green lies, black hearts

———————

Шейра

———————

Ступни Шейры коснулись песка, и она с трепетом оглядела остров. Вхагар проворчала позади нее, старая драконица медленно погружалась в дюну, на которую приземлилась; Шейра подумала, что зверь доволен возможностью лечь на такую мягкую почву. Песок был действительно мягким, и словно бы таял при каждом шаге, как будто она шла по воде. Она присела на корточки и зачерпнула горсть песка, наблюдая, как он просачивается сквозь пальцы. — Ēdrugon, Вхагар, — тихо скомандовал Эймонд. Шейра оглянулась через плечо, вставая и вытирая руки. Он был рядом с Вхагар, нежно поглаживая грубую шкуру зверя, и драконица фыркнула, выпустив облако дыма. Шейра улыбнулась. Было довольно… трогательно наблюдать за Эймондом со своим драконом. Человек грубости и жестокости – это было правдой – в паре с драконом, познавшим смерть и завоевания, и все же они относились друг к другу с нежным уважением. Вхагар даже позволила Шейре оседлать ее, но девушка Веларион не была уверена, что великому дракону это так уж понравилось. Однако это не помешало ей подойти к Эймонду и дрожащей рукой погладить зеленую чешую на челюсти зверя. — Kirimvose, Вхагар, — прошептала Шейра, встретившись взглядом с янтарным сиянием ее огромных глаз. — Ты действительно чудо этого мира. (Эймонд наблюдал, как Шейра напряглась под пристальным взглядом Вхагар, и легкий смешок, который вырвался из нее, был ничем иным, как нервозностью, но она не отпрянула. Она продолжала поглаживать чешую Вхагар, воркуя на высоком валирийском, как будто разговаривала с младенцем, и Эймонд почувствовал в глубине своей души толику раздражения. А когда Вхагар обратила свой взгляд на него, он понял, что она почувствовала то же самое. Словно Шейра была мошкой, которая никак не хотела перестать жужжать над ухом). (Он ухмыльнулся, погладив Вхагар по морде, и прошептал зверю слова благодарности). Шейра бесцельно прослеживала пальцем линию чешуи Вхагар. Какая-то ее часть нервничала. Другая же сгорала от стыда. Унижения. Она не хотела встречаться взглядом с Эймондом. Нисколько. Она все еще боялась, что он станет жестоко дразнить ее. Подшучивать над ее желанием, ее наивным вожделением. И все потому, что они поцеловались. При этой мысли ее щеки вспыхнули. Простой поцелуй превратил ее в лепечущее месиво, и это было достаточно ужасно, чтобы вспоминать об этом. — Пойдем. Эймонд протянул руку, и Шейра мгновение рассматривала ее, прежде чем принять, заняв место справа от него. Всегда справа от него. — С твоим плечом все в порядке? — спросила она, пытаясь заговорить буквально о чем угодно, лишь бы не думать о полете. — Все в порядке, — тихо сказал он. Шейра с беспокойством оглядела темное пятно под его туникой. Она не совсем верила ему и боялась, что ее алчность причинила ему боль. Они пробирались по рыхлому песку, и когда добрались до насыпи, Эймонд поднялся первым, прежде чем протянуть свою неповрежденную руку Шейре. Он сжал челюсть, поддерживая ее на песке, покрытом маральей травой – теперь идти по ней было гораздо легче, – и, хотя он кивнул, чтобы девушка следовала за ним, он продолжал прижимать правую руку к ее пояснице, готовый помочь ей, если понадобится. — Здесь гнездится Вхагар, — внезапно сказал он ей, когда они шагали по насыпи, направляясь не вглубь острова, а вдоль береговой линии. Шейра подняла на него глаза, удивленная тем, что он, казалось, был готов рассказать ей что-то сокровенное без ее принуждения. — В детстве, когда мне разрешали седлать ее, она привозила меня сюда. — Это похоже на историю с, — Шейра оглядела довольно внушительный остров, вдали которого возвышался утес, достаточно большой для Вхагар, — с туннелями? — спросила она. — Когда ты пытался сбежать от выходок Эйгона? Он поджал губы. — Полагаю, что так. Это было наиболее эффективным способом побыть одному. — Ты всегда бываешь здесь один? — Однажды я взял с собой Хелейну, — признался он, спрыгивая с холма, на который они взобрались, и снова протянул ей руку. Шейра улыбнулась с тихой благодарностью. Она с удовольствием рассматривала мозоли на его ладони, и – всегда настолько жадная – переплела их пальцы, снова оказавшись рядом с ним. — После свадьбы с Эйгоном у нее случился припадок, — продолжил он, — похожий на те, что случались с тобой. Тогда я увел ее в Драконью Яму, и пока она была на Пламенной Мечте, я призвал Вхагар, и мы отправились… Эймонд повел ее вокруг скального шпиля к массивной арке, соединявшей утес с морем. Губы Шейры приоткрылись в благоговейном волнении, восхищаясь природным сооружением, но это был не тот впечатляющий памятник, на который Эймонд хотел обратить ее внимание, потому что он потянул ее за руку и привлек ее взгляд к лицевой части утеса. — Сюда. Здесь была пещера. Учитывая, как далеко она находилась от береговой линии, ей, должно быть, удалось остаться нетронутой постоянно набегающими волнами, и когда Эймонд повел Шейру внутрь, девушка заметила, что по темным каменным стенам стекает несколько ручейков морской воды. Скала была коричневой, с пронизывающими ее черными и серыми прожилками, напомнившими ей о пещерах на Драконьем Камне, образованных старым вулканом, который теперь именовался Драконьей горой. Она водила пальцами по стенам, прежде чем осторожно спуститься по ненадежным ступеням в глубь пещеры. Эймонд помогал ей спускаться, попутно морщась, когда использовал левую руку. Свет уходящего дня осветил пещеру, и Шейра огляделась. С потолка свисали сталактиты, капая морской водой и отражая солнечный свет своим мутным тоном. Подобные образования поднимались из земли в некоторых местах, соединяясь с несколькими нависающими элементами. Стены были высечены временем и водой, а тьма проникала в скалу и окрашивала ее пятнами каждый раз, когда море достигало пещеры, и приливы поднимались выше, чем сейчас. Шум капель был постоянен, но Шейра сосредоточилась на купальне с ярко-голубой водой, занимавшей примерно половину главного пространства пещеры. Неподалеку лежала стопка одеял, полусгоревшая свеча на вершине черного камня, несколько книг и старый тренировочный меч. — Ты провел здесь много времени? — спросила