Grimoire

Азирафаэль проснулся ближе к обеду с дикой головной болью, рассыпающейся фейерверком под закрытыми векам и заставляющей его еще пару минут оставаться недвижимым в попытке привыкнуть к пульсирующим вискам. На ум тут же пришла, совершенно некстати, привычная мысль о необходимости отправляться на ежедневную утреннюю прогулку или вообще – открывать магазин, но Фэлл не смог ухватиться за нее до конца, медленно утыкаясь лбом в неожиданно твердую поверхность. Сделав глубокий вдох, букинист наконец медленно открыл глаза и тут же зажмурился вновь от утреннего света, пробивавшегося даже сквозь прикрытые шторами окна и неумолимо резко прогоняющего сон. Мягкая ладонь с остатками следов мела оказалась на полу, помогая телу подняться и присесть на диван позади себя, пока сам Азирафаэль все же не осмелился стать полноценной частью этого утра и открыть глаза вновь, чуть нажимая пальцами за тикающие виски и оглядывая пространство, словно оказался здесь впервые. Справедливости ради, стоит отметить, что на этом диване он действительно спал лишь единожды (не говоря о том, чтобы спать рядом с ним), да и то во время незавершенного переезда, в остальное же время предпочитая мягкость любимой кровати и прохладные хлопковые простыни, но... Мысли постепенно начинали копошиться в голове беспокойными змейками, пытаясь одновременно добраться до всех воспоминаний, образуя лишь больший клубок путаницы, который, вероятно, с трудом расплела бы даже Ариадна. Голубой взгляд попытался найти причину столько скудного солнечного света, еще мгновение назад казавшегося ослепляющим, и наткнулся на практически полностью зашторенные окна, а затем – по мере того, как пространство вокруг все же становилось трехмерным и осмысленным – и постепенно осязаемый запах затушенного фитилька свечей, стоящий едва заметным дымком в закрытом помещении, потому что... Азирафаэль судорожно вздрогнул и неосознанно сжал руки в замок, начиная распутывать нить событий с той пугающей ясностью, что накатывает на одинокую лодочку исполинскими морскими волнами, неминуемо неся ее к скалам осознания. Запах от погашенных не им самим свечей. Свет из закрытых окон, потому что вчера он... О Боже. Букинист вскочил со своего места, словно его физически вытолкнули с дивана, так резко, что перед глазами вмиг забегали черные точки, которые он упрямо отгонял, словно стаю мух, ощущая затекшую спину и самое главное – понимание. Отчетливое, словно кто-то резко зазвонил в огромный колокол прямо над его головой, прогоняя все мысли кроме одной, той самой, что он вчера так отчаянно прятал от себя, мысли, которая была виной его сна прямо на полу и столь болезненного пробуждения. Игнорируя ноющее тело, букинист решительно сделал несколько шагов в центр комнаты и замер, придерживаясь рукой за один из стеллажей и отзеркаливая самого себя на этом месте прошлой ночью, словно стеклянная поверхность, в которой изменилось лишь расположение тела, но не напуганный голубой взгляд. И было бы справедливо сказать, что картина, представшая перед ним сейчас, напугала мужчину сильнее, чем весь вчерашний вечер той четкостью осознания, которая заставила его ноги едва ли не подкоситься вновь, пока все отчаяние, смешанное с непониманием и отрезвлённостью произошедшим в памяти, переросли в тихий вздох, в котором, кажется, воплотился весь его смертный страх. Пол перед Азирафаэлем был усыпан осколками того, что недавно было бокалом, окаймляя причудливыми отблесками граненного стекла нарисованный им самим круг, из которого вчера действительно появился демон. Демон, спасший его от самой страшной ошибки в жизни. Букинист сглотнул несуществующий комок и, словно все еще находясь во власти несовершенного прошлого, практически упал перед меловой фигурой и судорожно начал собирать каждый осколок, роняя на них слезы и, невзирая на несколько порезов, держа их в руках так крепко, словно они могли высвободится и вновь образовать злополучный сосуд, содержимое которого он, в какой-то из разделившихся вероятностей вселенной, все же выпил и отныне обречен был не чувствовать даже собственной боли от порезанной живой плоти. Ссыпав все, даже едва заметные кусочки в пакет, букинист стремительно поднялся и, несмотря на свой растрепанный и абсолютно неопрятный вид, выбежал на улицу, не закрывая дверь. Добежав до мусорных баков, находившихся в соседнем квартале, он тут же с какой-то бессильной яростью отправил все кусочки в небытие с характерным звоном о другие стеклянные бутылки на дне бака, словно стоял не на улице, а на краю пропасти, в последний момент сумев перерезать веревку, к которой его собственное бессилие привязало огромный валун, неумолимо тянувший его вниз. Наконец не видя ужасное напоминание в порезанных руках, Фэлл замер, смотря на голубой контейнер перед собой и переводя дыхание, ощущая себя вырезанной из книги бумажной фигуркой героя, которую случайно поместили совсем в другое произведение и не объяснили, что делать дальше. Он нервно выдохнул и оглянулся по сторонам, вытирая слезы тыльной стороной руки и оставляя на щеке следы крови. Никто не увидел его молчаливой агонии посреди утра понедельника, в конце концов это был Лондон – город, в котором всегда случается что-то необычное, особенно утром понедельника, однако Фэлл был рад, что остался незамеченным, не желая, чтобы его глупое желание обретало еще хоть каплю реальности, грозящейся свести его с ума.

