Grimoire

Азирафаэль минул Баркли-сквер и свернул на Маунт-стрит, ускоряя шаг настолько, насколько позволяло его тело и светофорный трафик. Обернувшись на изображение Икара на какой-то рекламе, он наконец нашел нужное здание почты, спрятавшееся за небольшим офисом, и назвал оператору код ящика из шифра, в котором букиниста ждали дальнейшие инструкции. Получив небольшой пакет с печатью и поймав на себе немного странный взгляд служащего – вероятно, из-за растрепавшихся в спешке кудрей или слишком счастливого нетерпения и уверенности, что все еще грели словами демона едва ли не каждую клетку – Фэлл тут же покинул помещение и присел на лавочку в небольшом пешеходном переулке, открывая с виду обычный конверт и с первого взгляда понимая, что указания написаны от руки и без шифра. Он развернул конверт и увидел дату, фиксирующую время создания ячейки для конкретного адреса, к удаче Фэлла – остающуюся за ним до получения, а не до конкретной даты, и судя по цифрам – вся эта загадка должна была стать сюрпризом к его 35-му дню рождения, до которого Уайн не дожил всего две недели. Азирафаэль тут же достал две свернутые записки с надписью "unum" и "duo" на обороте, замирая на рукописном тексте одной их них взглядом и чуть поглаживая пальцем край бумаги, ощущая незримые касания Кроули, придающие ему сил.

« Национальная галерея. Зал Тьеполо.

Четвертая слева.

Когда придешь, прочитай второе письмо У. »

Азирафаэль достал из почтового конверта идентичную вторую свернутую записку, и, все же не открыв ее сразу из привычного любопытства, отложил в карман, поднимаясь с лавочки. На пару мгновений мужчина просто замер, провожая задумчивым взглядом прохожих и чувствуя нотки страха и уверенности в одном вздохе одновременно, словно стоящий на краю парашютист, желающий шагнуть вперед и иррационально боящийся, что какой-нибудь из тросов окажется неисправным. Букинист чуть прикусил губу и прикрыл на минуту глаза, выравнивая дыхание и неосознанно поглаживая собственную ладонь пальцем, пока ставший столь дорогим голос медленно повторял утренние фразы вновь чуть хриплым голосом в его воспоминаниях, постепенно вызывая у Фэлла улыбку. Выдохнув сдавившее легкие сомнение, Азирафаэль, поймав на коже приятный ветерок весеннего дня и сочтя это верным знаком, быстро зашагал вдоль по маленькой улочке и поймал такси у какого-то магазина, следуя по постепенно заполоняющимися пробками улицам Лондона за прошлым, наконец раскрывающим перед ним настоящее.

𖤐

Такси остановилось у Трафальгарской площади, выпуская светловолосого, явно спешащего мужчину в голубой рубашке на оживленную улицу, тут же делая его частью общего разноцветного потока прохожих. Расплатившись с таксистом, Фэлл буквально взбежал по лестнице национальной галереи, минуя колонны и арки и наконец заходя внутрь через небольшую очередь и металлодетектор, воодушевлённо сжимая в кармане вторую не прочитанную записку. Все с той же улыбкой и легкой спешкой, Фэлл поднялся на второй этаж, чуть запыхавшись, но не обратив на это внимания, точно зная, куда ему нужно идти. Азирафаэль прошел два основных зала красного цвета, игнорируя обычно цепляющие взгляд полотна Гойя, Климта и Энгра, а затем свернул налево, уходя все дальше вглубь галереи и, спустя пару минут в лабиринтах искусства, находя нужного художника по указателям. Взволнованный Фэлл оказался в квадратном тупиковом помещении в самом конце 3 уровня, с обрамленными темно-зеленым подобием бархата станами, оттеняющими золотые и коричневые рамы картин. Он замер на пороге, радуясь, что днем четверга, тем более перед самым окончанием рабочего дня, галерея была наполовину пустой, а в этом зале он и вовсе оказался один. На мгновение мужчина закрыл глаза, сдерживая подступившие к горлу слезы, а затем медленно прошел вперед, отсчитывая нужную картину шепотом вслух и останавливаясь перед ней, словно перед загадочным незнакомцем. Азирафаэль развернул вторую записку и, еще несколько мгновений смотря на картину, словно боясь читать написанное, наконец опустил глаза к бумаге, понимая, что будет "говорить" с другом в последний раз.