Шейра, крутясь на месте и восхищаясь пещерой. Эймонд прошел мимо нее, направляясь к стопке книг и перелистывая их. — Больше, чем было бы угодно моей матери. (Когда он в последний раз бывал в этой пещере? После того, как Хелейна вышла замуж? Прошло какое-то время, даже слишком много времени, потому что в тот момент, когда Эймонд вдохнул жар, исходивший от купальни пещеры, смешанный с ароматом соли, тяжело висевшем в воздухе, он почувствовал волну горькой ностальгии. Горечь за все те времена, когда он хотел вернуться, но мать ему не позволяла). (Он наклонился, чтобы поднять одно из сложенных одеял, и провел рукой по слегка влажной ткани. Это было то самое, которое его сестра привезла с собой много лет назад. Он вспомнил, как сидел у стены, когда наступала ночь, и при свете свечи читал об истории Вестероса, об Эйгоне Завоевателе и его сестрах, Рейнис и Висенье. Истории, которые его мать предпочла заменить учениями Веры Семерых, поэтому принцу пришлось променять валирийские истории на Семиконечную звезду, и он стал возвращаться на остров все реже и реже). (Теперь он жалел, что не возвращался, хотя бы ради передышки. Эймонд предполагал, что до возвращения его сестры в Королевскую Гавань мысль об отдыхе никогда и близко не приходила ему в голову, но теперь? Он оглянулся через плечо на Шейру, которая просто наслаждалась красотой пещеры. Теперь он знал, каково это. Дышать. Радоваться мелочам). (Он наслаждался тем, что они просто читали, гуляли по берегу, даже молились по утрам несмотря на то, что не проводили время вместе за этим занятием. Она напомнила ему о том, что ему нравилось больше всего, кроме тренировок и веры. И хотя она была всем, чего, как он знал, ему не следовало желать, – бастардом, грешницей, девушкой с таким слабым сердцем, что не могла осилить то, что ему нравилось, – он обнаружил себя… благодарным. За ее компанию. Ее мягкие руки. Ее сладкие слова. Мази, которые она давала ему. Аромат календулы, черники и сирени. Тихие слова доброты, которые он не был уверен, что когда-либо получал, даже когда знал, что не заслуживал их). (Отпущение грехов). (Грех). (Прощение). (Чувство вины). (Разум Эймонда боролся с его сердцем, когда дело касалось Шейры Веларион, но, когда он взглянул на ее прелестную улыбку и медленно опустил одеяло, он понял, что его разум все еще был измотанным. Все еще уставшим от недосыпания. Все еще уставшим от зеленого зверя, который укоренился в его позвоночнике и поднимал голову всякий раз, когда она улыбалась мужчине, который не был им. Все еще уставший от огня, который пылал в его крови всю ночь из-за проклятого венка из календулы, который она подарила Кворену Мартеллу. И его сердце воспользовалось этой возможностью. Так же, как и на пляже. Так же, как и на спине Вхагар. Так же, как и сейчас). (Он знал, что когда полностью все обдумает, когда его разум больше не будет изнурен придумыванием всевозможных оправданий, он бросится на колени в королевской септе и будет молить о прощении у своих богов. Он будет молить Матерь о милосердии. Он будет молить Отца о справедливости, о понимании Деву. Он заявит, что был околдован самим грехом). (Но сейчас он позволит темным волосам и темным глазам поколебать его веру, пусть даже на один день, хотя принц боялся, что, утонув, он никогда больше не сможет вздохнуть воздух своих Семерых). Сердце Шейры было переполнено чувствами. Море было так близко. Она оседлала дракона. Обе половинки ее синтеза были прямо перед ней, и она все еще чувствовала его вкус на своем языке. В ее волосах витал легкий запах пепла, а в воздухе чувствовался тяжелый запах соленой воды. И, боги, пещера! Ей хотелось раскинуть руки, закружиться и рассмеяться, чтобы никто не услышал. Как легко было забыть о своих заботах, страхах, стыде в окружении такой дивной красоты! Повернувшись лицом к Эймонду, она улыбнулась. — Эймонд, это действительно… Он приблизился к ней так быстро, что ей пришлось отшатнуться, наклоняясь под напором его губ, прижавшихся к ее собственным, и девушка была спасена лишь благодаря его руке, обхватившей ее за спину. Она ухватилась за его тунику, сминая тонкую белую ткань в своих дрожащих руках, когда он запустил ладонь в ее волосы с таким рывком, отчего жар пробежал по всему ее телу до кончиков пальцев ног. Эймонд провел языком по ее губам, и она послушно подчинилась его просьбе – требованию – резко вдохнув, когда он заполнил все ее сознание собой. Пепел, море, старая бумага, зверобой и мед. Она утонула в его запахе, но именно вкус принца заставил ее колени ослабнуть, и с ее губ сорвался стон. На его языке ощущался вкус ежевики, и Шейре казалось, что она все еще чувствует вкус сладкого масла и горячего хлеба. Ей следовало бы подумать, что это не соответствует ее разуму и вкусу, но она изголодалась лишь сильнее. По нему. По самой сути Эймонда Таргариена. Он оторвался от ее губ, однако крепко прижал к себе, наклонив голову и покрывая поцелуями ее шею, покусывая и посасывая ее чувствительную плоть. Она запустила руку в его серебристые волосы, тяжело дыша и пытаясь перевести дух. Пока ее разум пытался смириться с тем фактом, что она находится в пещере на острове в нескольких милях от Королевской Гавани, а Эймонд Таргариен целует ее шею так, словно это единственное, что он умеет делать. («Ее кожа восхитительна», — решил он. Не более, чем ее губы, но достаточно, чтобы ему не хотелось прекращать целовать каждый дюйм ее шеи. Шеи, которую он презирал. Шеи, обнаженной в отсутствии ее рубинового колье. Шеи, переходящей в мягкие холмы ключиц и округлости грудей. Эймонд остановился, чтобы отдышаться, наслаждаясь ощущением руки Шейры в своих волосах, ее ногтей, царапающих кожу головы. Он сглотнул при виде ее грудей, выглядывающих из тонкого бледно-голубого выреза платья). (Он хотел… он хотел увидеть ее. Видеть было неплохо, верно? Смотреть? Восхищаться? Если он восхищался проделанной работой Матери и Девы, то, конечно, это было приемлемо?) Шейра быстро поняла, что не может дышать в корсете, и пока Эймонд впивался в ее шею, она занялась ослаблением шнурков. С использованием одной руки это занятие оказалось трудновыполнимым, но