Упоение вкусом красных огней

⠀Лепестки полуденного солнца, искажённые постукивающими по окну ветвями, рассыпались по белой столешнице и играли с мелкими капельками воды. Грёзы, сошедшие цветением бирюзового и пурпурного, скатывались в голове клубками, разлетались феями и ласкали детскую голову своей лёгкостью. Грёзы о бутылочке метаморфозы энергетика и пива. — Феликс, дорогой, — ласково шепнула женщина, протирая магический стол тряпкой, распускающей ещё больше солнечных зайчат. ⠀На её зов Ликс выбежал в кухню, запутанный в своей жёлтой футболке с чёрно-белым психоделическим рисунком. Он натянул её на исписанное татуировками тело и улыбнулся матери: — Что такое, мам? — Опять гулять, ты ж мой дворовый щеночек, — женщина оглянулась: у неё самая милейшая улыбка во всём мире и чистейшие глаза, таящие в себе настоящую истинную любовь, — смотри, не пей много. — Хорошо, мам. ⠀Подол старого желтоватого платья по колено закружился от лёгкого движения. Такие носили в 70-х. Такое обвивало своим волнистым шлейфом, наливая белую кожу ярким солнцем. Отложив тряпку, женщина обняла сына со всей своей лаской. У неё волнистые волосы, блёклые тонкие губы, ладони, пусть и не мягкие от хлора, сходящей молодости и давно прошедшей юности, но нежные, и у неё светлое сердце. — Помнишь, что я тебе говорила? — не выпуская сына из ватных рук, шепнула она, — ты можешь чуть-чуть выпить, но... — Никаких пьянок-погонялок! — хором с ней выговорил Феликс. — Умничка, я люблю тебя, малыш. — И я тебя, мам. ⠀В просторной кухне тепло и ярко: гарнитур сиял белоснежным, свет из маленького окошка изливался внутрь золотом. По стеклу стучали ветки, подгоняемые едва ощутимым изумрудным ветерком. И Феликсу спокойно, хорошо с мамой. Сколько он себя помнил, она никогда ничего не запрещала, только направляла, пыталась уберечь от тьмы. И в Феликсе не было этой тьмы, много. Может быть, чуть-чуть, в нём чуть-чуть темно и звонко, металлические ворованные цепочки бренчали. Но в юной душе всегда теплился свет от матери, что вечно повторяла «никаких пьянок-погонялок» и «ищи любовь, чистую, счастье возвышенное». ⠀Разомкнулись объятия. Феликс пошатнулся. Он искал глазами сказку, которой не была полна его жизнь, а полна была дворами и вонью этила. Тревожился. Его хриплый голос, слабо срываясь, зашептал: — Мама, а если я скурю две сигареты за день? — Я всё равно буду тебя любить, — её ухмылка самая добрая, самая чистая и искренняя. — А если три? — лыбился мальчик, хитро растягивая слова, как жвачку. — Да хоть сотню, Ликси, хотя нет, это многовато, хах, — она рассмеялась и уселась за стол, постукивая короткими ногтями ритм какой-то старой песни, — главное, чтобы с тобой всё было хорошо. Ты не глупый мальчик. — Спасибо... ⠀В дальней комнате на втором этаже слышалась та самая мелодия, которую стучала мать. Феликс выдвинул себе стул, боясь помешать музицированию, тихо плюхнулся напротив и переплёл руки в замок. У него во взгляде что-то мерцало. Что-то такое, что тяжело не увидеть, но слишком сложно понять. Такое блёклое, искрящееся. — Сынок, ты что-то ещё хочешь спросить? — её ладони замерли, а песня ещё доносилась издали, с виниловой пластинки в старом, почти древнем проигрывателе. — М... ⠀Биение сердца стало скрипеть в такт пластинки, выставленной на всю громкость, и всё же едва слышной здесь, в кухне. Феликс хотел, правда хотел спросить. Только вот сам не знал, о чём спрашивает. — Мам, что такое счастье? ⠀Странный дурацкий вопрос, и кто мог дать на него ответ, если не мать? Женщина украдкой