« Не верится, что прошел уже год с нашего знакомства. Ты был рядом со мной, когда я был один и когда я встретил свою любовь, был рядом, когда я был на вершине и скромно прятался в твоем книжном от непогоды и плохих мыслей, был рядом, когда мы исследовали мир и безбожно опоздали к Мейясу, а затем делились историями юности под дверями его лекторского зала в Сорбонне...

По щеке букиниста скатилась тихая слеза от теплого воспоминания, пока голубой взгляд до невозможного медленно читал каждое слово, боясь, что короткая записка вот-вот подойдет к концу.

...и если я что и понял, за этот год, Азирафаэль, так это то, что однажды кому-то очень повезет с тобой. Следуй за своим сердцем и дальше, потому что ты – Истина, и лишь вторая часть сможет однажды сделать твое счастье бессмертным.

С Днем Рождения, У. »

Азирафаэль поднял глаза на картину, наконец понимая, что имел ввиду его друг и замирая, приоткрыв губы в тихом вздохе. Перед ним висело овальное полотно Джованни Тьеполо, под которым виднелась маленькая надпись, возвещающая зрителя о названии картины. "Время, открывающее истину". Фэлл прикрыл ладонями лицо, чувствуя, как начинает улыбаться до боли в щеках, а его собственное тело начинает подрагивать в ритме рваных вдохов и выдохов, не в силах остановить слезы. Чувствуя, как за его плечами словно вновь стоит друг, передающий его сердце времени, которое не способно будет отнять у букиниста счастье в настоящем. Уайн не мог знать будущего, не мог знать, что чувствовал к нему друг и какую роль в его жизни он исполнил, но он в достаточной степени знал самого Азирафаэля, желая ему однажды отыскать самое прекрасное чувство на планете. И букинист понял это с новым потоком счастливых, освобождающих тягость потери слез, стекающих по рукам и подбородку – будь Уайн жив, он бы обязательно познакомил его с Энтони и сказал, что он нашел свое Время, как друг и хотел для него, сказал бы, что Уайн был тысячу раз прав, сказал бы... И маленький ветерок в абсолютно недвижимой комнате принес букинисту мысль о том, что его друг назвал бы демона тем самым человеком, который открыл для его Истины нужное Время, переписал заново его прошлое и полюбил в настоящем – так, как всегда мечтал Фэлл. И так, как хотел пожелать другу в день рождения Уайн. Азирафаэль тихо рассмеялся, зажмуриваясь в скорбно-радостной улыбке, а затем вновь вытирая слезы с щек, краем глаза замечая маленькую приписку с обратной стороны записки:

«P.s. не забудь спросить, кому принадлежит эта картина у той

милой старушки-охранницы».

Фэлл непонимающе свел брови вместе, перечитывая слова вновь, стараясь вытереть слезы, мешающие вникнуть в прочитанное. Повинуясь указанию друга, он, словно в полусне, вышел в соседний зал, находя там, видимо, ту самую очаровательную старушку-охранницу, и тут же задал ей вопрос из записки, походя в тот момент своим видом и взглядом скорее на инопланетянина, который не совсем понимает, где оказался и на каком языке говорит. Женщина внимательно осмотрела растрогавшегося, очевидно, от созерцания прекрасного, мужчину, а затем педантично удалилась куда-то в недра служебного помещения за каталогом, стуча каблучками. Вернувшись через несколько минут томительного ожидания, она сопоставила нужную посетителю картину с ее номером в списках и, поправив очки в форме кошачего глаза, четко поставленным голосом наконец изрекла. – Картина является собственностью музея. Два года назад неизвестный выкупил ее на частном аукционе и подарил нашей галерее. Здесь не указано имя самого покупателя, но есть фамилия нынешнего официального владельца картины. – Можете мне ее назвать?, – Азирафаэль понял, что еще сильнее сжал записку в руках, практически сминая ее в комок. – Разумеется. Так, секунду... ага, нашла. Она принадлежит некоему А. Фэллу. Я удовлетворила ваш интерес?

