Цепляются за лестницу и перебирают конечностями так, что с легкостью могли бы сорваться. Но мужчина только подначивает, торопя. Сквозь ещё открытую дверь он видит последнюю группу игроков, и монстров, следующих за ними по пятам. Видит, как тянутся сухие, костлявые пальцы, в попытках ухватиться. Видит, как в шею низенькой женщины с чуть пухловатым, детским, личиком впиваются зубы. Как с легкостью отрывают мясо от костей. Как искажается её лицо в полном агонии крике. И как старик рядом её толкает. Тело, брошенное преследующим их зомби, словно кость собаке, дергается в конвульсии. Ряды зубов впиваются в плоть. Обгладывают так быстро и жадно, что и капля крови не успевает пролиться на пол. Тело женщины исчезает, поглощенное толпой. Жестокая решительность дает группе возможность немного оторваться. Один за другим, они вбегают в комнату. И когда ненасытные зомби настигают последних игроков у самой дверной рамы, Скарамучча безотчетно швыряет ржавый штырь, словно гарпун. Металл проходит сквозь красную мякоть головы там, где у обычного человека были бы глаза. Секунда. Последний игрок пересекает порог. Менее, чем секунда. Кадзуха захлопывает дверь. Щелкает замок, и звучит глухой удар. Масса тел ударяется о дерево. Несколько оставшихся позади игроков, в числе которых находится и Чайльд, общими усилиями пытаются сдвинуть книжный шкаф. Однако мужчина у люка кричит на них разгневанно, вынуждая бросить занятие на полпути и поторопиться со спуском. Вероятно, к лучшему. Потому что очень скоро дверь начинает дрожать от ударов. Сыпятся щепки. Ни замка, ни петель надолго не хватит. Ступеньки холодные и скользкие от пота, отпечатавшегося от более, чем десятка ладоней. Стоило бы взаправду поразиться, как никто из них не сорвался. Но он спускается предпоследним, почему-то. Дверь не выдерживает натиска в тот момент, когда неигровой персонаж ступает на лестницу следом за ним. Всего несколько ступенек вниз, но этого достаточно. Мужчина тянется к ручке на обратной стороне люка, чтобы наконец его закрыть. Но и этого достаточно. С особо шустрым рывком одна из тварей преодолевает разделяющую их дистанцию в считанные мгновения, пока безобразные тела её сородичей сыпятся сквозь выбитые двери. В нос бьет запах сырого мяса. Нежить впивается в тонкую кожу на обратной стороне локтя кривыми, тошнотворно желтыми зубами. Мужчина шипит от боли. Протянутая рука его дрожит. Скарамучча отстраненно наблюдает. Единственная мысль колотится вместе с цепенеющим сердцем, эхом отдаваясь в голове. Это попросту неправильно. Один из игроков умер прежде, чем мир вырисовал перед ними сюжет происходящего. Условия смерти, на первый взгляд, были слишком несбалансированными. Ключевой неигровой персонаж вот-вот падет от рук твари. Эта проклятая Дверь не могла быть ничем иным, как ловушкой. Наверняка, Вельзевул и остальные подстроили всю эту историю лишь для того, чтобы от него избавиться. Кто знает, на что они взаправду способны. Быть может, представители были лишь их слепыми марионетками, Фатуи — предлогом, а игроки — расходным материалом. Быть может, он был большей помехой, чем полагал. Быть может, это конец. Жалкий и сумбурный. Он видит искры. Разряды электричества пробегают в воздухе. Крохотная молния вспыхивает на мгновение рядом с вытянутой рукой мужчины, и тварь отскакивает, словно ужаленная. Не медля, он дергает уязвленной рукой на себя, и с громким стуком крышка люка захлопывается. Мигает синим цветом внутренняя панель ввода, издавая короткий сигнал, знаменующий активацию защитных систем. И узкий мир внутри тоннеля погружается в темноту.

