Новый план

      Настоящее чудо разворачивалось на глазах у изумленного ученого: развившиеся в яйце животные активно шевелились и выбирались наружу. Сказать, что этого не ожидалось – ничего не сказать, ведь к этому дню они должны были только-только дозреть, уж точно не вылупляться. Впрочем, новоиспеченным детишкам было глубоко все равно на то, что они там были должны, а что нет, потому как они активно выбирались из скорлупы, очищаясь лапками от слизи, которой было покрыты их тельца.       Внезапно серые глаза расширились от страшного открытия, которое ученый сделал у себя в голове, лицо исказилось гримасой страха – страха за чужую жизнь. Херманн сорвался с места, хватая пальто и выбегая на улицу, одеваясь уже по пути в лабораторию, спотыкаясь и лишь чудом при этом не падая.       Он бежал, сбивая по дороге людей и беспрестанно извиняясь, но продолжая нестись, как угорелый, безо всякой остановки. Он понял вдруг, почему Эрнст так хотел, чтобы он остался в лаборатории на ночь. – Эрнст, я здесь. Ты в порядке?       Пройдя дальше прям в верхней одежде, он взглянул на кровать. Юноша лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал, но заслышав чужое присутствие, он приподнялся на локтях и поглядел на вошедшего. Поняв, что это Херманн, Эрнст тут же расплылся в исполненной благодарности улыбки. Казалось, что он даже не сердился. – Ох, ты все же здесь…       Выглядел он неважно. Вряд ли в том положении, в котором находился юноша, можно было вообще выглядеть привлекательным, однако в тот момент картинка показалась Херманну еще более подозрительной, чем обычно. Эрнст был весь белый, как полотно, во взгляде его что-то переменилось, ибо теперь он был еще более потерянный, чем обычно. Под затухшими глазами залегли темные нездоровые круги. – Конечно я здесь. Я ведь сказал, что не оставлю тебя. Ты как? – Все будто в тумане. Так странно, такого еще не было… Прям... такого...       «Это потому, что ты уже столько времени нормально не ел», – подумал Херманн, но вслух этого не озвучил, чтобы не пугать юношу своим мрачным замечанием. Сгущение красок ничем бы не помогло ни одному, ни второму. Напряжение, копившееся все это время, достигло точки кипения, однако сделать с этим ничего нельзя было, панике здесь не было места: она могла лишь усугубить и без того не самое стабильное положение. – Не могу… – прохныкал Эрнст. – Что-то болит?       Херманн сел на край кровати, положив ладонь на чужую острую коленку. Юноша заерзал на месте, запыхтел, а затем начал быстро говорить сквозь зубы: – Не сильно, нет. Я хочу… чтобы ты… – Помог? Только скажи, чем именно, я… – Возьми меня.       Херманн замер. Ему показалось, что даже время остановилось в своем течении. – Так ты же вот-вот… родишь? Если я не ошибаюсь. – Да не важно.       Вместо каких-либо пояснений Эрнст подобрался ближе к Херманну и, прежде чем тот успел что-либо предпринять, обхватил руками его лицо и вовлек в принудительный поцелуй. Он был еще более нетерпелив, чем обычно, в резких движениях прослеживалась раздражительность, но в глазах – просьба. Херманн, поддавшийся было в растерянности чужому порыву, распахнул глаза, а затем перехватил тонкие запястья юноши и решительно отстранился. Поглядел на него сурово и строго, а затем, выпустив чужие руки из плена, заговорил: – Нет. Это важно. А вдруг я как-то тебе наврежу? – Да уж не навредишь. – Сначала ты заботишься об этих своих неразумных душонках, а потом так пренебрежительно относишься к ним? – кивнул головой Херманн на отчего-то приуменьшившийся животик Эрнста, – Нет уж. Разродишься – и будет тебе все остальное, что захочешь. Если вообще захочешь.       Впрочем, все высказанное оказалось лишним: Эрнст внезапно опустил голову и, впившись руками в простыни, заскрежетал зубами из-за внезапного спазма. Все его интересные настроения куда-то девались в мгновение ока, а сам он часто-часто задышал, бегая растерянным взглядом по комнате. – Больно… – Вот видишь как, а ты мне еще что-то про… соитие, – добавил совсем негромко Херманн. – Почему так больно… Ты был прав, боже. Их слишком много. Их… Боже…       Херманн уложил Эрнста на постель, подложив под лопатки подушку, раздвинул ему к тому моменту совсем ослабшие ножки и, натянув деловито перчатки с невозмутимым выражением лица, сунул пальцы внутрь, заставив юношу вздрогнуть и туманно поглядеть вниз. На какое-то время он даже притих, слышен был лишь звук его прерывистого дыхания. – Уже почти, – сделал короткий вывод Херманн. – Я не смогу, слишком… – Не желаю слышать, давай.       