Медовый кагэма

Тяжёлые капли неустанно стучали по черепице крыши, погода стремительно ухудшилась, норовя превратиться в настоящий ураган, но Зеницу ощущал странное спокойствие и уют. Может, дело было в потрескивающем очаге, или в тёплой порции трапезы в руках, а может, в сидящем рядом шиноби. Впрочем, скорее всего, во всём и сразу. Узуй-сама не так давно вернулся в комнату, захватив по дороге приготовленные для них яства, и теперь они уже какое-то время тихо проводили время у ирори и ели свою трапезу. Впрочем, аппетита у Агацумы совсем не было, и он предпочитал большую часть времени разглядывать мужчину напротив. Теперь ткань повязки не скрывала платиновых распущенных волос, и Зеницу с восхищением недоумевал, как мог этот потрясающе красивый человек стать ещё привлекательней? Разве нет какого-то предела? Скорее всего, ещё до рождения при выдачи достоинств, он решил ярко наплевать на все лимиты, и загрёб себе всё что только можно, разве что кроме скромности и чувства меры. Это было бы вполне в духе Узуя-самы. Агацума улыбнулся от своих глупых мыслей. — И вот ты снова задумчиво сверлишь меня взглядом, сменяя разные эмоции, и что мне с этим делать? — притворно вздохнул шиноби. — Терпеть. Ничего не могу с собой поделать, — улыбаясь, честно признался Агацума, — Все эти годы я часто думал о том, каким вырос Узуй-сама, как сильно изменился… И теперь, когда вы здесь, я наконец могу удовлетворить своё любопытство. — Но ты совсем ничего не спрашиваешь. Что же ты узнал, лишь наблюдая? — надменно поднял бровь он. — То, что вы остались собой. Для меня это было самым важным. — улыбался Зеницу, глядя на немного удивлённого мужчину, — Вам пришлось пройти через многое… Но вы всё тот же Узуй-сама, которого я знал, разве что только намного больше, сильней и красивей. Вы определённо стали самым выдающимся шиноби в клане, и самым завидным женихом среди всех куноичи. Хотя, о чём это я, вас уже должны были женить… — от этих слов сердце болезненно сжалось, и пока шиноби не заметил его заминки, Агацума поскорей поспешил сменить тему, спрашивая первое, что пришло в голову,— А вы? Вы когда-нибудь думали обо мне? Сказал, и сразу же зарделся. Ну что за глупый вопрос? — Я думал, ты сбежал. — холодно ответил шиноби, переведя мрачный взгляд на очаг. Повисло молчание, и Зеницу ощутил, как весь комфорт и уют сразу же покинул его. Всего несколько слов, и стало так холодно… Агацума опустил голову, переводя внимание на почти нетронутую еду в тарелке. Все эти годы для этого человека он был всего-лишь предателем, когда для Зеницу тот был смыслом всего. Вот ирония. — Почему ты не ешь? Эта еда для тебя не привычна? — послышался снова отстранённый голос Узуя-самы. — Это не так. Просто нет аппетита. Ответ прозвучал так же не заинтересованно. Упадочный настой снова посетил голову уже бывшего кагэма. — Постарайся поесть. Тебе потребуется много сил, путь предстоит не близкий. — Куда? — неожиданно для себя хмуро спросил Агацума. — Для начала, куда-нибудь подальше. Беспечный тон совсем не успокоил, наоборот, в груди поднялась очередная волна безысходности. Узуй-сама выглядел уверенно, и казалось, абсолютно ни о чём не переживал, но Зеницу не мог проникнуться теми же чувствами. — Вы же понимаете, что это не выход. — Зеницу… — Клан всё равно будет преследовать нас, до тех пор пока… — Зеницу, хватит! — повысил голос раздражённый шиноби, и Агацума вздрогнул всем телом. — Я пойду спать. Доброй ночи Узуй-сама. — холодно сообщил он, ставя тарелку на столик рядом, и не поднимая взгляда направился за ширму. Шиноби упоминал, что уже приготовил место для сна, но то, что футон