она справилась, и когда он на мгновение остановился, она отпустила его волосы и стянула корсет через голову, позволив ему упасть к ее ногам. Теперь, когда его не было, ей стало немного легче дышать, подумала она. Тяжело сглотнув, Эймонд встретился с ней взглядом, и они долго молча смотрели друг на друга. Часть одежды была снята. Она задавалась вопросом, есть ли теперь какой-нибудь путь назад. Могут ли они все еще остановиться. Она не хотела этого делать. Нисколько. Даже когда рассудок умолял ее прислушаться к голосу разума и вспомнить, что Эймонд не был ее суженым и никогда им не станет. Вспомнить, что она не может совершать ошибок. Вспомнить, что она должна поддерживать имидж не только для себя, но и для матери и братьев. Вспомнить, что она незаконнорожденная, а он – истинный принц, чей глаз ее брат выколол еще в детстве. Ее разум просил, умолял, вопил, чтобы она остановилась сейчас же. Чтобы она попросила Эймонда отвезти ее обратно в Красный замок, пока кто-нибудь не узнал об ее исчезновении. Но ее корсет лежал на твердой земле, и она медленно развязывала узел, надежно закреплявший ее платье. Эймонд наблюдал за ней, тяжело дыша раздувшимися ноздрями, сверкая одним глазом и сжимая челюсть. Один раз. Дважды. Пауза. Шейра резко вдохнула, и теперь ее пальцы были единственным, что удерживало платье на месте. Трижды. Ее сердце не желало подчиняться доводам разума, бушующим в ее голове. Похоже, не сегодня. Осталась лишь ее сорочка. (Сердце Эймонда заколотилось, когда он сделал шаг вперед. Когда он сначала просто взглянул на лицо Шейры. А затем на бледные следы на ее шее. А затем на прозрачную ткань, не оставляющую пространства для воображения. Он медленно поднял руку к ее бедру, следуя по изгибу ее талии вверх, вверх, и вверх, пока не добрался до выпуклости ее груди. Легкие Эймонда на мгновение перехватило, когда он… когда он обхватил ее мягкую плоть, проводя большим пальцем по очертанию ее соска. Она покрылась мурашками от его прикосновения, и Эймонд поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Шейра прикусила губу. Наблюдая, как содрогается все ее тело, когда он снова проводит пальцем по нежной коже. И еще раз. И он очертил круг, наслаждаясь тем, как она застонала, прильнув ближе, и опустила руку на его бриджи, когда ее пальцы зудели в желании потянуть за его шнурки, и…) (Липкие руки на его животе. Хохот зрелых женщин. Тяжелый запах вина в воздухе. Благовония, обжигающие его нос. Обещание показать одноглазому принцу, чего ему не хватает. Снова смех. Еще больше рук. Руки на его одежде. Руки на нем. Руки на…) Глаза Шейры расширились от того, как он застыл, как он тут же напрягся, когда она потянулась к его шнуркам, как он отшатнулся, и она немедленно отдернула руки. Его рука задрожала в воздухе, сжимаясь до побеления костяшек, и Шейре пришлось схватить ее. Она схватила его за руку и вспомнила этот отсутствующий взгляд в его глазу. — Эймонд, — позвала она его, беспокойство наполнило ее сердце и душу. Она вспомнила, когда это произошло с ним в последний раз. В Блошином конце, после того как они миновали пару, совокупляющуюся в переулке. Он поступил в точности так же, и она испугалась, что совершила ошибку. Она испугалась, что причинила ему боль каким-то другим способом. — Эймонд, дыши, тебе нужно дышать, — шептала она. — Вернись ко мне. Вернись. Ты здесь. Со мной. Ты здесь, со мной, в этой пещере, которую ты так… — она прикусила щеку, надеясь подобрать нужное слово на валирийском, — так любишь. Вернись ко мне, Эймонд, пожалуйста. (Он слышал ее голос. Ее валирийский, который источал сладчайший медовый тон. Он слышал ее голос сквозь дымку. Дымку смеха. Благовоний. Эйгона, дразнящего его за то, что он не в состоянии поднять свой придаток. Женщин, тянувшихся к нему, пока ему не удалось вырваться. Он слышал голос Шейры сквозь все это и чувствовал ее руку на своей). (Не липкую. Не грубую. Не жадную. Не морщинистую). (Прохладную. Нежную. Дрожащую. Гладкую). (Эймонд моргнул, и бордель медленно исчез, превращаясь в далекое воспоминание, пока перед ним не осталась только Шейра. Шейра, смотрящая на него с беспокойством, горящим в ее литых глазах. Шейра, тихонько воркующая на валирийском. Шейра, держащая его за руку, когда пытаясь расслабить дрожащий кулак). (Шейра). (Шейра). (Шейра). — Ты в порядке? — тихо спросила она, боясь спугнуть его. — Это случилось потому… Мы не обязаны этого делать, Эймонд, — он медленно разжал кулак, но Шейра держала его руку в своей. Она ободряюще сжала ее. — Если это не то, чего ты хочешь, мы не обязаны… — Я… Их глаза встретились. Один фиолетовый. Два карих. (Эймонд глубоко вздохнул, глядя вниз на руку Шейры. Гладкую. Нежную. Прохладную. Осторожную. Настолько отличающуюся от тех женщин. Отличающуюся от них. Она давала ему выбор. В отличие от них. Она предоставляла ему выбор. В отличие от них). (Он повторял это про себя снова и снова, напоминая себе, что он был не там. Он был здесь, в пещере, с Шейрой). (Милая Шейра, так все называли ее в детстве, и он когда-то считал это ложью. Порочной ложью, скрывающей под собой жалкую грешницу. Сладкую, как слезы Лиса, подумал он во время первого за десять лет совместного ужина. Но когда она терпеливо ждала, пока он заговорит, когда она нежно поглаживала большим пальцем костяшки его пальцев, когда смотрела на него с таким беспокойством, какого не было ни у кого, кроме плачущей Хелейны, он сделал свой выбор). Шейра наблюдала, как он глубоко вздохнул и поднес ее ладонь к своим губам. Он поцеловал один за другим кончики ее покрытых ранками пальцев. — Мне нужно, — прошептал он, — снять одежду самому. Шейра быстро кивнула. — О, конечно! — он отпустил ее руку, и она отступила на шаг. — Ты… ты хочешь, чтобы я отвернулась, или… Эймонд наклонился, чтобы поцеловать ее, и издал смешок ей в губы. Его смех. Ей нравился звук его смеха. — Мне просто нужно сделать это самому, — сказал он. Шейра поняла, и когда он начал снимать свою тунику, она решила, что не позволит ему делать это в одиночестве. Итак, она принялась за дело, снимая чулки и стягивая их с талии, пока они не оказались на лодыжках. Она сбросила