вздохнула, наколдовывая в голове какие-то мысли. — Я ведь говорила, Ликс, — она приблизилась к мальчику и взяла за руку, — счастье — это нечто высокое, что наполняет твою душу упоением. Не легкомысленное, не бессмысленное, а по-настоящему глубокое и волнующее. — А любовь может быть этим счастьем? — мальчонка накручивал чёрную прядку непричёсанных волос в кудряшку. — Конечно, любовь — очень высокое чувство. ⠀Она хихикнула и погладила впалые веснушчатые щёки Феликса. Впалые скулы. Розовые, клубничные. Пригладила лохматые волосы. Они как ночное кружево с редкими ленточками каштана. — Ищи чистую любовь, а счастье возвышенное. ⠀Внутри стало так приятно горячо. Словно по фибрам разлили шоколадный топинг и присыпали корицей, сладко, вкусно. И пожиратели-паразиты сбегались на такие угощения. Нужно прогнать их всех, гадкие тени. — Хорошо, мама, — шепнул Ликс с яркой улыбкой, — я люблю тебя! — И я тебя, моё солнышко. ⠀Заведённое солнце уже почти скрылось. Стены были облиты его сиянием, как абрикосовым сиропом. Феликс обнял мать и поднялся. Он был готов убежать, вернуться к ночи с тремя выкуренным сигаретами, как и договорились, и совсем лёгким кисловатым перегаром с цитрусовым оттенком. — Сынок! Вот, подсластись! ⠀Шуршание. Она бросила ему какую-то розоватую пачку и скрылась за закрытой дверью двухэтажного дома, заполненного августовским сиянием. А Феликс скрылся где-то за кварталами, набрёл на своих некогда друзей. ⠀Кто-то с ним поздоровался, кто-то забыл. И Ликс про них забудет. ⠀Он забежал в какой-то киоск и выкупил там бутылку слабоалкогольного тоника. Выкупил за несколько монет, острых блестящих булавок и пуговицу со старой рубашки. Натянув на лицо радость, разлил напиток по пластиковым стаканчикам трёх дворовых мальчишек. А себе налил прямо в полупустую бутылку лимонада. Он помнил по именам не всех собравшихся. Хотя, нет, совсем никого. Они ведь все, как одноразовые сигареты. Приходят-уходят-возвращаются-пропадают. Главное, что приносят деньги на пойло, а Ликс привирает с ценами и забирает в свой карман по горстке железа. Заработок — дело тяжёлое. ⠀И так проходили летние дни Ли Феликса. Постоянно новые вкусы спирта и порой новые лица. И пачки сигарет, скупающиеся на те же общие сокровища, от коих Ликс немного отнимал. Но никогда он не позволял себе опуститься до пьянства, что называлось «в стельку», он выставлял свою меру, да, в нём всегда это было. Выпил, забыл, завтра освежится и вновь остановился на самой грани. ⠀Зато он позволял себе сцепиться в шаткой драке с каким-то угарным подростком, может, даже и другом. А кому врать, не было у него друзей. Некогда собутыльники. Сокосячники. Но не более. Или Феликс просто не знал, кто такие друзья, и для него это потрёпанные парни с лиловыми лицами в огромных футболках, делящие одну двухлитровую бутылку чего-то сладкого, горького или кислого, и табак. ⠀Это лето. Ликс прибегал трезвым к кучке уже выпивших юнцов. Кто-то из них крал банки крепкого пива и выпивал по дороге до места сборища, кто-то не трезвел неделями и месяцами блевал дома. А Феликс ведь не глупый мальчик. Мальчик-скитание. Джин-тоник лишь окрашивал его жизнь яркими послевкусиями. Но глотая его через горлышко стеклянной бутылки, он не ощущал волшебной эйфории, заботы его никогда не покидали, хотя какими они были? Не было их у него. Это была совесть. Даже, если бы он выпил две бутылки, хоть десять, всё равно бы не опьянел. Стыдно перед матерью. Единственной женщиной, к которой он испытывал то самое чувство загадочной любви. Её лик всегда был перед