оказался хоть и большой, но всего лишь один, стало для Агацумы неожиданностью. Если подумать, их же приняли за парочку сбежавших любовников… Ничего удивительного. Возмущаться сейчас не было ни сил, ни желания, и забрав одеяло, он отошел с ним как можно дальше. Устроившись прямо на татами, Зеницу зарылся в одеяло с головой. Он устал. Слишком много эмоций за вечер. Да и ещё эта иррациональная обида… Почему его слова не воспринимают всерьёз? — Ну и что ты вытворяешь? — послышался усталый вздох неподалеку. — Пытаюсь поспать. — угрюмо буркнул Зеницу, не показывая и носа из своего укрытия. — А футон чем тебе не понравился? — Сами спите на своём футоне! Раздраженный Агацума просто хотел тишины. Что бы о нём все забыли. Ну неужели это так много? Внутри уже что-то трещало от перенапряжения. Ответа не последовало, и Зеницу ожидал, что шиноби надоело, и теперь он точно оставит его в покое, но увы, вместо этого через мгновение Агацуму сгребают вместе с одеялом и куда-то несут. От возмущения и своей беспомощности его заполнил такой мощный приступ злого отчаяния, что слёзы снова выступили на глаза. — Отпустите меня сейчас же!!! — воскликнул он вырываясь, но разве он мог хоть на что-то надеяться? — Ну уж нет. Ты спишь на футоне. — безапелляционно отрезал шиноби. — Да сколько можно?! — взорвался Зеницу, и стоило только мужчине вместе с ним опуститься на простыни, как он вырвался из одеяла и с яростью повернулся к своему обидчику, — Сколько ещё вы собираетесь относиться ко мне как к какой-то вещи?! Хватаете, таскаете, решаете за меня! Да для вас вообще моё мнение пустой звук! Отчаянная обида кипящая внутри вырывалась наружу, но Узуй-сама с раздраженной усталостью зажмурился, потерев переносицу. Будто Агацума был просто головной болью. — Знаешь ли, блестяще выбирая между твоим мнением и твоей жизнью, я предпочту второе! — Мне решать, что мне делать со своей жизнью! И вас она не должна волновать! Не тогда, когда вы не воспринимаете меня всерьёз! Да для вас же я просто сбежавший предатель… Узуй-сама так резко притягивает его к себе за предплечье, что Зеницу моментально замолкает, шокированный той невозможной близостью, что была между ними сейчас. Его притягивают за затылок, крепко зарываясь в золотые пряди, но Агацума может думать лишь о глазах напротив, что горели таким тёмным пламенем, что Зеницу казалось, что сейчас он сам превратится в пепел. — Когда я говорил такие слова?! — рычащий глубокий голос делал акцент на каждом слове, заставляя все внутренности Агацумы сделать кульбит, но замерев как завороженный, он не мог вымолвить не слова. Хватка на затылке усилилась, когда шиноби продолжил, — Когда я называл тебя предателем?! — Но вы злитесь на меня… — удалось выдать из себя дрожащему всем телом юноше. — Чёрт возьми. Я не злюсь, я просто в ярости!!! — несдержанно, даже отчаянно, и ещё ближе, — Но этот гнев никогда, ни один грёбаный миг не был направлен на тебя! Я готов своими руками оторвать голову отцу за его манипуляции! За всё то, что тебе пришлось перенести только потому, что этот ублюдок хотел сделать из меня такую же бессердечную тварь, как он сам! И то, что я принял его слова за правду, и столько лет думал, что ты сам захотел меня оставить — осознание этого доводит меня до такой ярости, что мне кажется, я блестяще схожу с ума!!! Распалённый шиноби усиленно зажмурился, подавляя в себе разрушающее пламя, и прижался лбом к лбу притихшего юноши. — Где тот Зеницу, что до одури боялся смерти? Почему сейчас ты с той же одержимостью уныло желаешь расстаться с жизнью? — голос стал тише, но не менее эмоциональным, и крепкие руки всё так