с себя туфли, а всевозможные ткани последовали за ними, образовывая кучу вместе с ее платьем и корсетом. Она и раньше бывала обнаженной. Это ничем не отличается, сказала она себе. Вовсе ничем. Она не могла припомнить разговоров о том, что тела ее не волнуют, и нервничать при мысли о том, что Эймонд увидит ее такой же нагой, как в день ее собственного рождения. Нет, она знала, что он будет дразнить ее за это. За ее ложную уверенность. Закрыв глаза, она стянула с себя белье и бросила его поверх чулок, прежде чем спустить с плеч тонкие бретельки сорочки. Легкая ткань скомкалась вокруг ее ног, и девушке пришлось на мгновение опустить на нее взгляд. Ей пришлось опустить взгляд на свою обнаженную грудь, выпуклость живота, полоски, которые тянулись по ее полным бедрам и ляжкам. И она волновалась. Она беспокоилась, что Эймонду не понравится ее тело. Не понравится, что на ней больше плоти, чем у большинства других девиц ее положения. На протяжении многих лет она слышала перешептывания о теле ее матери, как мужчины насмехались над тем, что она больше не была худой и поджарой, как истинная Отрада Королевства. А еще она видела, как Деймон едва не перерезал горло мужчине, услышав подобные пересуды на Драконьем Камне. Она видела, как Деймон благоговейно относился к ее матери, словно каждая ее частичка была достойна только любви и обожания. И все же девушка продолжала волноваться. Она подняла глаза, когда Эймонд стянул с себя бриджи, его сапоги уже были сброшены, и только льняная повязка прикрывала часть груди принца. Она сглотнула при виде него. Его тонких и четких линий, покрывающих шрамами и малозаметными синяками его молочно-белую кожу. Он был твердым и резким там, где она была мягкой и округлой, и она боялась, что он действительно считал, что женщины и мужчины должны быть похожими на него: стройными и подтянутыми. Шейра прикусила щеку, снова ковыряя ногти, пока не поморщилась, с особой силой потянув за оторвавшийся кусочек кожи. Кровь запузырилась, и она обхватила палец губами, не в силах смотреть на кровь, но и не в силах думать о ней, так как ее тошнило из-за волнения. Поэтому она грызла ноготь, что являлось единственным, на чем она могла сосредоточиться. Все, с чем она могла справиться. Все, что она могла вынести. Все, что она могла… — Дыши, Шейра. Она дышала. Она так и делала. Она дышала… Шейра несколько раз моргнула, когда Эймонд вынул ее палец изо рта и нежно поцеловал его, избавляя девушку от жгучей боли, когда глядел на нее сверху вниз. (Эймонд не знал, на что смотреть дальше. Она была… она была именно такой, какой и должна была быть. Точно такой, каким было ее сердце. Мягким. Наполненным. Эймонд хотел прикоснуться к ней. Обнять ее. Боги, он чертовски этого желал, и когда он приблизился к ней, то почувствовал, как у него пересохло во рту при одном только виде ее обнаженного тела. Его сны не могли передать всей палитры чувств. Не могли предоставить ему так много подробностей. Так много деталей того, как, по его мнению, она могла выглядеть под своими черными и красными платьями). (Но видеть ее перед собой? Эймонду хотелось упасть на колени, прижавшись головой к ее животу, словно она была одной из Семерых, и кощунствовать над собственной верой, посвятив себя единственному доброму делу, которое было у него в жизни, не считая его сестры. Единственное, что ему было позволено выбрать. Эта женщина. Женщина, которая была всем, чем не был он. И он схватил ее за бедро, наслаждаясь тем, как ее плоть подалась навстречу его пальцам, как малозаметные шрамы, украшавшие ее кожу, простирались дальше – совсем иначе, чем его собственные шрамы, которые были бледными и зарубцевавшимися). (Он хотел ее). (Всю ее). (Он хотел быть жадным, украв ее таким образом, чтобы никто никогда не смог ее найти, и если они никогда не покинут эту пещеру, то прямо сейчас Эймонд знал, что он мог бы быть доволен этим). Шейра медленно приблизилась к его глазной повязке, все время удерживая зрительный контакт. — Можно? — спросила она. Его челюсть сжалась. Один раз. Дважды. Ее пальцы дрогнули. Разве ей не следовало спросить? Возможно, ей не следовало бы быть настолько смелой, чтобы… Трижды, и он едва заметно кивнул. Шейра собралась с духом и протянула руку за голову Эймонда, чтобы нащупать ремешок, обвязанный вокруг пряди волос, которую он всегда убирал назад. Она ловко расстегнула крепление, стараясь не задеть его шрам. Его серебристые волосы – предмет ее зависти – каскадом ниспадали на плечи и обрамляли продолговатое лицо. Шейра благоговейно держала кожаную повязку, долго и пристально разглядывая его шрам. И сапфир, который он вставил на то место, где когда-то был его глаз. (Эймонд ждал отвращения. Ликования. Чувства вины. Жалости. Он ждал, что она рассмеется и будет упиваться потерей, которую причинил ему ее брат. Он ждал, что она в страхе швырнет ему повязку обратно, умоляя побыстрее одеться и немедленно вернуться в Королевскую Гавань). (Но она не сделала ничего из этого). (Она лишь наблюдала за ним с беспокойством, медленно поднося руку к его изуродованной шрамом щеке и легким прикосновением касаясь раны, потому что она знала. Конечно, она знала, что это больно. Мазь, которую она ему подарила, была достаточным доказательством, и это только напомнило ему об боли). — Почему именно сапфир? — спросила она. Он фыркнул. — Мне показалось, что это лучше, чем оставлять глазницу пустой. Шейра рассмеялась, хотя и нервно, и встретилась с ним взглядом. — Трудно судить об этом, когда ты вечно его скрываешь. — Хмм. Она положила руку на его подбородок, осторожно, чтобы не оказаться слишком близко к щеке, и медленно провела вниз по сильному изгибу его шеи, остановившись на перевязанных бинтах. Она на мгновение прикоснулась к ним, нахмурившись. — Великий мейстер Орвиль наложил повязку? — Да. — Хм, — она прищелкнула языком, — у него не очень хорошо вышло. — А ты можешь лучше? — Эймонд фыркнул. — Да. Да, я могу. (Эта улыбка на ее губах. Гордость в ее голосе. Легкость ее прикосновений, подобно перышку. Семеро чертей, будь он проклят, он лю…) Эймонд прильнул к ее губам и впился в них долгим поцелуем. Тяжелым и