𖤐

Кроули, последние полчаса поливавший цветы с такой улыбкой, что зеленые подопечные насторожились как никогда, побаиваясь видеть хозяина не в гневе, но сегодня ему было абсолютно наплевать. Равно как и на то, что он залил целых два цветка, утонув в мыслях о прикосновениях Фэлла, о его словах, о его доверии и... И том, что он никогда не был так уверен во взаимности собственных чувств – от самых простых до самых сложных, болезненных, радостных, счастливых и искренних, живущих в каждом уголке его тысячелетней души – у который теперь был шанс снова обрести форму, а не прятаться в потаенных воспоминаниях о чем-то хорошем, но недостижимом из прошлого. Он едва отпустил Фэлла из своих рук, сделав это лишь из-за понимания всей важности разгадки письма для букиниста, утопая в происходящих с ними событиях и самом факте того, что Азирафаэль захотел поделиться с ним столь важными и личными воспоминаниями, захотел впустить его в свой собственный разум, руша последний барьер между ними, разрешая, прося демона разделить с ним прошлое и остаться наконец в настоящем, не боясь ни земного, ни настоящего Ада, что столь долго стояли за их спинами... Примерно в этот момент он и вылил всю лейку несчастному фикусу, которому и вовсе не требовалась поливка еще неделю. Но, надо отдать зеленому подопечному должное, он стоически стерпел подобное, понимая, что это куда предпочтительнее крика демона, пусть и порой с извинениями после. И именно в таком настроении Кроули сейчас и направился в книжный, не выждав дома и часа – портал был, разумеется, открыт, и демон с легкостью переместился туда как только закончил с "официальной" причиной не находиться в букинистическом в виде зеленых подопечных, а затем бегом спустился по лестнице на первый этаж, начиная воссоздавать все то, что он задумал на этот вечер. Фэлл должен был вернуться через пару часов, а к этому времени его будет ждать самый вкусный ужин и демон, наконец готовый больше никогда не отпускать его из своих губ кхм, рук, и тем более из сердца, которое после столь тяжелой войны с всесильным страхом наконец разрешило ему открыться единственному смертному, который заменил ему целый мир со времен Сотворения. Демон быстро испарил с кухни все ненужные бумажки, оставшиеся с их утренней расшифровки, отнес на место стул из основной комнаты и, заглянув в холодильник, понял, что совершенно не видит перед собой продуктов для запланированного ужина, а заодно и слабо представляет себе сам процесс приготовления хотя бы пасты, поскольку никогда этого не делал. Не считая умения варить кофе "по-земному" и открывать штопором бутылки вина, он обходился доставкой или все тем же маленьким чудом, но в этот вечер ему отчего-то хотелось вновь прикоснуться к смертным привычкам лично и приготовить все самому. Пара щелчков пальцем исправили пустоту холодильника, являя перед демоном все необходимое и выстраивая продукты и приборы в стройный ряд на столе. Поразмыслив, что процесс его готовки может быть крайне разрушительным (что можно будет исправить и никогда не рассказывать об этом букинисту), и, что еще более вероятно – весьма длительным, а потому, не желая не застать приход Фэлла вечером в магазин, демон решил начать с похода в кофейню за теми самыми пирожными, что так понравились букинисту, а потом уже приступить к, Сатана его прости, готовке. Он закрыл дверь магазина щелчком пальца от новых непрошенных гостей и развернулся в сторону улицы, замечая, внезапно, сегодняшнего посетителя, полупьяно едва не врезающегося в прохожих в нескольких метрах от книжного. Он шел по Сохо все в том же приятном тумане в голове, что недавно принесло ему сладкое прегрешение (не обошедшееся без демонического вмешательства), которое он с любовником воплотил еще до того, как один из их "давних друзей" о чем-то договорился с Гавриилом и увел его куда-то по своим делам. А потому, оставшись один в легком непонимании, Лютер решил инстинктивно пойти туда, где пару часов назад расстался с Атой, но не из чувства верности, что спала в них двоих, но потому, что на этом самом месте он в последний раз ощущал "ясность" ума до встречи со своими "знакомыми". Кроули удивленно смотрел на его попытки идти ровнее пару секунд, а затем замер, принюхиваясь и тут же едва не ощетиниваясь, словно кошка, чувствуя явное демоническое вмешательство в этого нерадивого смертного, заставившее Кроули мгновенно насторожиться и забыть обо всем, в инстинктивном чувстве опасности. Рыжая голова чуть склонилась набок, пока ноздри несколькими сильными животными вдохами не потянули воздух, разделяя его нитями различных запахов, а найдя тот, что не мог быть ошибкой, демон тут же вновь резко выловил мужчину острым взглядом. – Эй!, – Кроули быстро пересек пешеходных переход, схватив мужчину за плечо и смотря на его затуманенный чистым грехом взгляд, мешающий соображать последние минуты от остаточного эффекта демонического проникновения в мысли. И Кроули был уверен, что явно не он является тому причиной. – Кто это с тобой сделал? – О чм-м ты черт воз..