***

Спуск достаточно долгий, чтобы по достижению белоснежных стен бункера привыкшие к темноте глаза заслезились. Но недостаточно, чтобы тревога на лицах ожидавших их игроков развеялась. Всеобщие взгляды вновь сводятся к низкорослому мужчине. Хищные глаза впиваются в его фигуру, словно птичьи когти, цепляясь за кровоточащую рану. Неровный кусок кожи оторван вместе с мясом, оставив по себе нелицеприятное углубление. И стая находит в нем закономерный повод для осторожности, разрываясь между голодом любопытства и отторжением. — Прошу прощения за нескромный вопрос, но может ли быть оставленной нашими рогатыми товарищами раны достаточно для заражения? — произносит вопрос на уме у всех мужчина, прибывший в бункер одним из первых. Манера держаться и говорить слишком показушно небрежна и самоуверенна для кого-то, столь живо спасавшего собственную шкуру, но в глазах его опасный блеск. Будто у акулы, почуявшей в воде кровь. Голодной, хищной, только и выжидавшей момента. Он следует за запахом крови, вопросительно изгибая бровь: — Можете ли вы утверждать, что сейчас мы не заперты в ловушке с такой же тварью, как те, от которых пытались укрыться? Мужчина сжимает раненную руку побелевшими пальцами, а губы в тонкую линию. И визуально уменьшается по меньшей мере вдвое, от дискомфорта вжимаясь в себя же. Хмурясь, он разжимает губы, чтобы что-то сказать, но сбивается на первом «Я-». Выдыхает, чуть ослабляя хватку, пробует ещё раз: — Я не знаю. У нас не было возможности проверить передается ли эффект, трансформирующий людей в козлоподобных, подобно вирусу. Обычно никто не сбегает с одними укусами, либо ты обглодан до костей, либо в безопасности. Третьего на моей памяти ещё не случалось. Мужчина многозначительно хмыкает. Не нужно быть ясновидящим, чтобы догадаться, что все они думают об одном и том же. Укуса, определённо, будет достаточно. Неизвестно сколько времени у них осталось до того, как неигровой персонаж обратится тварью. — В таком случае, не думаю, что ты будешь удивлен нашему желанию обезопасить себя. В бункере есть что-то вроде камеры заключения? Лаборатории, возможно? Не хотелось бы заставлять тебя сразу же карабкаться обратно по прибытию. Или избавляться от угрозы другим способом. Ты понимаешь о чем я, — сощуривает глаза не самый приятный переговорщик, и тут же зарабатывает несколько осуждающих взглядов. Мужчина сглатывает. — Я понимаю, — качает он головой, — И не буду противиться, если вы хотите меня запереть. Тут есть комната, которая сможет послужить «камерой заключения». — Прошу, показывай. Пока ещё можешь. Трансформация может начаться в любой момент. — Минутку, — останавливает уже торопливо тянущиеся в сторону раненого руки, преграждая путь, мужчина в очках. На лице его несколько кислое выражение: — На основе чего вы решили, что можете принимать решения за всех и единолично распоряжаться? Я не оспариваю, что запереть потенциальную угрозу, логично. Но вы слишком торопитесь. Для начала следует по меньшей мере осмотреть рану. Позвольте мне, я врач. — О, коллега? — мужчина только приподнимает брови в положительном удивлении, и с кривой улыбкой протягивает руку уже для рукопожатия: — Какое совпадение. Можете звать меня Зандиком. — Бай Чжу, — представляется сухо врач, но лишь скрещивает собственные руки на груди, — И раз уж мы разделяем рабочую среду, вы должны лучше всех понимать, насколько важно узнать больше о симптомах обращения в козлорогих… — Козлоподобных, — поправляет его женщина с короткой стрижкой, но одновременно с ней громче звучит более молодой женский голос: — Козерогов. —… Козерогов, благодарю. Мы должны извлечь больше информации. — О, конечно, — кивает Зандик, — Но одно другому не мешает. Мы можем взяться за изучение нашего любопытного экземпляра, и провести необходимые эксперименты, когда он будет изолирован. Уверяю вас, вы можете доверить эти заботы мне. Я не собираюсь ничего скрывать. — На каких основаниях мы должны вам довериться? — не отступает Бай Чжу, и, судя по неизменной улыбке Зандика, спор не спешит заканчиваться. Скарамучча не испытывает к наглому мужчине ни капли симпатии, но размусоливание начинает раздражать. Потому он подталкивает предмет их обсуждения в спину. — Какая нахуй разница?! Может, наконец перестанем топтаться, как стадо, у входа? И потратим время на что-то более полезное? Предложение, кто бы мог подумать, единогласно поддерживается другими игроками, молча наблюдавшими за происходящим. Двум мужчинам, зовущим себя врачами, приходится смириться. Бункер, вглубь которого их проводят, оказывается огромным и оттого ощущается лишь более опустошенным. Белые стены, толстые металлические двери, отзвук шагов в тишине и необузданное опустошение напоминают о психиатрических лечебницах. Особенно, когда одинаковые узкие двери из огромной, пустой залы, разросшейся из прохода, ведут в не менее узкие комнаты, в которых нет ничего, кроме стерильной койки. Следуя за ведущим их неровной походкой