сладким, а Шейра вздохнула ему в рот. Она откинула назад прядь его шелковистых волос, собрав их в ладонь, и обхватила ладонью правую сторону его лица, притянув его ближе. Его хватка на ее бедре усилилась, и пара изо всех сил старалась оказаться еще ближе друг к другу – плоть к плоти, жар к жару, пот и соль на их коже. (Ощущения ее живота, прижатого к его твердому члену, было достаточно, чтобы заставить Эймонда застонать. Он чувствовал ее улыбку на своем лице и ощущал вкус ее нервного смеха, когда она отстранилась от него слишком рано. Он подумал, что, может быть, ему следовало бы быть более взволнованным. Более неуверенным. Более… испуганным. Но он обнаружил, что это не так. Все, что он чувствовал – это желание. Вожделение. Увлажняющая головку его члена влага была достаточным тому напоминанием, и он отчаянно желал найти разрядку). (В Шейре). Глядя вниз и ощущая жжение на своих губах, разум Шейры на мгновение победил, напомнив ей об одной вещи, которую, она знала, что он помнил. — Разве… — она дрожащими пальцами провела вниз по его торсу, прослеживая рубцовые шрамы, покрывавшие его молочно-белую плоть. Девушка прикусила губу, глядя на яркий синяк на его боку, и пожалела, что у нее не оказалось с собой мази или чего-нибудь еще… чего угодно, чтобы избавить его от багрового пятна. Чтобы избавить его от его боли. — Разве это не грех, Эймонд? — внезапно прошептала она, озвучивая свой единственный страх. Ибо он мог быть здесь, обнаженный, как в день своего собственного рождения, и мог сказать, что хочет этого, и она могла бы поверить ему, но если бы он пожалел об этом… если бы это противоречило самой сути его существа, тогда как она могла? Как она могла заставлять его сожалеть о содеянном и не возненавидеть себя за это? (Так и есть). Он провел пальцем под ее подбородком, заставляя ее встретиться с ним взглядом, и большим пальцем погладил ее губу. Медленно. Легко, словно перышко. Призрачно, как она делала с его шрамами. У Шейры перехватило дыхание от пустоты, которая отразилась и разлилась в пурпуре его радужки. Одна черная глазница. Один сапфирово-голубой глаз. (Это, несомненно, так. И будь я проклят за это). (Но, глядя в ее широко раскрытые карие глаза, он предположил, что будет гореть из-за нее). Эймонд повел ее к купальне с горячей водой, не сводя с нее пристального взгляда, и Шейра последовала за ним, осторожно ступая по камням, чтобы облегчить себе спуск. Жар окутал ее тело, однако не причинил дискомфорта, и когда от голубой воды поднялся пар, Шейра решила полностью погрузиться под воду. Она оставалась под поверхностью, задерживая дыхание до тех пор, пока легкие не стали угрожать ей предательством, и когда из носа девушки вырвались пузырьки, она вынырнула, вытирая воду с глаз. Она встретила улыбку Эймонда своей собственной. Он сидел, прислонившись спиной к скале и держа руку так, чтобы вода не попадала на его рану. Шейра посмотрела на него голодными глазами. Пар поднимался по каждому его мускулу, вода отражалась в его сапфировом глазу, а кончики его серебристых волос плавали на поверхности, подобно жидкому звездному свету. Шейра, ступая по мелководью, подошла к нему, прислонившись к краю, и встала между его раздвинутых ног. Она посмотрела вниз сквозь воду, наконец-то увидев его длину. Она не была уверена, был ли он длинным или толстым, поскольку у девушки не было верных ориентиров, но, похоже, так оно и было – по крайней мере, в искажении воды. Шейра прикусила губу, опустила руку в воду и медленно потянулась к нему. Когда она обхватила пальцами его длину – достаточно солидную, чтобы ее большой палец едва касался среднего, – она снова подняла глаза. Его губы приоткрылись, и с них сорвался дрожащий вздох. Шейра испытала свою хватку, медленно проводя вверх и вниз, вверх и вниз, наблюдая за его лицом, чтобы оценить его реакцию. — Шейра… — застонал он, когда она дошла до кончика, проводя большим пальцем по уздечке, и он откинул голову назад, пока его грудь тяжело вздымалась. — Седьмое пекло… — Ты в порядке? — спросила она. — Да, — очередной стон, когда она сжала его немного крепче. — Да. Шейра… Семеро, помогите мне. Она хихикнула и подошла ближе, чтобы склониться над ним. Он поднял голову, и девушка лениво поцеловала его, лаская принца так, как ему, похоже, это нравилось. Он обхватил ладонями ее затылок, прижимая к себе, и они оба тяжело дышали в перерывах между поцелуями. — Я не думаю, что твои Семеро богов сейчас здесь, дядя, — поддразнила она, несмотря на свои взвинченные нервы. — Если мы совершаем грех, я боюсь, что они не захотят смотреть. (Дядя. Седьмое пекло, Эймонд был проклят. Он был проклят, потому что это простое слово заставило его член дернуться, и он знал, что, если она продолжит, он свалится в купальню. Но ему нужно было быть внутри нее. Он хотел быть в ее жаре, а не только в тепле воды). Шейра ахнула, когда Эймонд схватил ее за зад, заставляя забраться к нему на колени, раздвинув бедра. Когда он впился в ее губы, его рука скользнула вниз, и он осторожно прикоснулся к ее промежности, прежде чем погрузить в нее один палец. Шейра застонала от нового ощущения, но этого было недостаточно. Этого было недостаточно, чтобы подготовить ее, она знала об этом. — Еще, Эймонд, — умоляла она в его губы. — Пожалуйста. Прошу. Он подчинился, вводя в нее второй палец, и прежде, чем он успел сделать толчок внутрь, она сказала: — Согни их. Как будто ты… (Эймонд зачарованно наблюдал, как Шейра выгнула спину, раскрыв рот в беззвучном крике. Он просто сделал, как она ему сказала, и девушка обмякла от простого движения его пальцев. Он ухмыльнулся, когда она прислонилась лбом к его собственному, темные и светлые волосы смешались воедино, отгораживая их от всего вокруг. Погружая их в собственный мир). (Только они). (Только Шейра и Эймонд). Шейра застонала, когда он добавил еще один палец, прижимая его к этой сладкой точке внутри, и она прижалась бедрами к его ладоням, приближаясь к нарастающему давлению, которое крепко сжималось в ее центре. — Эймонд, — шептала она снова и снова, подобно молитве. — Боги, пожалуйста, пожалуйста. — Я думал, ты сказала, что их здесь