𖤐

Закрыв за собой двери книжного и приоткрыв окна, наконец впуская в помещение свежий воздух, а вместе с ним – дополнительное ощущение реальности происходящего, Азирафаэль обессиленно прошел на кухню и сел за стол, положив перед собой руки. На кончиках безымянного и средних пальцев, равно как и на ладони, были заметны неглубокие порезы, испачкавшие, как оказалось, не только его руки, но и край все того же свитера, в который он вцепился по дороге сюда. Мужчина сжал ладонь, ощущая отрезвляющую боль, и как-то машинально, все еще глядя на собственные руки так, будто принадлежали они кому-то другому, медленно открыл кран и, пропустив воду, осторожно смыл кровь, неосознанно неуютно несколько раз посмотрев себе за плечо. Промокнув рану полотенцем, он направился наверх, чтобы найти бинты и не запачкать что-нибудь еще, когда его взгляд вновь замер на все такой же аккуратно начерченной меловой фигуре, вокруг которой больше не творился стеклянный беспорядок – лишь несколько потушенных свечей лежали в отдалении от круга и книга, в которой так и остался своеобразной закладкой лист с рукописным транскрипциями и заметками. С заметками о разговоре с тем, кого Азирафаэль вчера видел. И что от него слышал. Азирафаэль понял, что вновь начинает сбиваться с дыхания и с силой заставил себя пройти мимо круга прямиком на второй этаж, зажмуриваясь, словно ребенок, и закрывая за собой дверь спальни так, словно Ад мог все еще забрать его бренное тело даже без помощи вчерашнего знакомого. Фэлл облокотился спиной на дверь и оглядел любимую комнату, натыкаясь на привычные взгляду вещи, которые постепенно заставили его все же взять себя в руки, пока взгляд блуждал с одного предмета на другой, напоминая, где он находится. Вот его, как и обычно с ноткой педантизма, заправленная кровать и светлые простыни, которые букинисту всегда от чего-то хотелось оставить в беспорядке после сна, однако, когда ты живешь один, это совершенно не выглядит так привлекательно, как шанс просто забыть об уборке, увлекшись кем-то. Вот томик Уайлда и пара фотографий на тумбочке – на одной 50 студентов в черных мантиях, бросающих шапочки вверх с радостным криком, возвещающим окончание учебы, а на второй – еще юные родители, держащие на руках маленького светловолосого мальчугана с красным яблоком в руках. Над тумбочкой – полки с книгами, такими знакомыми и исписанными на полях карандашным мелким, но аккуратным почерком Фэлла – Шекспир в издании с золотым тиснением, Мильтон, Сапфо, Китинг... Слева от кровати – окно с легкими полупрозрачными занавесками, выдающими своей тканью любовь хозяина комнаты к наблюдению за небом перед сном или звездами – теми ясными ночами, когда он зачитывался до утра и делился восторгом от книг с ночными небесными правительницами. У стены – шкаф, наполненный светлыми и мягкими свитерами, свободными пиджаками, парочкой кашемировых шарфов для холодной погоды и даже несколькими любимыми галстуками-бабочками в клетку, а рядом с ним – дверь в небольшую ванную комнату в таких же светлых тонах. Даже маленькие очки для чтения (лежащие по привычке на краю кровати без футляра) и множество мягких подушек, которые букинист любил обнимать во сне – все эти вещи, окружающие его каждый день уже много лет, казались одновременно далекими от произошедшего, чужими, словно из прошлой жизни, и такими успокаивающе-родными, что постепенно все же прогоняли панический страх из его сердца. Страх потерять эту жизнь. Потерять самое ценное, когда некий непостижимый план завел его в тупик без карты и компаса, когда он потерял всякую надежду и близких людей, но все же, невзирая на это, продолжал бороться с отчаянием и хаосом, так как же...? Вопрос остался без ответа, как минимум потому, что и сам Азирафаэль не мог признаться себе в причине едва не совершенной ошибки. Быть может, конечно, и она тоже была дана ему Кем-то свыше, словно испытание для чего-то еще, однако букинист мыслил иными категориями, отчетливо понимая, что, даже несмотря на его веру в то, что все делается не просто так, он действительно лишь потерялся в этом водовороте дней и не смог вовремя найти или попросить о помощи. И, подумай он вчера хоть мгновение – он бы действительно понял, как понимал это где-то на краю сознания, но упорно гнал от себя, что не хотел этого – от смутного желания закончить ритуал и просто все стереть (как бы невзначай забыв о бокале) и позвонить накануне вечером Анафеме, подспудно надеясь на то, что эта идея рассыпется пеплом, если ее озвучить, до того, практически животного страха, что внушали ему даже