мужчиной, они сворачивают, и пространство за углом порядком бы назвать следующей залой. Дверей в ней меньше, но сами они значительно больше. Одни ведут в душевые и туалет, другие — в поразительно тщательно обустроенную теплицу с постепенно созревающей рассадой, и третьи — в забитый склад с провизией да семенами. С каждым новым шагом, с каждой открытой дверью, уровень подготовки хозяев бункера и его размах становится всё странней. И грона подозрений созревают в груди. Особенно, когда проход сворачивает в сторону ещё раз, и они оказываются в, фактически, третьей зале. Практически все из тех немногих металлических дверей, что украшают её стены, накрепко запечатаны. И гид их не сообщает, что внутри. Только проводит к ранее упомянутой лаборатории. Помещение отличается от всех, что они уже видели. Надежные металлические двери такие же, как и те, что ведут в обычные комнаты, но размер её больше, а содержимое разоблачено через стекло. Стекло, что по словам дрожащего мужчины, способен разбить разве что танк, покрывает добрую часть стены. Сквозь него виднеются неведомые приборы и длинные столы. Зандик спешит заточить за ним всё чаще теряющего мысли и слова мужчину, не дожидаясь дальнейших объяснений. Наблюдающий за ними в ответ большими, затуманенными глазами, он напоминает большое насекомое в террариуме. Зандик упивается видом, словно таинственный ученый, заведующий лабораторией. Скарамучча находит это уродливым. Он находит в себе моральные силы не рассмеяться сардонически только из-за теплых пальцев, обнадеживающе и отвлекающе сжавших его предплечье исподтишка. Это не так важно. Он не забывает о вещах, действительно стоящих внимания. Группа обсуждает тривиальные вопросы, разбивается, и по большей части расселяется по комнатам. Одни занимают явно предназначенные для одного человека кровати, как положено, другие — предпочитают ютиться в компании. Никто не выделяет чужим решениям и лишнего взгляда. Никаких споров, никаких комментариев, никакой реакции. Это самая равнодушная и обособленная группа игроков, что Скарамучча встречал. Отчасти, это играет им на руку. Когда трое из них отделяются тоже, и занимают одну комнату, никто не может сделать из этого никаких выводов. Но, когда дверь за ними запирается, притворное бесстрастие отбрасывается в сторону. Чайльд ухмыляется, толкая его локтем. — Насколько ты готов поспорить, что этот Зандик — тот, кто нам нужен? — Характерная Фатуи самоуверенность у него имеется, это уж точно. Но нельзя спешить с выводами, — пожимает Скарамучча плечами, едва придавая вопросу значение. Вместо этого он сосредотачивается на лице своего парня, быстро переключаясь: — Это был ты? Молния, спасшая карлика на лестнице, твоих рук дело? Кадзуха отрицательно качает головой. Со слабой улыбкой он постукивает пальцем по ободку очков: — Нет, нет. Я физически не смог бы рассмотреть того зомби, а сила этого артефакта может быть активирована только в пределах моего поля зрения. Он хмыкает удовлетворенно. Это полуправда. Кадзуха не активировал артефакт, чтобы спасти неигрового персонажа, но не потому, что не мог. Даже в пассивном состоянии очки давали носителю что-то в обмен поглощаемой энергии. Усиливали имеющиеся у носителя способности. Даже если у Кадзухи не было наблюдательности Хэйдзо, его зрение могло бы усилиться достаточно, чтобы зомби оказался в теоретическом радиусе действия способности активированного артефакта. Но он больше не спешил идти на риски и жертвы ради кого угодно. Потому что все они постепенно менялись. И пока Скарамучча боролся с собственными демонами, Кадзуха тоже достиг определенного прогресса в отношении поедающего разум чувства вины. Только поэтому Хэйдзо доверил ему очки. Свидетельствовать же правильность его суждений было приятно. Он почти улыбается. Почти. Потому что за ответом приходят ожидаемые вопросы. Если искры не были делом рук Кадзухи, то существовало что-то ещё, что-то большее, условно пришедшее на помощь укушенному мужчине. Сперва Скарамучча был убежден, что мир, в котором они оказались, являл собой подтасованную колоду карт. Измененный неведомой рукой, неправильный, делающий победу невозможной. Сейчас же, оглядываясь назад, возможно, правильным словом для описания было «непривычный». Он попросту не был знаком с игрой, требующей полученных карт. Технически, ключевой персонаж никогда конкретно и не был гидом, обязанным дать игрокам все необходимые для понимания их роли и ситуации объяснения. Он давал информацию, исполняя свою собственную роль. И в этот раз погружение в сюжет началось ровно тогда, когда должно было. Как только собрались все игроки, их неигровой персонаж только и делал, что исполнял свою роль. Зомби, козлорогие, как угодно, пробившиеся в здание, когда люк в бункер уже был открыт. Опасность, которая избавится от себя сама, если её избежать, по пути. Чудесное спасение. Удобное наличие в бункере помещения, способного удержать тварь. Сам бункер. Всё произошедшее, что