зьми?, – его улыбка была почти умалишённой, а речь спутанной, словно мужчина едва складывал буквы в слова. И да, перед ним в буквальном смысле стоял черт, уже третий по счету за сегодня, что тянуло на рекорд смертных, но не прибавляло ему понимания. Кроули напрягся и быстро смахнул с него наваждение, вынуждая разум проясниться там, где это необходимо. – С кем ты говорил после того, как вышел из магазина?, – а Кроули был уверен, что сделай мужчина это до того, как зашел в букинистический, он сам мгновенно почувствовал бы чужое присутствие даже сквозь собственные приятные мысли в замкнутом пространстве помещения, чуть сильнее рассеивающееся на улице, если бы не его животный нюх. – С.. Гавр.. Гавриилом, – речь все еще оставляла желать лучшего, заставив демона с легкостью встряхнуть смертного за воротник, – Э-э! Ну с этими, ну друзьями моими... – Какими друзьями?!, – демон буквально вцепился в него, нутром чуя неладное, заползающее холодными щупальцами тревоги явно не за себя самого, – Отвечай немедленно! – Ну этими, – мужчина неопределенно махнул рукой, едва не задев лицо демона, – В темном все и воняют немного, но в целом классные ребята, – его чуть повело в сторону, но Кроули силой дернул его за плечи вновь, ставя ровно перед собой, чувствуя, как расширяются его змеиные зрачки, на которых весь этот день не было очков. Впрочем, у смертных есть линзы... – И вооб...боо...вообще, про тебя тож спршивали, – он ткнул пальцев в грудь демона, – Мда-да, про тебя, и про этого курд..дрявого, и про Ату. Пульс мгновенно участился, темная фигура замерла, направляя все органы чувств в одну точку и стараясь не паниковать, о чем совершенно не свидетельствовали неосознанно выпущенные когти, находящиеся теперь в опасной близости чужого горла. – Что они спрашивали про хозяина книжного? – Ну типа это... какой он из сб... короче, как выглядел, не было ли ему типа хуево пока ты был в магазине и все такое. Чудные вы однако, ребята, но в развлечениях толк знаете... На этом его пламенная речь оборвалась, поскольку мужчину вновь потянуло в неведомом одному, но ведомом другим демонам направлении, пока Кроули замер, словно парализованный. Мгновение спустя половина улицы видела как мужчина в черном буквально сорвался с места, врезаясь в прохожих и разгоняясь до такой скорости, словно за ним гнался адский Цербер – забывая и про ужин, и про существование чудес, которые могли бы перенести его быстрее. Азирафаэль. Они спрашивали про Азирафаэля. А благодаря этому тупому смертному с его дешевыми интрижками – и о том, зачем они с женщиной приходили в магазин, и том, что Кроули никому не вредил, а значит – не делал свою работу. И то, куда мог пойти Азирафаэль. Для любого демона достаточно было увидеть человека, чтобы учуять его среди прочих, словно поставить точку на карте и идти к ней по невидимой карте инстинктов. И залезая в голову смертного, они легко увидели Фэлла. Не знал Кроули лишь того, что и любовник Лютера некогда сам знал Азирафаэля и с легкостью его описал, упрощая демонам работу и соглашаясь (не имея, на самом деле, толком выбора, поскольку демоны крайне не любили теорию свободы воли) на то, что должно было произойти позже. Кроули бежал до самой галереи, не разбирая дороги, мысленно благодаря свою оккультную сущность за то, что ему не грозит припадок от нескольких километров бега без какой либо остановки. Он не думал о том, чтобы переместиться или хотя бы использовать земной транспорт (который, если говорить откровенно, в эти часы становился крайне бесполезным, застревая в пробках не только на окружной М25, но и по всему городу) – Кроули просто бежал. Бежал так быстро, как мог, не думая больше ни о чем, кроме букиниста, к которому так боялся опоздать. Боялся прибежать позже, чем другие оккультные существа смогут его найти.