нет, — усмехнулся он, запечатлевая поцелуй на ее щеке. На ее губах. На ее носу. На ее лбу. Он целовал ее везде, куда мог дотянуться. (Он целовал ее, потому что это было приятно. Потому что она чувствовалась приятно – горячей и тугой вокруг его пальцев. И того, как она сжималась вокруг него, было достаточно, чтобы заставить его думать, что этот грех был бы прощен. Был бы прощен, потому что она никак не могла бы чувствовать себя так хорошо, если бы это было неправильно. И то, как она прильнула к нему, как восседала на нем… Эймонд больше не хотел, чтобы она когда-либо оказывалась вдали от него. Не тогда, когда ее груди прижимались к его груди, ее ноги обхватывали его собственные, а ее руки запутались в его волосах). (Это было правильно). (Она была правильной). Шейра на мгновение открыла глаза, тяжело дыша, и встретилась с тяжелым взглядом Эймонда. Один фиолетовый, теперь черный. Два карих, теперь черных. Он снова изогнул пальцы, на его губах заиграла самодовольная улыбка, и Шейра распалась на части. Она обмякла на нем, когда тепло разлилось по ее телу, на мгновение сделав ее слабой и лишенной сил, пока черная пелена не исчезла из поля ее зрения. (Ее влагалище пульсировало вокруг его пальцев, вбирая их все глубже, и Эймонд едва не кончил от одной лишь данной мысли. Он сжал челюсть и медленно ласкал ее, наслаждаясь жалобными вздохами, которые она выдыхала ему в шею. Но ему нужно было быть внутри нее. Сейчас). Он отстранился, заставляя Шейру хныкать от того, какой совершенно опустошенной она себя чувствовала, и издал тихое «Шшш», дрожащими руками пытаясь подвести ее к своему члену. Она хмыкнула, отстраняясь от его шеи, несмотря на приятную дрожь, все еще пульсирующую в ее промежности и бедрах, и заставила себя опереться на колени, чтобы помочь Эймонду. Ее грудь тяжело вздымалась, а тело молило вернуть ее в прежнее положение. Шейра опустила руку в воду и обхватила его длину, направляя его к своему центру. Принц обхватил ее мягкое бедро, оставляя пальцами синяки на коже, и, прежде чем она позволила ему войти в себя, она обхватила ладонью его щеку. — Я… — как она сказала это ранее? Как ей следовало? Как ей следовало даже начать выражать словами… Итак, она остановилась на: — Ты уверен? Эймонд кивнул. — Да. Тихо. Нежно. Определенно уверенно. И Шейра знала, что он говорил серьезно. Она говорила серьезно, тоже. Он потянул ее вниз, когда она опустилась на него, и, хотя она думала, что способна принять его, растяжение оказалось слишком сильным. Она зашипела от жгучего ощущения, слезы защипали уголки ее глаз, и она прикусила щеку, чтобы не закричать. — Медленнее, — умоляла она дрожащим голосом. — Пожалуйста, медленнее. (Эймонд думал, что умирает. Да, он был уверен, что умирает, потому что сам акт проникновения в нее был мучительным. Она была такой тугой, в воде и в ней было так жарко, и он думал, что достигнет пика, оставив в ней лишь частичку себя. Она туго смыкалась на нем, и ему приходилось хвататься за камень больной рукой, чтобы не оставить синяки на ее бедре. Боль от натягивающихся швов была лучше этого). (Возможно, подумал он с поразительной ясностью, именно поэтому это являлось грехом. Внебрачная связь. Связь с девушкой, рожденной и живущей во грехе. Это было болезненно, и он позволил ей самой определить, сколько времени ей потребуется, чтобы полностью погрузиться в него, поскольку, если бы решение принимал он, принц бы уже полностью вошел в нее, хотя бы ради возможности ослабить эту удушающую хватку. Нет, возможно, ему бы следовало оттолкнуть ее от себя и проклясть ее имя. Нет, нет, он, конечно же, погрузится в нее так глубоко, как только сможет, потому что, боги, это было так приятно). (Сквозь боль, жар, тесноту… Эймонд знал, что ему было хорошо. И по мере того, как она медленно погружалась в него все глубже и глубже, а ее тихие вскрики переходили в придыхательные стоны, Эймонд думал, что его мечты и испытания, посланные его богами, были ничем по сравнению с подобным. Они даже не шли ни в какое сравнение. Они были оттенками чего-то великого, чего-то лучшего, и Эймонд боялся – вполне искренне, – что одного ощущения присутствия внутри Шейры Веларион было достаточно, чтобы обратить его в грех). Шейра чувствовала себя такой… наполненной. Это казалось почти неправильным. Неправильным, ощущая Эймонда внутри себя, и все же, когда она наконец-то опустилась к основанию его члена, она ахнула и подумала, что жгучая боль того стоила. Ей нужно было замереть на мгновение, всего на мгновение. Чтобы приспособиться. Чтобы все стало на свои места. Потому что, глядя вниз на плотно сжатые черты лица Эймонда, она знала, что это было правильно. — Эймонд, — позвала она, привлекая его внимание. Он посмотрел ей в лицо, поджав губы и нахмурив брови, и Шейра не смогла удержаться и хихикнула. Она не смогла сдержать смех, сорвавшийся с ее губ от того, как хорошо ей было с ним, покоившимся глубоко внутри нее. Она не могла сдержать улыбку, появляющуюся на ее губах, вызывая боль в щеках, которая соперничала с болью в ее промежности. И она не смогла удержаться, чтобы не наклониться и не поцеловать его. Крепко и по-настоящему поцеловать его, потому что она поняла, что ей нравится это делать. Она не хотела больше никогда останавливаться. Девушка убрала несколько прилипших прядей серебристых волос с его красивого лица и прижалась своим лбом к его собственному. — Я хочу тебя, — призналась она. — Только тебя. (Эймонд тяжело сглотнул и медленно выпрямился, его сердце бешено колотилось, а кровь бурлила от этих слов. Он не мог точно сказать, заткнул ли кто-то тканью ему уши, но ощущение было определенно таким. Ему казалось, что Шейра заткнула ему оба уха своим платком, и эти слова могли лишь кружиться в его голове, неспособные проникнуть куда-либо, кроме его сердца. И в тот момент, когда это произошло, ему стало больно. Эти пять слов пронзили его бешено колотящееся сердце, заставив его на мгновение оцепенеть, когда Шейра улыбнулась ему сверху вниз. Когда его прекрасная Шейра улыбнулась ему и только ему). (Я хочу тебя. Только тебя). (Его). (Она хотела его). (И он хотел ее. Только ее). Шейра хмыкнула, когда