привело их к ненышней точке, вероятно, было лишь расстановкой сцены. Самым спорным моментом в этой Двери была «несправедливость» условий смерти. Казалось, они не сделали ровно ничего. Но женщина умерла лишь потому, что бежала медленней остальных. И будь они менее шустрыми, умерла бы не она одна. Но что, если условия смерти были выполнены? За то время, что они провели разговаривая с мужчиной в зале, а затем пытаясь его догнать, кто-то мог успеть неосознанно сделать то, что разрешало задверным тварям его убить. Что, если женщина и вовсе не была игроком? В теории она могла оказаться таким же неигровым персонажем, затесавшимся в их ряды, лишь для того, чтобы наглядно умереть. У него не было способа узнать. Однако, будь хоть одна версия правдивой или даже близко к таковой, ситуация уже теряла флёр безнадежности. Будут ли они через какое-то время заперты по соседству с обратившемуся в тварь мужчиной, так ничего нужного и не раскрывшего? О, определённо. Как и абсолютное большинство, он не верит в возможность познавательного диалога. Максимум, что они получат, это результаты наблюдений Зандика за их личным козлорогим. Но если они не могут получить информацию от кого-то живого и сознательного, должен попросту существовать альтернативный метод. Ведь на такое развитие мир и рассчитан. За шумом собственных мыслей он пропускает между ушей наверняка бессмысленные слова, которыми Чайльд осыпает Кадзуху в каком-то обсуждении. Отдаленно только различает какое-то подобие шутки, пока снимает рюкзак с плечей. Затем звук прерывается. Потому что, когда он достает из рюкзака сверток, Рука уже спешит размять пальцы. Она выпутывается из-под белой ткани, и спрыгивает на пол. Скарамучча придерживает её за длинную полоску кожи, служившую поводком, и не без самодовольства наблюдает отвращение на побледневшем лице. — Чёрт возьми, эта штука реально движется, — выдыхает Чайльд. Скарамучча переводит взгляд на уродливый обрубок руки, живо перебирающий когтистыми пальцами, словно насекомое ножками. — Не бойся, она ручная. Это выбивает из Кадзухи смешок, ничуть не помогая побороть самодовольство. Рыжий же их спутник качает головой, всё ещё морща нос: — Нет, дружище, как вообще вы добыли такой артефакт? Хочешь сказать, кто-то увидел оторванную руку и подумал, что да, выглядит обещающе, надо попробовать взять с собой в реальность? — Мне её подарили. — А, так это ты её достал? Имеет смысл, — Чайльд кивает, задумчиво потирая подбородок. Переключаясь из одного настроение на другое в считанные секунды, быстро позабыв о неприязнии в обмен принятию. Скарамучча, подшучивающий над ним мгновением ранее, теперь находит себя тем, чьи брови сдвигаются на переносице. — В каком смысле? — Ну, знаешь… Немного эмо, немного странно, немного отсутствие вкуса. Имеет смысл, — повторяется Чайльд со знающим видом, словно озвучивает каждому понятные вещи, и возмущение комом собирается в горле. Скарамучча крепче сжимает в кулаке ленту из человеческой — или, скорее, лишь подобной человеческой — кожи. — Оставим этот вопрос на потом, — редкостно командным тоном прерывает русло разговора Кадзуха прежде, чем Чайльд успевает сказать что-либо похуже, а Скарамучча натравить на него Руку. В сторону которой Каэдэхара и кивает, — Ты ведь хотел обойти с ней хотя бы часть бункера, пока ещё есть возможность проскочить мимо остальных? Скарамучча кивает. — Если вы сможете обеспечить мне отсутствие внимания. Кадзуха улыбается одними уголками губ, в то время как Чайльд расплывается в широкой, белозубой улыбке, панибратски хлопая его по плечу. — Да без проблем! Отвлекать внимание — моя специальность. Помнишь, в прошлый раз никто даже не заметил, что тебя не было в столовой? Я уже тогда был настоящим профессионалом. Так что, можете и вдвоем идти, у меня всё схвачено. Правда! Воспоминания собираются в пыльные, но отчетливые, почти живые, полотна на краю сознания. Казалось, будто прошли годы, и в то же время считанные дни. Почему-то, когда он вспоминал о своей первой Двери, навязанный судьбой уже дважды напарник никогда особо не пересекал его мысли. Но сейчас моменты мельтешат призрачными мотыльками перед глазами. То, как они вдвоем спасали Маргариту, или то, как спасались уже все вместе от дышащей в спину ткачихи. Даже его план по проникновению в хозяйскую комнату, которому Чайльд подсобил. Может, это не было идеальным сотрудничеством, но оно не было плохим. И Скарамучча чувствует слабый укол вины. Возможно, он был немного поспешным в своих суждениях. В какой-то момент он подсознательно начал делить окружающих на простые группы, соответствующие ценности их жизней. «Свои» были узким, ограниченным кругом. Кипарис, дом, к которому он слишком привязался, всегда оставался в приоритете. И пусть это прозвучит жестоко, но он не станет сомневаться, если придется пожертвовать кем-то ещё, чтобы больше никто из них не умер. Все остальные же требовали относиться к себе с осторожностью. Холодность