же сжимали Агацуму, заставляя ощутить себя невероятно крошечным в его объятьях, — Ты говоришь, что знал, что твой конец будет таким, и что ты готов к этому… Но я не готов. Слышишь? Я не могу тебя снова потерять. У Зеницу сердце заходится так быстро, так сильно ноет в груди, что кажется, что он сейчас не выдержит и рассыплется на миллионы мелких осколков. С каждым новым искренним словом дышать становится трудней, и с колоссальным опозданием он осознаёт, что оказался на скрещенных ногах мужчины, почти вплотную прижатый к нему. Ладони покоятся на крепкой груди, в которой отчётливо гулко и быстро бьётся мощное сердце. — Клан не сможет навредить ни мне, ни тебе. Я смогу защитить тебя. Ты можешь просто мне поверить? — Вы не можете просить о таком… — дрожащим шепотом произнёс Агацума, опуская влажные глаза. Он хотел бы в это верить, правда. Но в нём не было сил на это. Годы в квартале развлечений оставили лишь опустошенную обречённость. — Ты прав. — послышался вздох сверху, но снова подняв глаза, Агацума встретился с уверенным сверкающим взглядом, ничуть не потерявшего решимость мужчины. Он снова улыбался своей обезоруживающей плутоватой улыбкой, и смотрел на Зеницу так, что тот забывал как дышать, — Тогда с этого момента я приложу все блестящие усилия, чтобы заслужить твоё безоговорочное доверие. — его голос стал ещё ниже, приобретая хриплые нотки, и… Зеницу просто не выдерживает. — Если вы сейчас же не прекратите, моё сердце вырвется из груди. — на грани звука прошелестели трепетные слова. Крепкое тело под ладонями становится ещё жестче, и наконец Зеницу понимает, что пламя, горящее в глазах цвета фуксии, уже давно полыхает совершенно не гневом. И это пламя передалось Агацуме, теперь плавило его изнутри, разгораясь с каждым мгновением всё больше и больше. — А может я хочу получить твоё сердце? — совсем тихо, в самые губы. Это сумасшествие. Зеницу должен остановиться. Он должен… Должен что? Мысли как в тумане. Дрожащие губы открываются сами, и слова слетают с них вместе с последними остатками разума: — Так заберите его… И нет больше ни мыслей, ни страхов, ни переживаний. Лишь обжигающе горячий поцелуй, что с первых мгновений был переполнен безудержным импульсом желания, потребности быть ближе, раствориться в друг друге. Тело Зеницу плавилось, трепетало в сильных руках, что теперь не сдержанно изучали его, проходились по чувствительным рёбрам и талии, и крепко сжав пальцами бока, притягивали ещё ближе. До невозможности ближе к раскалённому прессу шиноби. Узуй-сама. Его Узуй-сама. Так несдержанно, с долей отчаяния и безумного вожделения терзал губы Зеницу, почти болезненно сжимая его затылок, углубляя поцелуй всё больше и больше, и юноша, задыхался и изгибал спину от яростного напора, цепляясь руками за крепкие плечи. Так много. Так близко. Но недостаточно. И последние ограничения слетают вместе с одеждой. Зеницу хнычет в голос от импульса электрического тока, когда кожа прижимается к коже. Его снова притягивают вплотную, и на этот раз ощущения такие яркие, что тело пробирает дрожь. Все эти перекатывающиеся мышцы под пылающей плотью… Эти властные покрытые венами руки, что на его теле казались невероятно гигантскими, способными полностью закрыть его от всего мира. Они дарили как ощущение безопасности, так нескончаемое удовольствие, требовательно сжимая ягодицы Зеницу до тёмных отметин. От соприкосновения с твёрдым естеством мужчины у него перехватило дыхание. Боги. Он не мог поверить. Узуй-сама действительно был невероятно большим во всех смыслах. От осознания, как глубоко ЭТО может оказаться в нём, Зеницу предвкушающе