𖤐

Азирафаэль лишь молча кивнул женщине-охраннице, и, не замечая как она бесшумно удалилась по своим делам, остался стоять в зале художника, глядя на свой подарок. В духе Уайна насколько это только возможно – неприкосновенное творение искусства, которое никогда не сотрет время, и которое будет храниться в любимом городе букиниста и напоминать о столь важных словах его друга, в которые тот искренне верил. Фэлл вновь прикрыл рот ладонью, не в силах сдержать эмоций и понимая, что готов вновь дать чувствам волю – сильным и пронзительным, колющим его все те бесконечные месяцы после похорон и даже сейчас где-то глубоко внутри спектром эмоции, от простого отчаяния в тот роковой день, до постепенно преодолеваемого страха остаться одному навсегда. Он стоял у картины, обводя взглядом образы ангелов и небесный оттенок фона, перемежающийся с нежностью облаков и земными фигурами, пока слезы постепенно сменялись тихой улыбкой, а записка отправилась в карман, больше не сжатая в руках в нервной манере. Все тот же бесплотный ветерок позволил себе задержаться на мужчине в голубой рубашке, а затем исчез навсегда, убедившись, что прошлое не забрало его душу, но стало частью жизни настоящего. И отнюдь не только на картине. Фэлл, словно что-то почувствовав, неосознанно сжал одну руку, почти чувствуя в ней прощальное рукопожатие, скорбно сведя брови и тихо всхлипнув. Он закрыл глаза, ощущая парочку слез под веками, и наконец выдохнул, чуть наклоняясь вперед и зажмуриваясь, понимая, что касается всех этих чувств в последний раз. Азирафаэль вновь всхлипнул, тут же прикрывая ладонями лицо, и позволяя себе в полной мере ощутить как прошлое охватывает его, выбивает из легких кислород, а затем постепенно исчезает болью из сердца, проходя через него, словно призрак и навсегда замирая их общими приятными моментами на улочках Франции и Венеции. Замирая в этой картинной галерее и их любимом итальянском ресторанчике, замирая в особенных местах их дружбы, чтобы порой приносить воспоминаниями капельку тепла и памяти о лучшем друге, что у него был и мог быть, приносить чуть горькую, но светлую улыбку и хорошую историю в памяти... Но не боль. Больше нет. Азирафаэль простоял с этим ощущением наедине несколько минут, постепенно ощущая, как друг занимает свое тихое, вечное место в его, больше не кровоточащем сердце, и тихо и счастливо рассмеялся, словно оковы воспоминаний спали с его ног, уступая новым мыслям и целям, уступая жизни и мигу, когда он вновь открыл глаза, осознавая сам себя и то, какой на самом деле стала его жизнь за последние недели, неосознанно уже заняв в театре судеб роль Истины и обращаясь теперь к своему Времени. Мог ли он представить, что будет стоять здесь? Мог ли представить, что встретит Энтони? В ожидании и страхе столь невыносимо долгого времени, мог ли он хотя бы мечтать о прекращении боли? О том, что кто-то подхватит его и не даст больше упасть в ту черноту чужого непринятия, с которым он едва не пал в одиночном бою? Новая слеза осторожно скатилась по щеке уже от совсем иного чувства. Перед букинистом наконец простиралось свободное настоящее – не замутненное ложными людьми или событиями, сохранившее настоящих навечно в теплом свете счастливых дней, и открытое его сердцу, что наполнялось через край любовью к... Мужчина замер, понимая, что наконец признался себе в этом без страха. Любовью. Любовью к своему Времени, как завещал Уайн. Времени, которое из всего бессмертия Вечности выбрало его.