была вопросом выживания с тем насколько опасные монстры в человеческих обличиях прятались в толпе. Клиентам можно было довериться, но не положиться. В конце концов, это рабочие отношения, основанные на выгоде. На желании обезопасить или обеспечить свою жизнь. Клиенты не собирались предавать их, а они — клиентов. Это следующий приоритет. Но как бы важны они ни были, Скарамучча мог пережить проваленную работу. В критической ситуации он не собирался ставить свою, или тем более своего возлюбленного, голову на кон. Союзники же выступали чем-то нейтральным. В кои-то веки, на них можно было положиться, но не довериться. Даже заодно, они всегда оставались сами по себе. Но, может быть, возводя стены в опасении удара, или выбирая куда направить свое доверие, он не всегда делал это должным образом. Баланс был трудной вещью. Может быть, часть раздражения, что Скарамучча испытывал к Тарталье, пришла из недовольства. Тем, что появившимся на пороге соучастником такой важной миссии оказался кто-то, с кем они были знакомы. Кто-то, кому он представился как «Куникудзуши». Кто-то, кому так несправедливо благоволила удача. И кто-то, с кем им опять придётся делить тесное пространство. Ограничивая себя в том малом комфорте, что можно было отыскать за Дверью. — Угу, — сквозь плотно сжатые губы он соглашается, отводя глаза и притворяясь, что не видит, как улыбка Кадзухи становится шире. Чайльд, невероятно довольный собой, едва не улетает из комнаты, роняя несколько фраз о том, чтобы дать ему пять минут, что «всё схвачено», и что сигналом тревоги будет звук того, как кричат павлины. Скарамучча не представляет как кричат павлины. Он тяжело вздыхает. Кадзуха негромко посмеивается. Теплые пальцы находят путь к его волосам, осторожно поправляя наведенный очередной беготней беспорядок, задерживаясь на коже чуть дольше, чем требуется. Мягко перебирая короткие прядки. — Не стоит так напрягаться из-за Чайльда. Он просто пытается наладить дружбу. — Он идиот, и это угрожает нашей миссии. И лучше бы он не, — Скарамучча, не сдерживаясь, закатывает глаза. Но наклоняет голову назад, прижимаясь ближе к чужой ладони, отдавая приятному ощущению несколько лишних минут. Кадзуха издает неопределенный мягкий звук. Пальцы его замедляются, неспешно поглаживая кожу головы. — Брось, ты знаешь, что всё не так. Этот раз немного отличается, но мы справимся. И потом, может, тебе не повредили бы новые друзья. Скарамучча фыркает. И на том оседает тишина, минуты мимолетного покоя. Тяжелого и в то же время облегчающего. Только Рука, нетерпеливо подергивающая за поводок, и пальцы в его волосах. Пока Кадзуха не признается тихо: — Честно говоря, я немного завидую. Он так легко приспосабливается, будто этот раз правда ничем не отличается от любого другого. Это заставляет моё подобие спокойствия выглядеть, как фарс. Потому что я нервничаю. — Я знаю. Это было заметно. В том, какую пассивную роль он занимал в обсуждениях, вместо того, чтобы пытаться поговорить с другими игроками или строить теории. В подавляемом желании действовать, что выливалось наружу в мелкой неуёмливости рук. Не то, чтобы он жаловался. Это было понимаемо. Потому что Скарамуччу самого то и дело заносило. Вес ответственности был слишком большим, чтобы не сделать его хотя бы чуточку взвинченным. Разобраться с опасной организацией, что была единогласно наибольшей проблемой среди сообщества игроков, когда едва знаешь, как удержать в руках собственную жизнь. Они должны были верно определить затесавшегося среди игроков Фатуи, незаметно провернуть трюк с артефактом, убедиться в том, что он или она выживет, не выдать себя, попав к ним в руки, и не умереть. Найти проклятый ключ, найти Дверь, и выбраться из мира кошмаров крайне специфичным образом — после их цели. Это подавляюще много. Но у них нет выбора. Ясное дело, когда мир в придачу встречает толпой зомби и отсутствием информации, нервы дают о себе знать. — … И это нормально. Поэтому-то он и идиот. Ты в порядке. Мягкий смешок. — Не думаешь, что ты слишком предвзят? — Ты предпочел бы, чтобы я не был? — Скарамучча бросает взгляд в его сторону, насмешливо выгибая бровь. Пальцы в его волосах замирают. Улыбка Кадзухи такая же мягкая, как и его смех. — Нет, мне нравится. И на ощупь губы его даже мягче. Но об этом положено знать только ему одному. Поцелуй недолгий и неглубокий, обычное прикосновение губ к губам. Деликатное и теплое, оставляющее по себе приятный трепет и легкость. Жидкий внутренний покой, тушащий любые оставшиеся искры нервов. Скарамучча медленно выдыхает, и лишь когда остывший воздух оседает на губах Кадзухи, тот отодвигается, отпуская. — Пожалуй, пять минут уже прошло. Если мы не хотим уступать «идиотам», нужно позаботиться о своей части. Верно. Нервы в их ситуации были чем-то нормальным. Но они не становились преградой, лишь кратковременной слабостью. Потому что в их-то ситуации они уже знали, как с подобным иметь дело. Пора браться за работу.