всхлипнул, намерено потираясь о каменную плоть. — Что ты со мной делаешь. — срывающимся хрипом прошелся будоражащий голос по чувствительному ушку Агацумы. — Узуй-сама… Пожалуйста… — всхлипнул Зеницу, ощущая горячие влажные прикосновения губ то на мочке уха, то на поразительно уязвимой шее над бинтом. — Пожалуйста что? — снова эта плутовская улыбка, что Зеницу ощущал даже кожей. Как у этого человека находятся ресурсы играть с ним, когда мозг Агацумы — сплошное несуразное желе? Тем временем грубые мозолистые пальцы оказываются в непосредственной близости к нужному месту, но лишь дразняще поглаживают вокруг, распаляя и без того ослеплённого возбуждением юношу. — Так чего ты желаешь? — на этот раз серия поцелуев прошла от виска по сжатой челюсти, обратно к раскрасневшимся губам. Если Узуй-сама ожидает от него скромных ужимок, то увы, Зеницу придётся его разочаровать. Зеницу сам запускает дрожащие пальцы в его удивительно шелковистые волосы, и подтолкнув ближе, установив пристальный зрительный контакт, в самые губы искусительно шепчет: — Пожалуйста, возьмите меня… Желаю быть вашим. Желаю вас в себе, глубоко-глубоко, вот здесь, — сбивчиво шептал Агацума, поглаживая свой трепещущий от предвкушения живот, и переходя к уху мужчины, с придыханием продолжил, — Этого вам достаточно? В следующее мгновение он вздрагивает всем телом, и проскулив, падает на грудь шиноби, ощущая как сразу два жёстких пальца оказываются внутри. Действие проходит безболезненно и свободно, в конце концов, Зеницу готовился сегодня к клиенту. Но то, с каким энтузиазмом его растягивал шиноби… Его растягивал Узуй-сама… От одного этого осознания его нетронутый член истекал. На ухо снова шептали что-то о том, какой он невероятный, какой восхитительно горячий внутри, но Зеницу мог сосредоточиться лишь на ощущении уже трёх пальцев, что ни столько растягивали, сколько откровенно имели его, каждый раз проходясь подушечками по чувствительному бугорку. — Узуй-сама! Хватит… Я сейчас… — но вопреки своим мольбам, выгибался навстречу наслаждению, цепляясь за крепкую шею. — Не сдерживайся. Ты ещё не раз сегодня получишь то, что пожелал. — обещает шиноби, не отрывая завороженный взгляд от мокрого от слёз лица, что вот вот достигнет пика. И Агацума слушается. Не может ослушаться этого мужчину. И покорно плывёт по течению, принимая нарастающее удовольствие, перерастающее всё затмевающий импульс экстаза, от которого тело содрогается в сладостной дрожи, и слёзы с удвоенной силой хлещут из глаз. — Вот так, блестящий молодец. Такой яркий, чувствительный… — слышит он сквозь белую пелену оргазма, и волна тепла разливается по ещё не пришедшему в себя телу. Узуй-сама хвалит его. Узуй-сама делает ему приятно. Так много Узуя-самы. Зеницу тоже хочет, чтобы ему было хорошо. С этими мыслями он трётся носом о шею едва сдерживающего себя мужчины, и вновь плаксиво просит: — Узуй-сама! Вы обещали… И тут же оказывается опрокинут на спину, с возвышающимся над ним огромным перевозбуждённым шиноби. Бёдра Агацумы поднимают так легко, будто он сделан из бумаги. Узуй-сама может вытворять с ним что угодно без каких либо усилий, и только от этих будоражащих мыслей Зеницу ощущал новый импульс пламени, что растекался по венам, и концентрировался внизу живота. Почувствовав давление на чувствительные разработанные мышцы, юноша не успевает задаться хнычущим стоном, как ощущает стремительное проникновение горячей плоти. Боги! Так много! Зеницу кажется, что его заполняют до краёв, но шиноби всё продолжает погружаться. В какой-то момент Агацума даже скулит от невероятного натяжения, что почти болезненно распирает