осколки. Азирафаэль медленно прошел в комнату, все еще сжимая одну руку, и шагнул в ванную, машинально начиная снимать с себя вещи и, с привычной любовью к порядку, складывать их стопкой на небольшой стул рядом с ванной. Лишь оказавшись под струями горячей воды, медленно успокаивающей замершее в нервном напряжении тело, Фэлл наконец выдохнул и закрыл глаза, вновь осознавая себя по-настоящему живым, когда к каплям воды прибавились и капли на собственных щеках, приносящие несказанно уставшей за последние несколько часов душе долгожданное облегчение, обволакивающее мягкие изгибы тела вместе с потоком воды – уносящей в слив страшное прошлое. Фэлл не раз читал подобные истории о том, как радикальные, потрясающие мир человека события, заставляют людей вновь хотеть жить после непростых периодов, однако он всегда неоднозначно относился к подобным методам, считая, что людям нужен не просто "шок", чтобы "все стало хорошо", но помощь и поддержка в непростых ситуациях. К тому же и сам он вовсе не хотел лишаться этой самой жизни даже в рамках "психологического эксперимента", если бы мог таковой поставить – прокручивая в голове спутанное состояние вчерашнего дня, Азирафаэль понял, что воспринимал все, словно во сне. Будто сам он был не самим собой, но актером, который, после театральной смерти в роли Гамлета, смог бы встать, откланяться зрителям и оставить собственную "смерть" на подмостках сцены. Вот только настоящая Смерть в таком случае была бы об этом иного мнения.

𖤐

Больше часа букинист провел под струями горячей воды, дарящей чувство защищенности, словно кто-то обнимал его и успокаивал, до тех пор, пока напор воды не стал более холодным, вынуждая Азирафаэля обвернуться мягким полотенцем и направиться в спальню, избегая взглядом даже одежду, в которой он был накануне вечером. Переодевшись в любимую хлопковую бежевую пижаму, мужчина присел на кровать, машинально отодвигая очки, чтобы ненароком на них не сесть, как часто бывало в его жизни, и потянулся к одному из ящиков прикроватной тумбочки, вынимая небольшую коробку с медикаментами. Вновь посмотрев на собственную порезанную руку, Фэлл с каким-то удовлетворением закрыл раны бинтом, понимая, что подобно белой ткани, вчера его остановило не собственное благоразумие, но удача, если она вообще существовала. Удача, обличенная в плоть и кровь, с медными, огненными даже практически в полной темноте волосами, невероятно завораживающим взглядом, в котором смешалось пугающее демоническое начало и, как показалось Фэллу, совершенно человеческая искренность, и хрипотцой в голосе, которая должна была подтолкнуть его к тому решению, от которого в итоге уберегла. Вероятно, услышав эту историю от кого-то другого, даже от самого себя, Азирафаэль счел бы говорившего сумасшедшим. Хотя, подумай он лучше, букинист все же пришел бы к выводу, что всю свою жизнь, построенную на тысячах слов авторов разных веков, пускающих корни в его воображение и расцветающих искренней верой в невероятное, он знал, что мир не ограничивался "привычной" реальностью и населяющей ее существами. Хотя, разумеется, и помыслить не мог обстоятельства подобной встречи. В голове снова вспыхнул образ устрашающей, по началу кажущейся почти звериной фигуры – с присущей резкостью движений и остротой голоса, с едва заметными за хитрой улыбкой клыками и порой настоящим змеиным шипением в гневных словах – со временем становящуюся в его глазах более мягкой, наделенной плавностью не только в движениях, но и в переходе к той доле искренности, какую, вероятно, вообще мог позволить себе демон по долгу службы. В той доле, где на самом краю, упрятанное под слоями стремления внушить страх и неумолимость своего происхождения и сущности, пряталось нечто еще – нечто, тронувшее минувшей ночью суть Фэлла не просто страхом, но некоей долей понимания, которое он поначалу принял за голое отчаяние. Перед глазами вновь вспыхнули желтые с золотым отблеском, горящие чем-то потусторонним глаза, недюжинная сила, позволяющая, несмотря на кажущуюся обманчиво худой фигуру, с легкостью поднять отнюдь не стройного Фэлла над землей с невесомой легкостью. Были у существа даже когти, напоминающие... Светлые брови тут же нахмурились, пока мысль стремительно неслась в самый центр его размышлений. Если память не подводила букиниста – в чем он был абсолютно уверен – у существа перед ним были довольно длинные черные когти, которыми он даже несколько раз клацнул о деревянный пол, пока обходил Фэлла, нашёптывая греховные предложения... Азирафаэль нахмурился еще сильнее, понимая, что