***

В отсутствии каких-либо странных звуков или людей, как бы Чайльду это не удалось, они обходят теплицу и склад. Под землей, в отсутствии часов, нельзя проследить течение дня и ночи. Практически весь свет в бункере обеспечивают вмонтированные в высокий потолок флуоресцентные панели, и не будь помещения повсеместно окрашены слепяще белым цветом, тени бы царствовали по углам беззаветно, пряча неизвестность. Но благодаря этому Скарамучча не столь опасается позволить Руке вести. Если кто-то внезапно выскочит из-за угла, они могут успеть её спрятать прежде, чем непрошенный гость успеет толком рассмотреть что-то на полу. Единственным исключением в системе освещения является, разумеется, теплица. Растения нуждаются в искусственном свете ламп, предоставляемом собственным генератором. Потому они посещают её в первую очередь, а затем торопятся на склад, где смогут провести тщательный обыск. Уловом путешествия служат несколько листов, исписанных одним и тем же почерком. Все они начинаются одинаково: «Если Вы читаете этот текст, это значит, что я выполнил свою миссию. Скидбландир приютил сопровождаемых мной выживших. Это также, вероятно, значит, что я более не в состоянии здравого ума, чтобы передать свои знания. Быть может, я уже мертв. Это не имеет значения. В этой записке оставлена часть того, что мне известно.» Затем идут разной степени смазанности и важности нотатки. В первой из трех найденных ими записок нарисована карта бункера и оставлены заметки относительно каждого помещения:

“Теплица

В настоящий момент выращиваемые культуры: томаты, огурцы, баклажаны. Семена в наличии: салат (склад, р. 11, п. 3), томаты (шкаф, п. 1, 2, 6; склад, р. 11, п. 5), … перец (склад, р. 11, п. 9, 10), редис (склад, р. 11, п. 1, 2). Рекомендации по уходу: удобрения находятся на полках 3,4 и 6 в шкафу; не используйте воду из душевых для полива, только шланг в теплице. Водные ресурсы отличаются. Для готовки также рекомендуется использовать воду из этой системы водообеспечения. Частота полива для каждой культуры в наличии…» Из него они узнают, что за одной из запертых дверей должна была находиться кухня («в случае карантина для использования доступны портативная газовая газовая плита (склад, р. 20, п. 8), газовые баллоны (склад, р. 26), запасная кухонная утварь (склад, р. 20, п. 1, 2, 3, 4), …»), за другой — некий «командный пункт», а последняя остается неподписанной. Узнают и что помещение, в котором сейчас содержался наиболее вероятный автор заметок, являлось «центром для испытаний», и рекомендации относительно неё были достаточно занятными. Как минимум потому, что в них упоминались вещи, которых в настоящий момент в помещении не было. Вторая найденная ими записка была достаточно бесполезной. В ней находились инструкции на случай, если система водоснабжения однажды выйдет из строя, и что использовать, как альтернативу, если газ и консервированная продукция закончатся. Продумано и обустроено до мелочей, в бункер было вложено невероятно много работы. Можно было подумать, что его создатели пытались построить ковчег, что сохранит человечество. Но Скарамучча не был идиотом. До апокалипсиса Скидбландир, скорее всего, уже был чьим-то домом. Быть может, даже источником всех проблем, как нередко бывает в историях про зомби. То, что должно было спасти человечество, всегда в тайне оказывалось причиной его гибели. Третья же была самой полезной, Рука нашла её глубоко в самых недрах склада, хранившего, казалось бы, всё, что угодно. «Всё, что на данный момент известно о козлоподобных», — гласила она. «— не полагаются на человеческие органы чувств для ориентации в пространстве. Не реагируют на звук или запах. Вероятно, имеют некое чутье, которым мы не обладаем. Предположительно, засекающим температуры? — не реагируют на раны; предположительно, не имеют внутренних органов. — убийство возможно, но временно. Наиболее эффективные методы: сожжение, полное отсечение головы. Бессмертны, после убийства возрождаются. Среднее время восстановления варьируется от часу до суток. — восстановление практически безупречно. Единственное исключение — повреждения костей. Если ноги убитого козлопобного будут сломаны, после восстановления он будет хромать. — способ становления: обгладывание человеческого тела до костей. — возможно, если найти способ полностью уничтожить кости, козлоподобный не сможет возродиться? — доесть плоть является приоритетом. Козлоподобный не переключится на следующую жертву, пока на нынешней осталось мясо. — оголодавшие козлоподобные более свирепы; противоположно от человека, долгий голод делает их быстрее и сильнее. Аналогично, только съевший кого-то козлоподобный будет медленней обычного. — типично, держатся группами. — неизвестно, сохраняют ли превращенные в козлоподобных человеческое сознание, и если да, то насколько.» И в конце всегда жирными буквами выведена одна и та же подпись. «Двалин». Словно настойчивые попытки оставить собственное имя, собственный след, в умах прочитавших. Будто из всего, что находилось на листах, из всего, что находилось в бункере, из всего, что находилось в его предвиденном будущем, лишь оно одно взаправду ему принадлежало. К сожалению, на этом их находки заканчивались. Они потратили слишком много времени на складе, чтобы продолжить поиски. И, к сожалению, этими находками приходится делиться. Они находят Чайльда в компании двух девушек — с хвостиками и с зелеными глазами — за обсуждением утреннего гороскопа. Скарамучча сдерживает комментарии. Чайльд представляет девушек как Мону и Кирару, и в руках у них такая же записка. Как