изнутри, образуя восхитительный бугор на нежном животе. — Так ты хотел? — раздаётся глубокий голос сверху, но подняв глаза, Зеницу оглушённо не может вымолвить и слова. Мужчина над ним — живое олицетворение желания. Глаза, что ярче любого самого разрушительного пламени, искажённое сдерживаемой дикой страстью лицо, и напряженные мышцы, готовые в любой момент сорваться, и брать, брать без остатка. И Зеницу желает этого. Желает полностью отдаться его Узую-саме. Не дожидаясь ответа шиноби начинает движение, и Агацума забывает, что такое воздух. Зачем он вообще нужен, когда по нервам проходятся искры, когда каждый мощный толчок выбивает все мысли, оставляя лишь невероятное, запредельное наслаждение. Это какое-то безумие, самое настоящее сумасшествие! Так хорошо не бывает! Не должно быть, потому что человеческое тело не в силах вытерпеть такие яркие чувства. Тело Зеницу уж точно не сможет! Но ритмичное сокрушительное проникновение в его нутро продолжается, сильные руки крепко впиваются в его бёдра, направляя, удерживая, и он плавится, сгорает, под поглощающим взглядом. О боги, эти глаза… Зеницу никогда в жизни не ощущал себя столь желанным, столь драгоценной добычей, в которую жаждут впиться и никогда больше не отпускать. И Агацума в восторге от этой перспективы. Тяжелое дыхание и срывающиеся стоны сливались с пошлыми звуками соприкосновения тел, превращаясь в изумительную симфонию, наполненную не только звериной похотью, но и чем-то сокровенным, таким глубоким и искренним, что сердце Зеницу разрывалось на части от переполняющей его всепоглощающей любви. В миг этого осознания слёзы с новой силой хлынули из глаз, и он потянулся к шиноби, нуждаясь в ещё большей близости. Пока не настанет рассвет, пока не придёт новый день, Агацума желает познать все грани этого переполняющего чувства. И Узуй-сама, потакая его капризу, примкнув ближе в объятия юноши. — Какой ты всё таки плакса, — наполненный нежностью шепот рядом с трепещущей шеей, переходящий на требовательные поцелуи. Зеницу задыхаясь, зарывается пальцами в белоснежные пряди, притягивая ещё, желая чтобы этот мужчина оставил как можно больше отметок на его чувствительной коже. Принадлежать ему полностью и без остатка. — Узуй-сама… Я… Я… — плачуще стонет Агацума, не в силах сдержать в себе всю эту невероятную любовь. — По имени, — рычит набирающий темп мужчина, — Зови меня по имени. — Н-но… — Никаких унылых но! Зеницу сглатывает, одна только мысль о подобной фамильярности кидает в дрожь, но опьянённый страстью, он не может перечить. Голос едва ли слушается, но потребность исполнить желание возлюбленного сильнее всего, что в нём ещё осталось. — Тенген-сама… — шепчет он на грани звука, нежно обвивая крепкую пылающую шею. Шиноби озверевает ещё сильней, яростней вбиваясь в податливое трепещущее тело, и Зеницу вскрикивает. Слишком. Слишком хорошо! Долго не выдержав, юноша изгибается до предела, и оглушающая вспышка заполняет его без остатка. Эйфория проносится искрами по нервам, словно трещащие фейерверки, ослепляя своей яркостью. Сжимаясь от накатившего невероятного удовольствия, он чувствует, что мужчина над ним напрягается, содрогаясь. И внутри становится так тесно. Так восхитительно горячо. Так правильно. — Ярче тебя в моей жизни никого нет и не будет. Ради тебя я пойду хоть против клана, хоть против всего мира. Только позволь мне это доказать. — шиноби бережно касается его зарёванного лица, втягивая в новый, наполненный болезненной нежностью поцелуй. И всё в Зеницу трепещет от переполняющего его яркого, тёплого сияния. Растворяясь в объятиях Узуя-самы он познает, что такое счастье.