прав в своих доводах. Тогда как эти самые когти не впились в его горло, когда демон держал его? Да и вообще – почему он был так добр к букинисту? Почему создание, увидевшее человеческую глупость, пощадило его, вместо того чтобы выполнить свою работу и позволить смертному совершить то, что он задумал? Азирафаэль отчетливо помнил из всех прочитанных историй – от средневековых авторов до Брема Стокера – что ни демонам, ни любой другой нечисти разных культур, не положено было так поступать. Даже если отринуть все написанные смертными книги об устройстве Ада – из рассказов его спасителя было четко ясно, что в самом Низу никто не хотел оказаться, а потому вряд ли все демоны были такими. Быть может, конечно, это все же зависело от разных земных представлений и культур – и Фэлл, с присущей его натуре жажде к доскональному изучению, сделал себе мысленную пометку о необходимости бóльшей просвещенности в этом вопросе, и все же... И все же что-то в чужом поведении казалось ему неправильным. Нелогичным, как ни посмотри. По крайней мере, с точки зрения любого гримуара или простого здравого смысла, который слишком часто вмешивается в эмоции и рушит их истинное основание имитацией побуждения. Азирафаэль встал и начал мерить шагами комнату, вновь и вновь вспоминая каждое чужое слово и не замечая, как пролетает время за собственными мыслями – плавно перетекающими от его поступка к вчерашнему ночному гостю, кажущегося букинисту отчего-то более реальным, чем большинство его знакомых. Демон сказал, что его часто вызывают и – как бы Фэлл ни хотел выкинуть эти слова из собственной головы и сжечь их, словно кусок пергамента – неприятным для демона этот процесс был не просто потому, что он мог происходить когда угодно, очевидно, в зависимости от местонахождения демона поблизости от круга или, быть может, иерархии, но самой сутью человеческих желаний, что слишком часто была отвратительна даже бессмертному существу, чье бремя было помножено на столь долгий срок, что земной мозг не мог даже осознать протяженности этих слов. Но что если он сам мог бы что-то...? Букинист замер посреди комнаты, вспоминая о так и не стертом меловом круге на первом этаже и понимая, что ему действительно хотелось, со всей искренностью и благодарностью, осуществить то, что мимолетной, но нерушимо правильной мыслью закралось в его голову минутой ранее. Мужчина, впервые за нескончаемо-долгий, по собственным ощущениям, день, чуть улыбнулся, заставляя легкий румянец как и раньше появиться на мягких щеках, а затем с чуть робкой решимостью покинул комнату и практически бегом спустился вниз – на этот раз не чувствуя, что убегает от чего-то страшного. Найдя у круга ту самую книгу, благодаря которой он смог вчера нарисовать мелом таинственные символы, все еще оставшиеся нетронутыми на полу, Азирафаэль начал листать необходимые записи и разбирать собственные пометки в текстах. В этот самый момент кто-то позвонил в дверь книжного, очевидно, ожидав увидеть магазин работающим, однако Фэлл, впервые в своей жизни, не стал даже объяснять посетителю причину закрытия и лишь вновь углубился в чтение, улыбаясь с каждой минутой все сильнее собственной идее. Просматривая отмеченные страницы и их перевод, он удостоверился, что сделал универсальный рисунок, позволяющий человеку использовать портал до тех пор, пока он нарисован достаточно четко, а появляющемуся существу – покидать его без "формальной мольбы, произнесенной на классической латыни". Азирафаэль усмехнулся, понимая, какими нелепыми себя на самом деле мнили смертные – и он в том числе еще сутки назад – считая, что настоящие демоны станут учить какой-то язык, а не просто сделают свою речь понятной для смертных, если захотят. Хотя было в этом приказе что-то уничижительное не только на уровне лексики – ведь как бы это ни называлось, весь процесс являлся нарушением естественной иерархии, в которой бессмертное, и едва ли не всемогущее существо вынуждено в наказание плясать под дудку корыстных смертных. Фэлл вновь перечитал нужные строки и, окончательно убедившись, что ничего случайно не стер сегодня утром, в панике сгребая стекла – не торопясь убрал свечи обратно на кухню и, полный решимости исполнить задуманное, аккуратно накрыл круглым ковром начертания на полу от лишних глаз, которые все же могли заметить его через окно, любопытствуя, почему магазин не работает. Повинуясь чувству искренней благодарности, Азирафаэль наспех накинул пальто и поспешил в ближайшую пекарню, даже не заботясь о том, что под верхней одеждой он все еще оставался в пижаме.