Замученный юноша поглядел жалобно на ученого, однако тот ничем помочь ему не мог, кроме совета – поняв это, лицо его исказилось страхом. Мысль о том, в каких количествах ему предстояло исторгнуть из себя то, что он сам же позволил в себя поместить, ужасала. Если он уставал и пребывал в почти обморочном состоянии от кладки вдвое меньше, то что же будет с ним сейчас? Он, как обыкновенно и бывало, ко времени «родов» приходил в сознание, а потому происходящее начинало его не на шутку пугать.       И все-таки он, сделав короткий вдох, предпринял попытку, понимая, что выбора у него не остается. Единственное, что ему помогало – руки Херманна, в которые он вцепился нещадно. Тот помогал, чем только мог, что-то успокаивающее говоря ему на ухо, но вряд ли это способствовало глобальному расслаблению, потому юноша все еще морщился, скулил и упирался пятками в кровать. Единственное, что ему помогало, это, пожалуй, опыт, знание того, что и как ему следовало делать. Именно поэтому он довольно легко справился с первыми яйцами, не делая почти никакого перерыва, за что был поглажен по голове и нахвален.       Где-то на десятом по счету яйце он начал явно сдавать позиции. Перед глазами было мутно, внизу – распирающе больно. Очередное эллипсоидное нечто давило изнутри на порядком измученное мышечное кольцо, но у юноши будто уже не хватало сил на очередную потугу. Он дышал тяжело, обливался потом и скулил, но без какого-либо толку. А затем он и вовсе покачал отрицательно головой, решив, что больше он происходящего не вынесет. В ответ же раздалось бескомпромиссное: – Давай.       Херманн под эту фразу бесцеремонно нажал на трепещущий животик, направляя силу куда-то вниз, дабы помочь, но эффект получил отрицательный: Эрнст запищал, заерзал и, словно оттого даже придя в сознание, взвизгнул отчаянно: – Нет, не делай так! Боже, нет, пожалуйста.       Впрочем, такая встряска помогла ему немного собраться и через болезненный стон выродить еще одно, пачкая все вокруг зеленой субстанцией. После этого Эрнст, совсем обессилевший, сел поудобнее и, пытаясь вытереть краем своего же халата холодный пот с лица, слабо попросил воды. Херманн принес ему стакан, за который юноша схватился жадно и, припав к стеклу, осушил несколькими судорожными глотками, после чего попросил жалобно еще один. Ему принесли и второй – вдоволь напившись, он все-таки почувствовал себя немного получше. Попросил Херманна вновь побыть с ним рядом и с силой сжал его ладонь на очередной потуге, заставив ученого поморщиться от боли. Заметив, что яиц на кровати прибавилось, он с плохо скрываемым ужасом в голосе спросил: – Сколько их там у тебя? – Я не знаю. Еще три, может… или четыре. Много.       Однако он был, к счастью их обоих, не прав, потому как их осталось два – и эти два он через свои звучные всхлипы и стоны, и успокаивающее бормотание невольного помощника все-таки умудрился из себя исторгнуть. Эрнст, весь заплаканный и раскрасневшийся от давления, обессиленно откинулся на кровать, тяжело дыша. По крайней мере теперь он не ощущал этой невыносимой переполненности внутри.       Херманн тяжело вздохнул. Несмотря на то что он был в ужасе от произошедшего, просто лечь на кровать и уснуть, как Эрнст, он не мог, потому занялся перенесением яиц в отдельную широкую корзинку. Они уже совсем скоро должны были вылупиться, потому нельзя было оставлять их в постели. Ученый передвинул их поближе к лампе, когда внезапно услышал плачуще протянутое: – Херманн… – Я здесь. Все кончилось, не волнуйся, – он опустился на край кровати, огладив сочувственно темные взмокшие кудряшки, – я не дам ничему плохому случиться с тобой. Отдыхай.       Только после этого Эрнст судорожно вздохнул и прикрыл заплаканные глаза. Ему и впрямь нужен был отдых, потому Херманн, тихонько вздохнув, переместился за стол, дабы заняться чем-нибудь негромким, пока его измученный коллега спит. Ни к чему было будить его раньше времени.       После сна Эрнст не сразу сообразил, что происходит. Он был накрыт тяжелым одеялом, от которого делалось как-то особенно уютно и, несомненно, тепло. Откуда-то со стороны стола раздавалось мирное шуршание бумагой. Юноша сонно поглядел на что-то усердно пишущего Херманна и какое-то время последил за ним, пока тот не повернул голову, почувствовав на себе чужой взгляд. – Записываю результаты своей работы, – негромко пояснил он, – они у меня вылупились. Те, которые дома. Теперь надо бы их каким-то образом перенести сюда. – Как?! Так скоро? – изумленный Эрнст уселся на кровати, поправляя начавшее сползать с него одеяло. – Да, у меня получилось их вырастить. – Так это значит, что ты все-таки нашел способ… – Конечно.       Херманн внимательно посмотрел на своего собеседника. Тот звучно зевнул и потянулся, слабо улыбаясь хорошим новостям. Ему стало легче, и он, очевидно, медленно приходил в себя.