Эймонд приподнялся и поцеловал ее. Она обвила руками его шею, притягивая его так близко, насколько это было возможно, и прижалась бедрами к его бедрам. Ударяясь зубами и танцуя языками, они были беспорядочны в своем поцелуе. Шейра медленно теряла контроль над своим ртом, найдя в себе силы лишь раскрыть его широко, прикасаясь к губам Эймонда, когда он начал приподнимать бедра, а она опускаться вниз. Он толкнулся в нее, используя свою руку на ее бедре, чтобы также перекатывать ее на своем члене, и Шейра стонала каждый раз, когда комок нервов касался его твердого живота. — Моя сладкая Шейра, — стонал он ей в рот, наклоняясь, чтобы поцеловать ее подбородок и шею. — Черт, — простонала она, откидывая для него голову. Он прикусил ее кожу, поглаживая ее языком, и Шейра почувствовала, как внутри нее снова затягивается спираль. — Эймонд, Эймонд, kirimvose… (Он сбился с ритма при звуках валирийской мольбы и, несмотря на неудобный угол, потянулся вниз, выводя круги на том чувствительном месте, который она показывала ему ранее. Она подавила вскрик, и он схватил ее за затылок, наслаждаясь ощущением ее волос между своими пальцами. В мокром виде они казались такими же черными, как беззвездное небо). (Он притянул ее к себе и прошипел ей в губы: — Ты моя, племянница. Моя и только моя, — он хотел, чтобы она знала. Он хотел, чтобы она знала, что он не шутил, когда говорил, что не может украсть то, что уже принадлежит ему. Шейра Веларион принадлежала ему. Разумом. Нутром. Сердцем. А теперь и телом). (Он трахал ее еще резче, сильно прижимаясь к ее сердцевине, и откинул ее голову назад, чтобы встретиться взглядом с ее зажмуренными глазами. Одна из ее рук потянулась к его горлу, крепко обхватив его, и когда он потянул ее за волосы, принцесса сжала его горло, и Эймонд застонал от драконьего пламени, расплавившего все его кости при этом движении. Именно то, о чем он мечтал, и, словно зная это, она исполнила его желание). (Да, она принадлежала ему). (Но в первую очередь он принадлежал ей). — Я твоя, — согласилась она, гонясь за той прекрасной разрядкой, которая грозила поглотить ее. Ее пальцы сжались на его горле, и она думала лишь о том дне, когда его ладонь легла на ее шею. О том дне, когда он приблизился и изверг на нее яд. И хотя тогда он не душил ее, сейчас она бы это сделала. И когда он застонал, закатив глаз, она победно улыбнулась. — Я твоя, — повторила она, — а ты мой, и только мой, Эймонд Таргариен, — она наклонилась к его уху и на мгновение замерла, когда его член коснулся той чувствительной точки внутри, которая вызывала дрожь в ее бедрах. Он взглянул на нее краем глаза, приоткрыв рот и тяжело дыша, и Шейра решила, что он был ее видением. — Это ты, — сказала она, — это всегда… Скажи это, Шейра. Просто скажи это. Она бы не смогла причинить никакого вреда. Уже нет. Не тогда, когда она собиралась кончить на его члене. Не тогда, когда он собирался излиться в нее, как муж в свою жену. Нет, нет, они согласились, что принадлежали лишь друг другу, и даже если жар, удовольствие и изнеможение, охватившие их обоих, послужили тому причиной, Шейре было все равно. Жадная, ненасытная девица. Да. Она была жадной и брала то, что хотела. — Это… это всегда будешь ты, дядя.

———————

Эймонд

———————

Сердце Эймонда остановилось, полностью предав его ради девушки, сидящей на нем верхом, и когда она опустилась на него в последний раз, эта плотина внутри принца прорвалась, и он излился в нее, в то время как она достигла своего собственного пика, хныча ему на ухо, когда ее промежность вбирала его все глубже и глубже в себя. Наслаждение излучалось по всему его телу, делая его бессильным, если не считать руки, которая теперь обвивала ее талию, чтобы прижать ее к себе. Он уставился в потолок пещеры, нежась в горячей воде и не желая выходить из Шейры. Она может понести ребенка, предупреждал его разум. Бастарда. Ты бы осмелился совершить столь вопиющий грех? Но Эймонд почти не слушал. Он просто откинул голову на край купальни, закрыл глаз и сделал глубокий вдох. Он только что совершил грех. Он возлежал с ней. И когда ни одна божественная сила не явилась, чтобы покарать его, он задался вопросом, явится ли правосудие вовсе. Он просто сидел, а Шейра покоилась на нем, обвив руками его шею и ровно дыша ему в правое ухо. Всегда с правой стороны. Да, он совершил грех. Он совершил великий грех. Но… ему было хорошо. Он чувствовал себя наполненным. Удовлетворенным. Даже довольным. Он сделал выбор – собственный выбор – и там, где он ожидал чувства вины и сожаления, он не нашел ни того, ни другого. Конечно, если бы это было так неправильно, как он предполагал, он бы чувствовал и то, и другое? Он не осмелился бы чувствовал себя таким… счастливым? Он понял, что был счастлив. Эймонд протянул руку и смахнул мокрые волосы с лица Шейры, наклонив голову так, чтобы смотреть прямо на нее. Похоже, она дремала. — Нам нужно вернуться в замок, — прошептал он, не желая будить ее, но прекрасно понимая, что, если их поймают, это создаст проблемы для них обоих. На данный момент. На данный момент. Не навсегда. Только сейчас. — Нам обязательно уходить? — проворчала она, глаза девушки были все еще плотно закрыты. — Да, — усмехнулся он. Смеялся ли он когда-нибудь так легко? Когда-либо прежде? Если не считать тех моментов, когда он седлал Вхагар, он не был в этом уверен. Именно Шейра пробудила в нем подобные чувства. Она приоткрыла один глаз, надув губы. — А что случилось с твоим планом увезти меня в Пентос, дядя? Он поцеловал ее. — Возможно, в другой раз. — Тогда позволь нам остаться еще ненадолго, — фыркнула она. Она потянулась к его голове и начала рассеянно почесывать ее, снова закрыв глаза. Эймонд протяжно выдохнул от ее прикосновения, закрывая глаз и опускаясь навстречу ей. — Еще ненадолго, пожалуйста. Эймонд знал, что он бессилен перед ее просьбами. И так будет всегда, подумал он. — Хорошо, Шейра. Еще ненадолго. Он не признался, что хотел бы, чтобы они никогда не покидали пещеру. Он хотел, чтобы они искупались, оделись, улетели на Вхагар в Пентос и никогда не возвращались в Вестерос. Он желал. Он желал. Он желал.