𖤐

Выходя из пекарни и по обыкновению – но впервые, со столь сильной благодарностью – желая девушке за стойкой прекрасного дня, Азирафаэль взял в руки крафтовый пакет с самой любимой выпечкой и направился в книжный. Со стороны он, должно быть, выглядел как человек, вечер (или даже ночь) которого прошли настолько хорошо, что он забыл о таких условностях как пижама и вышел в ближайшую пекарню, чтобы потом вернуться домой к любимым и порадовать их завтраком – или, точнее сказать, поздним обедом. В этом состояла вся поверхностность взгляда очень многих людей – с одной стороны это было вполне в духе эволюции, ведь если бы люди чувствовали каждое проявление чужих эмоций и жизней, они, вероятно, не жили бы так долго, но с другой стороны – всей этой ситуации не произошло бы вовсе, если бы Фэллу всего лишь было кому рассказать о том, что он чувствует на самом деле. Впрочем, в одном сторонние наблюдатели все же были бы правы – несчастным мужчина не выглядел совершенно. Быть может, немного растерянным и неуверенным, но определенно знающим, что поступает так, как считает правильным. Азирафаэль уже перешел перекрёсток на соседней улице, когда в него едва не врезался говорящий по телефону мужчина, тут же смеривший прохожего недовольным взглядом. – Прошу прощения, – Азирафаэль, тем не менее, улыбнулся в привычной манере не расстраиваться из-за таких мелочей, – Я, должно быть, засмотрелся в другую сторону. – Это заметно, – мужчина чуть неодобрительно кивнул на пижаму Фэлла, однако тот бы не придал этому разговору значения и пошел своей дорогой, если бы в этот момент прохожий не обернулся на звук собственного имени к приближающейся к ним женщине. Женщине, которую Фэлл последний раз видел больше года назад во время похоронной церемонии. Не дожидаясь, когда она сократит последние метры между ними и будет вынуждена застыть в неприятном чувстве узнавания лица букиниста, неизменно напомнившего бы ей о прошлом, Азирафаэль развернулся в сторону книжного и, не оглядываясь, пересек улицу. Что-то кольнуло глубоко внутри, взбунтовалось, отчаянно крича о так несправедливо быстро забытой жизни его друга, а потом Фэлл все же замер у собственной двери магазина с ключами в руках, додумывая эту мысль и не позволяя своим не взаимным некогда чувствам "осуждать" чужую жизнь. Ведь и он сам был ничем не лучше – Уайна никто из них вернуть не мог, лишь хранить в сердце так долго, насколько позволяла глубина чувств, подаренных им, а потому, как бы он порой все еще не замирал взглядом на окне их любимого ресторана или иногда не путал прохожих со знакомой фигурой, ничего изменить было нельзя. Теперь его задача состояла не в том, чтобы пережить утрату и научиться с ней жить, но в том, чтобы вспомнить, каково это – наполнять свой собственный мир жизнью, ставшей еще более ценной за последние часы. Вероятно, то же училась делать и бывшая жена Уайна, однако Азирафаэлю было вовсе не обязательно знать, что мужчина, с которым он ненароком столкнулся сегодня на улице, был в ее сердце (или, как минимум, в постели) даже в тот момент, когда Фэлл стоял рядом с ней и Уайном, подавая молодой паре свадебные кольца.

𖤐

Спустя пару часов, давно вернувшись в книжный и даже повесив табличку "закрыто" на двери, Азирафаэль расставил на столе купленную выпечку и закуски, которые сумел соорудить из оставшихся в холодильнике продуктов, а затем приступил к уборке, результатом которой стал удовлетворительный взгляд хозяина магазина на любимую комнату – больше не хранившую остатки страха и вчерашнего беспорядка. Удостоверившись, что все готово к появлению "гостя", Азирафаэль вновь прикрыл шторы и отодвинул ковер, приготовившись исполнять задуманное. В руках оказалась вчерашняя скомканная бумажка с транскрипцией необходимых слов, слетавших в этот раз с языка куда легче, нежели накануне, и маленький кусочек мела на тот случай, если он все же случайно, в силу небольшой природной неуклюжести, не заметил каких-то стертых в панике деталей рисунка. Стоило закрыть на мгновение глаза, как Фэлла все же тронуло перышко страха – не перед демоном и даже не перед его рассказом, но какое-то инстинктивное, уберегающее и побуждающие людей прятаться в пещеры с наступлением темноты чувство – однако сейчас он откинул его подальше из мыслей, чувствуя тот оттенок уверенности, который рождается в искренности сердца. Эта же уверенность побуждала его начать спонтанное путешествие, познакомиться когда-то с Анафемой в университете, хотя они были из совсем разных потоков, или, например, однажды потратить все свои сбережения на давнюю мечту о книжном магазине, в котором он счастливо жил уже много лет. Сделав глубокий вдох и повторив все слова вновь, Азирафаэль на мгновение замолчал, ожидая уже знакомых изменений в пространстве, которые он вскоре почувствовал буквально кожей, понимая, что делает все