оказалось, оставшимся игрокам не потребовался чующий негативную энергию артефакт, чтобы обнаружить несколько листов бумаги. Правда, разочаровывающе. Руке, бесполезной халтурщице, стоит работать лучше. Рано или поздно все вновь собираются в одном и том же месте. В зале за последним поворотом, где они оставили Зандика, желающего понаблюдать за пленником, и Бай Чжу, не доверяющего ему наблюдение за пациентом. Нисколько не удивительно, сталкиваются они с видом того, как рогами бьется о стекло знакомая тварь, не так давно бывшая мужчиной по имени Двалин. Старик, с которым Скарамучча спорил до побега, произносит несколько ругательств под нос. — Трансформация занимает примерно семьдесят пять минут после укуса, отнимите или прибавьте фактор индивидуальной реакции. Одного испытуемого едва ли достаточно для надежной статистики, — сообщает Зандик, и Бай Чжу кивает, подтверждая правдивость его слов, — Симптомы следующие: на ранней стадии, притупление мысленных процессов и потеря ориентации в пространстве. Объект становится отстраненным, глаза расфокусированы, разговорные навыки падают — страдает построение предложений, произношение и чистота речи, начинает запинаться или делать множественные паузы посреди предложений. Движения более скованы, баланс хуже. Далее, переходная стадия. Перестает распознавать речь вовсе, перестает воспроизводить звуки вовсе. Непрекращающийся тремор рук, покраснение кожи, распространяется от места укуса, кожа шелушится. Объект неподвижен настолько, что изо рта начинает выделяться слюна. Я предполагаю, что и другие жидкости тоже, учитывая, что это вероятное последствие постепенного расслабления мышц. Но, понимаете, не то, чтобы я мог это проверить. Время длительности переходной стадии было неизвестным, а следующая, сами понимаете, могла бы сопровождаться неприятными последствиями, если находиться в одном помещении с объектом… — Обобщая, безопасный период длится около часа. После укушенный уже бесповоротно трансформируется в знакомого нам козлорогого, — кратко заканчивает Бай Чжу, спасая их от не самых нужных деталей непосредственной трансформации. Женщина с короткой стрижкой щелкает языком. — Другими словами, будет кто-то съеден или только укушен разница не велика. Семьдесят пять минут — мизерное время, не стоящее усилий. Теперь мы знаем, что товарищей в плачевной ситуации лучше не спасать. Поздравляю. — Не стоит. Это ваш вывод, госпожа Аделинда, но я подобного не говорил, — Бай Чжу скрещивает руки на груди, — Тот час, что ещё является безопасным периодом, может стать решающим. Если мы найдем способ, времени, чтобы спасти пострадавших может быть более, чем достаточно. — О, прошу вас, — выдыхает мужчина, чьего имени Скарамучча не знает. На голове его красная повязка, — Даже будь это возможным, кто станет таким заниматься? Не забывайте, что наша задача — найти ключ, а не спасти человечество от зомби-апокалипсиса. Это просто сеттинг. Ответить нечего. Бай Чжу тупит взгляд, а женщина, которую он назвал Аделиндой, вздыхает. Она извиняется за резкость, но Зандик только пожимает плечами. Говорит: — Я планирую продолжать изучение имеющегося образца. Не имеет значения принесет ли это полезные находки. Можете считать это научным интересом. И вновь, никто не находит, что сказать. Пока женщина с длинными черными волосами, поселившаяся вместе с мужчиной, создавшим тишину ранее, не прокашливается. — Говоря о находках… Она вытаскивает из сумочки листок бумаги. То же делает девчушка, сонно потирающая глаза, совершенно незаметная до этого момента. Мона протягивает их с Кирарой записку Аделинде, старик хмурится, но порывшись в карманах, достает две. Скарамучча передает ещё две следом, оставив последнюю при себе. Кто знает, не обернет ли каким-то образом загадочный член Фатуи знания из неё против них. Так, медленно, письма идут по кругу. Какой бы разрозненной их группа не казалась, критическое отсутствие понимания ситуации вынуждает каждого выложить хотя бы одну из своих карт на стол ради возможности её разменять. Из собранных другими игроками посланий Двалина они узнают, что снаружи есть другие выжившие, что раз в неделю козлоподобные (они же козлорогие, как привязалось, или козероги, как продолжает настаивать Мона) всегда направляются в центр города. Двалин не знает почему, но может сделать вывод, что там должно быть что-то важное. Они узнают о чучеле вороны, зачем-то, в командном пункте, и тот факт, что находящееся за последней запертой дверью мужчине самому было неизвестно. Не он заправлял этим бункером. Создается ощущение, будто они поочередно тянут за случайные нити одного большого, хаотичного клубка. Не в силах развязать образованные ими узлы, не в силах увидеть путь к правде среди обрывков полученной информации. Однако за конец одной из нитей таки удается вцепиться. По крайней мере, проследить в какой из узлов она вплетается возможно. Перед глазами его вид из окна на растекшийся внизу город. Скарамучча не уверен было ли это общеизвестным фактом или чем-то, возвратившимся к нему с осколками воспоминаний о прошлой жизни, но черный туман, обозначающий черту мира, не растекался случайно. То, что не имело значения, обычно отсекалось. Если всё, что было нужно игрокам, находилось в одном единственном доме, мир не потрудится дать им вид из окна. Только клубящийся туман. Очевидно, снаружи находилась часть пазла. И это было проблемой. Снаружи их ждали толпы козлорогих, что паршиво, но пугающей частью являлось несколько другое. Никто не знал пароля от бункера. Как только они выйдут, путь назад будет отрезан. И важность