***

— Что ты скажешь тем, кто спросит? — задала вопрос Шейра, когда он сел напротив нее в ее покоях. Эймонд сидел совершенно неподвижно, пока она прикладывала компресс к его зашитой ране и пыталась надежно ее перевязать. Он наблюдал за ее ловкими руками, пораженный тем, что она лишь слегка побледнела при виде красной, покрытой кровью раны. — Что я хотел снова полетать на Вхагар, — сказал он. — Несмотря на то, что Великий мейстер дал четкие указания этого не делать? — она ухмыльнулась, бросив на него озорной взгляд. — Он не является богом моей веры, — сказал Эймонд, слабо пожав плечами, за что получил шлепок по здоровой руке. — Почему я должен его слушать? — Потому что, хотя он, возможно, и проделал ужасную работу по перевязке твоей раны, он знает, что может вызвать раздражение или внезапное кровотечение, — Шейра сменила руку, придерживающую компресс, и начала заканчивать перевязку, прижимая наполненный мешочек к его ране. Он зашипел, когда она слегка дернулась. — Ты должен быть внимательным, хорошо? — Да, мейстер Шейра. — Прекрати. — Думаю, что не стану, мейстер, — он оглядел ее покои. — Где твои цепи? Неужели в Цитадели забыла… Шейра туже затянула льняную повязку вокруг его раны и ухмыльнулась, когда острая боль эффективно заставила его замолчать. Он взглянул на нее и ущипнул за бедро. — Тебе нужно будет снять повязку перед сном, хорошо? — сообщила она ему, опуская руку в коробочку, чтобы достать булавку. — И перевязать ее самому? — Если сможешь. — А если не смогу? Шейра закрепила булавку, один раз потянув за лен, чтобы убедиться, что он надежно закреплен, и вздохнула. — Если не можешь, тебе следует… — Мне следует что, мой маленький мейстер? — Не называй меня так! Я не мейстер! — Хм, — промычал он. — Считай, что меня одурачили. Шейра вздрогнула и резко встала, но, прежде чем она успела отпрянуть от него, Эймонд схватил ее за запястье. Она не смотрела на него, и он решил, что так не годится. Не после того, как он смотрел ей прямо в глаза, когда она кончила на его пальцы. Поэтому, почувствовав смелость, Эймонд притянул ее к себе и зажал между своих ног. — Эймонд, кто-нибудь… — Пусть, — пробормотал он, положив голову ей на живот и обхватив здоровой рукой ее бедра. — Никто не должен вернуться еще в течение часа. А если кто-то и найдет нас, то лишь по воле Семерых. — Но… — Шшш, — он прижался к ней, позволяя своему глазу закрыться. — Я устал, племянница. Позволь мне немного отдохнуть. — Это не ты был занят накладыванием компресса. — Мне пришлось наблюдать. Это не менее утомительно. — Вовсе нет. — Конечно, это так. — В каком смысле? — Это было ужасно скучно. Она слабо шлепнула его по спине, и Эймонд улыбнулся, когда она вздохнула, медленно позволяя своим рукам опуститься ему на плечи, играя пальцами в его волосах. Она была такой теплой. Такой мягкой. Такой… правильной. — Эймонд? — Хмм? — Ты не… — ее живот напрягся под его здоровой щекой. — Ты не жалеешь… о том, что мы сделали? — А ты? — Нет. — Тогда и я тоже. Вздохнув, Эймонд отстранился и встал, подняв свою тунику. Шейра помогла ему надеть ее обратно, помня о его ноющем плече, свежем белье и компрессе. Она не туго завязала шнурки, положив руки ему на грудь и пристально глядя на них. — В чем дело? — спросил он, приподнимая ее подбородок. — То, что мы сделали… это грех? Да. Эймонд наклонился и поцеловал ее сладкие губы, наслаждаясь их вкусом. Если бы он мог, то никогда бы не разлучался с ней, но он понимал. Он понимал, что пока у них есть время до возвращения всех в замок, лучше не рисковать. Пока не стоит. Пока он не узнает наверняка, как сделать так, чтобы это устроило их обоих. Он погладил ее по скуле, губы принца изогнулись в легкой улыбке. — Если грех ощущается именно так, дорогая племянница, — прошептал он, — тогда я с радостью обреку себя на черную яму ради тебя. — Ты же не имеешь это в виду, — возразила она. И, возможно, она была права. Возможно, какая-то часть его самого пожалеет о своем решении. О его слабости. Но сейчас он вовсе не сожалел. Сейчас ему хотелось лишь вновь поцеловать свою племянницу. Он хотел оберегать ее, как зеленый дракон, которым он и являлся, и никогда больше не подпускать к ней ни единой живой души. — Ты моя, — сказал он, глядя в ее прекрасные карие глаза. Он решил, что всегда будет придерживаться данных слов. И никто не сможет этого изменить. Она погладила его по щеке. — И… и ты мой. Да. Да, Эймонд полностью принадлежал ей. Он ушел, и в ту ночь в его сердце действительно поселилось сожаление. Целый час он молился, стоя на коленях у подножия статуи Матери. И когда его собственная мать пришла за ним, интересуясь, зачем он забрался на своего дракона после того, как ему было велено этого не делать, он заявил, что ему нужно было убедиться в своей крепкой связи с Вхагар. Он утверждал, что ему нужно было ощутить прохладу ветра на лице после того, как он провел всю ночь в душных покоях Орвиля. Он утверждал, что был в безопасности. И когда он пообещал загладить свою вину, посетив остальные свадебные торжества, она, казалось, успокоилась. Они вместе закончили молитву, и, прежде чем уйти, Эймонд подошел к септону Юстасу, в темных глазах которого, казалось, вспыхнул знающий блеск. — Септон. — Мой принц. Эймонд смотрел вперед, пока его мать разговаривала с сиром Кристоном, оба ждали, когда он присоединится к ним. Он прикусил щеку. Он сожалел лишь о том, что имел Шейру Веларион так, как мужчина имеет свою жену, и все же она не была связана с ним. — Если набожный мужчина возьмет в жены грешную женщину, — осторожно спросил он, — получит ли она отпущение грехов? Юстас хмыкнул и похлопал Эймонда по здоровому плечу. — Если набожный мужчина совершит покаяние за обоих до свадьбы, то, я думаю, да. — И нужно ли произносить обеты только перед Семерыми? — Перед септоном и свидетелем, верно. Эймонд медленно кивнул и склонил голову в знак благодарности. Он собрался уходить, но Юстас окликнул его. — Мой принц, — осторожно сказал он, — я слишком занят, чтобы выступить в качестве голоса Семерых на подобной церемонии, — он имел в виду свою лояльность матери принца. — Но… я знаю многих септонов, не обремененных данными трудностями, которые с радостью стали бы тем голосом, в котором Вы нуждаетесь. Если это доставит Вам удовольствие. Губы Эймонда дрогнули. — Благодарю, септон. Я очень ценю Вашу помощь. — Я рад видеть Вас таким… довольным, мой принц, — Юстас склонил голову. — Что бы – или кто бы – это ни был, принося Вам такой покой, это именно то, к чему следует стремиться. Держать близко к сердцу, как сказали бы некоторые. Верно. Это было сожаление, которое ему следовало исправить. Он мог бы увезти ее в Пентос, пойдя на крайний шаг, но дальнейшие сожаления продолжали бы мучать его, и он никогда бы не обрел покоя в жизни. Однако таким образом… Этот путь спасет их души, и ни человек, ни боги не смогут этого изменить. Эймонд позаботится об этом. Он получит то, что принадлежит ему по праву, даже если это будет означать пламя и кровь.