правильно, а затем повторил все вновь и через пару мгновений распахнул глаза от первого шороха, коснувшегося слуха. Азирафаэль тут же невольно ахнул, с ноткой облегчения увидев перед собой, отчего-то еще более взъерошенную, но не менее изящную и грациозную фигуру демона, смотревшего на него не столько угрожающим, сколько непонимающим взглядом. Демон тут же выпрямился рядом со стоящим мужчиной и даже пару раз моргнул, словно Фэлл оторвал его ото сна, не припоминая, когда ему снились такие приятные сны, читай: сны без участия его грехопадения или людских страстей. И, вероятно, он все же остановился окончательно на мысли о том, что, все еще продолжает спать и видит этого необычного смертного в царстве Морфея, очевидно, сжалившегося над его сном, если бы комната, в которой демон оказался накануне, не была куда более освещенной сегодня, а сам мужчина – выглядел куда менее напуганно и скорее уютно, чего демон видеть до этого по определению не мог, а значит и приснится ему это не могло... – Ты...?, – он сглотнул, машинально подняв брови в том же мальчишеском жесте недоумения, который Фэлл еще накануне вечером нашел совершенно очаровательно-несвойственным потусторонним сущностям. В той степени, в которой букинист вообще мог об этом судить. – Здравствуй, – Азирафаэль все же нервно заломил руки, стараясь не отводить взгляда от оказавшихся еще более острыми скул и горящих настоящим пожаром при искусственном освещении волос, – Я..я.. – Вижу, ты усвоил про свечи, – буркнул демон, все еще выглядевший растерянно, но быстро ретирующийся с этой незавидной должности, вальяжно облокотившись на книжный стеллаж рядом с кругом. – Да, конечно же, прости, что не знал этого вчера..., – букинист всплеснул руками, начиная нервничать, – Ты... прости, я не знаю твоего имени, вчера ты сказал... ох, как это не просто. Демон выжидающе молчал, находя этого смертного все более и более интересным, особенно в этом неясном волнении, от которого его аура расходилась волнами, а щеки заливались румянцем. Стоит сказать, что его действительно оторвали ото сна – не то чтобы Кроули, равно как и любому другому демону, нужен был сон – в конце концов на то они и бессмертные сущности, а значит ex cathedra не могут умереть, скажем, от недосыпа. Просто Кроули находил это занятие весьма приятным и, пожалуй, единственным способным отпустить все его волнения хотя бы на пару мгновений бесконечной жизни. Благо, смертные придумали кучу способов для реализации его желаний – от водяных матрасов и принимающих форму подушек, до так полюбившихся демону мягких (разумеется, черных) одеял. Букинист тем временем, неловко переступив с ноги на ногу, наконец почувствовал на себе пристальное внимание и, понимая, что у демона заканчивается терпение, постарался, сбиваясь и переходя практически на скороговорку от волнения, все же обьяснить то, зачем он вновь позвал его и, судя по всему, отвлек от отдыха. – Я... я просто хотел сказать, что я очень благодарен тебе за вчерашнее, – голубые глаза вновь начали рассматривать собственные руки не заметив, как и золотой взгляд заинтересовался повязкой на ладони, которой вчера точно не было, – Ты... ты спас меня, хотя, вероятно, не должен был этого делать, ты отговорил меня от такого страшного поступка, и..., – букинист сделал вдох поглубже и все же поднял взгляд на демона, кажущегося внешне обычным (но Фэлл был вынужден признаться себе позже – невероятно красивым) мужчиной, – Я лишь хотел сказать тебе спасибо... – Нет, – демон резко пронзил его тем самым взглядом, скрещивая руки на груди и смотря на букиниста в некоторой степени угрожающе, – Не смей такое говорить. – Но ведь это правда и..., – Азирафаэль замолчал, наткнувшись на красноречивый взгляд, и тут же прикусил собственную губу, понимая, что все отрепетированные слова вылетели из головы, заменяя себя чувством неприязни, исходящей от демона. Неужели, он обидел его? – Так, давай-ка кое-что проясним, – фигура в облегающих темных вещах вновь выпрямилась, раскидывая по плечам огненные кудри и напрягаясь всем телом, словно готовясь к бою, – Ты, я посмотрю, проспав ночь, все же захотел от меня чего-то?, – демон скривился, понимая, что иначе его бы не вызывали сюда вновь, а этот, такой заинтересовавший его сперва смертный, кажется, оказался точной копией всех своих сородичей, – И проход оставил открытым, конечно, для этого. – он хмыкнул, глядя на меловую фигуру, – Ты что же полагаешь, что теперь я твоя чертова зверушка, а?, – голос вновь приобрел нотки раздражения и угрозы, – Что ты можешь звать меня просто так, потому что тебе скучно?! – Что?, – светлые брови удивленно вскинулись, пока Фэлл неосознанно чуть попятился назад, видя чужой гнев, – Совсем нет, что ты... – Да уж конечно, небось думал, что я тут твоим чертовым джином стану – и в койку прыгну, и смертных друзей своим