того, что пряталось под землей, не обязательно была меньше того, что пряталось в городе. Способов коммуникации между собой, если бы они разделились на две группы, не имелось. А если и был способ передать подсказки другой стороне, не было гарантий. Не было гарантий, что группу, отправившуюся в город, просто не сожрут монстры, поджидающие у люка. Не было гарантий, что они не прорвутся внутрь. Не было гарантий, что обернись вылазка успехом, выжившие игроки сумеют попасть назад. Не было гарантий, что оставшиеся игроки не будут просто оставлены позади. Не было никаких гарантий. Они не знали где находилась Дверь, или ключ, что угодно. Они не знали ничего. Скарамучча пытается придумать возможный план действий с момента прочтения листов, но когда по коллективному интуитивному решению приходит время спать и втроем они вновь заполняют небольшую комнату, у него по-прежнему нет ничего. Ни единой идеи. И, опираясь на отсутствие обсуждения, он в том не одинок. — Ну, втроем на такой крохотной кровати, конечно, не мечта, но как-нибудь поместимся, — говорит Чайльд, уперев руки в боки, с четким намерением поглядывая на постель. Последующего шага в её сторону оказывается достаточно, чтобы вывести Скарамуччу из раздумий. Или неопределенности относительно потенциальной дружбы. — Нет. — Нет, не поместимся? — переспрашивает Чайльд, вопросительно склоняя голову на бок, — Думаешь? А мне кажется, вполне. Смотри, если… — Нет, ты спишь на полу, — разъясняет услужливо Скарамучча. Рыжие брови практически взлетают, образовывая глубокую морщинку на лбу. Чайльд моргает, открывает рот, моргает ещё раз. Скарамучча почти чувствует гордость. Кадзуха выглядит так, будто пытается смотреть на него обвинительно и осуждающе, но у него плохо получается. Сдается он весьма быстро, со вздохом обращая уже извинительный (получается только самую малость лучше) взгляд в сторону Чайльда. — Делить с кем-то постель — довольно деликатный вопрос. Не каждый будет чувствовать себя комфортно. Тебе стоило спросить, прежде чем делать выводы, — старается он вежливо донести, — Скарамучча довольно щепетилен в этом вопросе, но он не намеревался быть грубым… Ну, относительно… И, честно говоря, я не думаю, что пытаться втиснуться втроем на одиночной койке — лучшая идея. Двое уже кажется испытанием её лимитов. Чайльд, понимаемо, остается недоволен. — Это нечестно, — говорит он, будто большой ребенок. Не хватает только надутых губ. Но, как зачинщик ситуации, Скарамучча едва ли имеет право рассуждать о чужой ребячливости, — Я понимаю, что вы в Кипарисе близки и всё такое, но зачем постоянно тыкать этим в лицо? Сейчас мы команда, и вообще, мы были напарниками с самого начала. Хотя бы честно распределим кровать на камень-ножницы-бумагу, если уж на то пошло. Почему именно я должен спать на полу? Почему только я, тогда? — Ради бога, включи уже мозги. Места на полу тоже не шибко много, не имеет смысла отправлять туда двоих. — И? — И, — шипит Скарамучча, — Мы в блядских отношениях. Что тут не ясно? Детская обида на чужом лице растворяется вместе с желанием спорить, сменяясь удивлением. Чайльд переводит поочередно смотрит то на него, то на Кадзуху, и с каждым новым брошенным взглядом выглядит всё недоверчивей. В ужасном, насмешливом ключе. Будто вот-вот расплывается в ехидной усмешке от того, как много вещей складывалось вместе и «имело смысл» в его голове. — Правда, что-ли? Кадзуха неловко кивает. Чайльд имеет наглость рассмеяться. Громко и заливисто, давясь вдохами и практически крякая на выдохе. Сквозь смех он бормочет что-то вроде примирительного «ну тогда извиняюсь, всё ясно». Скарамучча не горит желанием знать, что он имеет в виду под «всем», но может чувствовать ещё не высказанные подначивания из будущего. Он не хочет иметь с этим дело. И, черт с ним, не собирается. Потому, переборов стремящийся окрасить щеки жар, показательно отбрасывает одеяло, и тянет Кадзуху за рукав. Знаменуя окончание дискуссии. С планом действий можно разобраться завтра. Пока вещи не выглядят так, будто им нужно гнаться со временем наперегонки. Быть может, поискав ещё, они таки найдут решение. Чайльд — не одна из его забот. Но если он ворует нарочито долгий поцелуй, чтобы услышать звук отвращения со стороны, то кто может его винить?

***

В то время, которое можно обозначить как «завтра», его ждет весьма неприятный сюрприз. В туалете с самого «утра» собирается толпа, и за сгорбленными спинами виднеется одно из самых неприятных, переворачивающих желудок в омерзении и выжимающем воздух из легких, зрелищ, что он когда-либо видел. На одном из унитазов сидит мужчина, чьего имени он так и не узнал. Только «сидит» — слово не самое подходящее. Нечто склизкое, но угловатое и острое, словно обломок неведомой каменной породы, проходит сквозь него. Тянущееся из унитаза, сквозь задний проход, кишки, внутренности, оно выходит из горла. Острый пятиугольный конец окрашен кровью и другими веществами так, что нельзя определить изначальный цвет. Глаза мертвеца выпучены. Кровь стекает по подбородку, образовывая лужу на холодной плитке у его практически оголенных ног. Чуть поодаль, к красному примешивается тусклый оранжевый. Кого-то стошнило прямо на месте. Взаправду, жуткая смерть, которую не пожелаешь никому. Скарамучча разворачивается, и покидает комнату. Двалин не был единственной опасностью, заточенной в стенах бункера. Им предстоял выбор между молотом и наковальней. Между тем, чтобы остаться взаперти с неведомым монстром, что медленно их убьет, и риском невозврата, мгновенного конца от зубов бессмертных тварей, снаружи. Дилемма.