🎵 M83 – "My tears are becoming to Sea" 🎵

Фэлл прикусил губу, улыбаясь так искренне, что, казалось, освещал помещение лучше хрустальной люстры под потолком. Он любил этого несносного, порой невыносимо саркастичного, и при этом нежного, сильного и по-настоящему доброго демона, как бы тот этого не отрицал. Азирафаэль вновь посмотрел на произведение великого мастера, понимая, что на самом деле дала ему эта картина, маленьким завещанием прошлого остающаяся висеть здесь навсегда, как и человек – в его памяти. Она показала Фэллу его кусочек пазла, найденный в смертном и бессменном хаосе Мироздания. В этот момент где-то в глубине галереи раздался топот и ругань, на которые букинист поначалу даже не обратил внимания, поглощенный своими чувствами, пока чей-то бег не стал ближе, а возмущенные оклики посетителей – громче. Он повернулся в сторону длинного коридора, проходящего через комнаты нескольких художников насквозь, словно артерия, в тот самый миг, когда на второй этаж влетел, не разбирая дороги и мечась по лицам вокруг золотым искренне напуганным взглядом демон, предварительно и безрезультатно обыскавший весь первый этаж и боясь как никогда, что он потерял самого важного человека. Демон резко замер, наконец замечая в самом конце длинного коридора из сотен картин светлую макушку. Кроули выдохнул, едва не проскулив от облегчения так громко, что не заметил, как какая-то женщина возмутилась создаваемым им грохотом, а сам Фэлл едва слышно произнес его имя одними губами. Демон ровно секунду смотрел на него, а затем сорвался с места, не замечая собственных эмоций и, пробежав последние метры – задыхаясь от слез и облегчения, смешанного в кипящей крови с радостью, буквально врезался в букиниста, обнимая его как можно крепче несколько бесконечных секунд прежде, чем наконец отчаянно коснется его губ настойчивым поцелуем, взрывающимся фейерверком эмоций между ними. Мягкие руки тут же вцепились в него в ответ, сжимая черную ткань, отрывисто проводя по бокам и спине демона и наконец обхватывая ладонями его лицо и прижимая ближе к себе, целуя самое дорогое существо на свете. – Ангел, я..., – демон вновь притянул его к себе, не в силах сказать что-то большее, стараясь лишь спрятать мужчину в своих руках и успокоить глупое, совершенно счастливое сердце. – Я знаю, знаю, – букинист отчаянно отвечал на поцелуй, задыхаясь в общих чувствах, не в силах оторваться хоть на миг от мягких губ и сильных рук, прижимающих каждый его миллиметр ближе, отрезая от них весь остальной мир, – Энтони... Кроули отстранился лишь для того, чтобы заглянуть в голубые глаза и счастливо рассмеяться, видя перед собой невредимого ангела, смотрящего на него, как на самое дорогое сокровище. Целуя своего самого странного и самого любимого смертного. – Что ты здесь делаешь?, – Азирафаэль вновь обхватил ладонями худое лицо в ответном жесте, вынуждая демона тут же податься его ласке и прежде, чем ответить – снова коснуться губ букиниста, на этот раз медленно, успокаивающе скорее самого себя, чем оба сердца, стучащих в соседней грудной клетке друг друга. – Я думал, с тобой что-то случилось, – в перерыве между поцелуями, – Думал, я не успею... не успею сказать... Букинист вновь притянул демона в объятия, прижимая рыжую макушку к себе и зажмуриваясь, растворяясь в своем пазле и чувствуя, как Кроули рвано шепчет все то, что томилось внутри, утыкаясь носом в молочную шею и зажмуриваясь в мягких руках. На мгновение взгляд Фэлла вновь зацепился за картину за спиной Кроули, и букинист обнял демона крепче, держа в руках свое Время. – Энтони, я ничего не понял, – он почувствовал, как демон вжался в него всем телом в ответ, не переставая целовать его шею и щеки, – Но я люблю тебя, Энтони, – демон тут же поднял на него заплаканный взгляд, улыбаясь лишь сильнее и тихо шепча что-то неразборчивое прежде, чем вновь накрыть любимые губы в ответном признании. И лишь спустя полчаса, когда оба смогли оторваться друг от друга хоть на миг, Фэлл вывел Кроули за руку из галереи, напоследок прошептав картине тихое "спасибо" и поймав для них такси. Букинист тут же устроился на заднем сидении рядом с демоном, обнявшим его за плечи и уткнувшимся в светлую макушку, не замечая, как две фигуры возле одной из колонн галереи подтвердили свою догадку, провожая черное такси взглядом.