присутствием развлеку, а?! – Что? Постой, как ты можешь так... – Знаю-знаю, я буду покладист, сделаю все, как ты скажешь, вам ведь это нравится, а потом милосердный Азирафаэль отпустит меня и тд, – кислая улыбка отравила столь красивое лицо, заставив букиниста невольно растеряться. Кроули тем временем хмыкнул и подошел еще на шаг ближе, пытаясь понять, почему он вообще запомнил имя этого смертного. – Так что давай побыстрее. Чего ты хочешь? Голубые глаза вновь подернулись дымкой слез, которым Фэлл в этот раз все же не дал превратиться в разочарование на щеках – понимая, что все идет совсем не так, как он планировал, а своими словами он, очевидно, умудрился действительно обидеть своего спасителя – букинист осторожно сделал шаг вперед, заставив демона машинально сделать зеркальный шаг назад и недоверчиво сузить змеиные зрачки. Знавал Кроули таких решительных, но думал, что остались в прошлых веках – когда было модно отлавливать демонов и сажать под замок, как чёртову канарейку на потеху публике. В лучшем случае. Фэлл, заметив выражение лица демона, каким его можно видеть и у смертных, обреченных на нелюбимое занятие и старающихся оттянуть его на как можно более долгий срок, осторожно поднял руки перед собой в миролюбивом жесте и сам сделал шаг назад, заставляя уже обе рыжие брови удивленно изогнуться, словно между ними только что образовался огненный круг, неспешно охватывающий весь Лондон. – Я совсем не хотел ничего у тебя просить, – голубые глаза на мгновение нашли змеиные, позволяя чему-то неосязаемому проникать внутрь себя, чувствуя, как демон пытается найти глубоко в его сущности ложь, которую, тем не менее, обречен был не найти, как бы ни старался, – Я действительно обязан тебе жизнью, но поскольку я, наверное, никак не смогу тебе помочь в твоей работе, я хотел бы сделать для тебя что-то хорошее... Ничего больше, пойми. – Хорош-шее?, – демон оторвал взгляд от одной, вполне конкретной точки где-то на груди Фэлла, вновь начиная терять всякий смысл происходящего, наблюдая за чужими действиями и не находя в человеческой ауре фальши. Он в очередной раз отыскал голубой взгляд в пространстве и постарался вместить в собственный весь скепсис, давая себе немного времени. Быть может, в магазине есть кто-то еще, и этот смертный – лишь приманка, чтобы его отвлечь? Демон почти незаметно лизнул воздух, с каким-то недоверием уже самому себе удостоверившись, что они здесь действительно одни, а ближайшие люди находились на улице, не задерживаясь вблизи книжного. Святых предметов он тоже не чувствовал, тогда какого же... – Да. – Азирафаэль чуть улыбнулся уголком рта, – П-понимаешь, я, признаться честно, все думаю о твоем рассказе и я...я подумал, что, быть может, если ты захочешь где-то отдохнуть от...от, ну..., – он неопределенно взмахнул руками, – От всех тех ужасов, на которые способны... способны, ну... – Вы?, – издевательски уточнил демон, почувствовавший себя более спокойно и теперь откровенно забавляющийся этим смертным, не пуская более сложные размышления на первый план. – Д-да, я имел ввиду людей, прости, в общем... я.. ты мог бы появляться здесь когда захочешь, чтобы не, не... – "Не-не" что? Не выполнять ничьих приказов, кроме твоих? А? Это ты удумал?, – это казалось последним логичным предположением в списке бесконечного воображения Кроули, которое, надо признать, было почти на исходе. Что ж, если его вновь обскочит в изобретательности смертный, это станет хорошим анекдотом для его коллег, которые не преминут, если конечно прознают, рассказать об этом начальству. М-да уж, выговор от начальства это как раз то, чему его нехватало. – Да нет же!, – Фэлл буквально всплеснул руками, – Я хотел предложить тебе отдых. Не хочу я тебя пленять, – почти с обидой сказал букинист, – Просто я подумал, что ты мог бы появляться здесь иногда, – он махнул рукой на комнату, – Спать или, быть может, что-то есть? Знаешь, у меня есть очень много сортов чая и свежая выпечка, если ты голоден...? Азирафаэль не заметил, как раздражение в лице напротив сменилось удивлением, да таким искренним, что внешне казалось почти комичным, зато отчетливо увидел, как демон вновь сужает зрачки и заинтересованно осматривает его с ног до головы, периодически останавливаясь на какой-нибудь части тела, словно тот был музейным экспонатом. Фэлл неосознанно выпрямился и сжал руки в замке от столь пристального внимания, не замечая, как бинт вновь немного пропитался кровью. Равно как и то, что заметило это, в отличие от него, стоящее напротив все еще безымянное существо. Быть может, демонам не положено сообщать свои имена или...? – То есть ты вызвал меня... не чтобы что-то просить? Даже какую-то малость, а? – Нет, – честно ответил Фэлл, вновь останавливая мягкий взгляд на вытянутом лице и остром, почти греческом носе собеседника, – Я просто решил, что, быть может, мы могли бы выпить чаю или чего захочешь, я признаться, не очень в этом разбираюсь, но у меня полно еды... Кроули вновь целую минуту позволил себе наблюдать за нелепыми попытками "соблазнить" его едой, на самом деле помахав пониманию белым платочком вслед, окончательно переставая улавливать планы этого смертного, который... что? Хочет поблагодарить демона? Поблагодарить. Демона. Кто-то из них был точно не в себе, и Кроули опасался, что, кажется, это участь их обоих. Стоило еще вчера просто наслать на него забвение, и тогда не пришлось бы сейчас стоять тут, и все же... И все же в нем зажегся искренний интерес. Неподдельный, приятно щекочущий под ребрами и впервые не сулящий ничего плохого. Это было похоже на изобретенное им когда-то вино, которое демон научил делать смертных, и теперь в каждый свой свободный "выходной" (если говорить на языке землян) предпочитал узнавать старого друга с новых сторон мастерства людского производства – пробуя новые оттенки с искренним интересом, не очень свойственного ему, по крайне мере в известной степени, гедонизма в отношении еды. Да, пожалуй, это было схожее с чем-то подобным чувство, но все же ощущалось оно иначе, потрясая демона чужим нелепым волнением – но не страхом, растрепанными во все стороны кудряшками и румянцем – а отсутствием, даже в таком невинном образе, и капли злого умысла, часто прячущегося за святой личиной. Демон вновь чуть наклонил голову, ловя чужой взгляд и стараясь понять это существо и вчерашнюю ночь, из-за внезапно вспыхнувшей ярости и, прости его Сатана, жалости в которой, он мог бы лишиться работы за такую "некомпетентность", ведь забрать душу этого смертного было так же просто, как накормить уток в парке... И все же он вновь стоял здесь. Пока человек приглашал его отдохнуть у себя, и поэтому не закрыл портал ни вчера, ни сегодня. А еще он убрал свечи, как Кроули ему сказал. Занавес. – И ты потому меня вызвал?, – демон прочистил горло, сделав вид, что осматривает пространство вокруг, – Чтобы накормить? – Не только, но я... я хотел поблагодарить тебя, но, признаться честно, совсем не знаю как это сделать... вот и подумал, что, быть может, ты захочешь тут отдохнуть от своей работы – никто ведь не узнает, что ты делаешь в моем портале, верно? Я могу уйти на второй этаж и совсем тебе не мешать, если это сможет хоть немного отблагодарить тебя за твою доброту и... Фэлл замолчал на полуслове, увидев, как резко темная фигура вновь ощетинилась от одного слова. – Я не делаю добро, тебе ясно? Фэлл прикусил язык и молча кивнул. – Как там тебя? Азирафаэль?, – демон сделал вид, что вспоминает имя, щелкая пальцем, и понимая, что пора прекращать это нечто, пока он еще в своем уме и не попал, все же наверняка в какую-нибудь неприятную историю с этим смертным, пусть и выглядевшим совершенно безобидно, – Уж не знаю, что за книги ты читал, но должен бы знать, что мне по должности положено быть непрощаемым, плохим, не способным на добро, уяснил? – Но ведь ты... – За спасение и добро у нас отвечает Кое-кто другой, – слова вновь окрасились едва заметной горечью, перебивая букиниста, – А если ты и дальше будешь меня доставать, я нашлю на тебя какое-нибудь проклятье, все ясно? Тирада прозвучала далеко не так эмоционально и угрожающе, как минувшей ночью, однако в той степени убедительно, чтобы Фэлл молча кивнул, но едва ли в достаточной для того, чтобы он перестал смотреть на демона, пытаясь разгадать ход его мыслей, совершенно не опасаясь чужих слов или того, как он, согласно тем же книгам, способен был, якобы, заставить смертного забыть свое имя, выколоть себе глаза или что похуже. Быть может, демоны так и могли, но отчего-то Азирафаэль был уверен, что этот демон придерживался другой точки зрения. Круг внезапно начал загораться под ногами демона и прежде, чем тихое "спасибо" закружилось в водовороте перемещения, оставшись почти незаметным для потустороннего существа, Кроули картинно выпрямился и, со всей невозмутимостью отсалютовал своему личному по всем статьям "самому необычному" смертному. – Чао, ангел, – демон фыркнул чужой секундной растерянности и исчез в всполохе света. И многим позже, когда на город вновь опустится ночь, а Азирафаэль Фэлл, безбожно накрошивший выпечкой (к которой демон, к его искреннему сожалению, так и не притронулся, хоть букинист и упрямо оставил на кухне несколько круассанов с миндалем на случай, если тот передумает) в кровати и едва ли не обставивший всю спальню по кругу пустыми чайными кружками, захлопнет последнюю из взятых этим вечером книг и с непоколебимой точностью поймет, что ни в одной из существующих и уже давно погибших земных культур – от Наски и Древнего Китая, до Инков и современных англичан – ни один демон не должен по своей природе делать что-то хорошее. Хотя, быть может, данные все же были не верны на одну единицу.