глазами и всегда улыбался, сверкая клычками, какие были и у Ликса. Нежно и по-доброму, тепло настолько, что щёки сгорали и плавились. ⠀Да, он пытался отделаться от этой любимой улыбки, но отпустить себя не сможет никогда, он удержится на самом-самом краю бездны. ⠀Он рвался искрами, кто бы его потом сшил по-новой? Он кричал по-озарному громко и переливисто, но сознание его не покидало. Он бегал, задыхаясь от собственного топота, но он себя спасёт, остановит, отрезвит, промоет, как старую ранку. ⠀Юная душа не искала приключений и минутных развлечений. Юная душа раздумывала, «что же такое счастье и где его найти?», но искать не решалась. До одного летнего дня. ⠀Августовское вечернее небо распускало мелкие стразинки-звёзды, очень далёкие и бледные. Ветер бил едва ощутимой прохладой по вспотевшим и порозовевшим щекам. Феликс смеялся. У него в руке бурлила бутылка подсоленного лимонада, помешенного с грейпфрутовым тоником, горсть мармеладок из пачки, а на лице яркая-яркая усмешка с хищными нотами. За ним бежали его собутыльники и сокосячники, поношенные, чуть пьяные и весёлые. — Ха-ха, Ликс, слишком быстро бежишь! — кричали они. ⠀Их лица совсем размыты, Феликс помнил лишь парочку, да и зачем? Ему были нужны только вкусные напитки, затуманивающие разум, пачки сигарет, котята и бег через гаражи и дворы. Бегать от подъезда до крыши, а потом к детской площадке и с неё за дом перекурить — кайфово, помогало совсем ненадолго забыться. Так он думал. Ликса чуть трясло, воздух спёртый и душный, тяжело дышать. А он всё бежал. Ладони пропотели. ⠀Телефон, ещё целый, с наклейкой-цыплёнком, завибрировал в джинсах. Заставил остановиться. «Мама» — высветилось на экране. Феликс залпом сглотнул оставшийся цитрус из бутылки и провёл пальцем по экрану: — Мам? — Ли Феликс? — ответил чей-то мужской голос. ⠀В груди вдруг всё перетянуло, то ли от лимонада и кислоты заброшенных туда на бегу аскорбинок, то ли от токовых клубочков волнения, прокатившихся по коже. — Э, да... а вы кто?... — Я врач, Феликс, мне жаль вам говорить, но... — жалкая трубка фонила. ⠀Сердце совсем сжалость. Оно висело среди пересохших лёгких, цепляясь тоненькой ниточкой за гортань. Как новогодняя игрушка на хвойе. Или как последние осенние ягоды на сухих ветках кустов. ⠀Мармелад в руке затлел. Он вкусный, потому что пачку купила мама и дала сыну на прогулку со словами «подсластись!». Он вкусный, потому что последний. Потому что мама больше его не купит. — Ваша мать скончалась... ⠀В лунных бликах Феликс дёрнулся, завял, как ива, выпрямился и сильнее сжал в руке телефон. ⠀И жизнь его изменилась. Кайф испарился. У него больше не получится «ненадолго забыться», просто носясь туда-сюда по пустующим районам города, потягивая перемешанную газированную дрянь, выкуривая тонкие сигареты с ментолом, и, гремя присвоенной себе мелочью, о которой никто и не догадывался. ⠀Дрожь захватила размокшее, как картон от воды, тело верёвкой-бечёвкой и завязала в трещащий узел. Вот он и сшил себя сам. Только последний стяжок, кажется, перетянул. Слишком туго переплёл. «Ну что же ты, Ликси» — улыбнулась бы мама, если была бы жива. «Она что... больше не улыбнётся мне?». — Йоу, бро? — кто-то противно громко захохотал у плеча, — Чё завис, ха-ха? ⠀Самые вкусные мармеладки выцветали. Ныне они не красно-розовые и не оранжево-янтарные. Он выронил их из ладони. Сгнили, заплесневели, испортились. Их больше не будет. Феликс глубоко вздохнул, слишком рвано. Пальцы налились твёрдой рдеющей кровью, зацарапались ею изнутри. Он резко рыкнул и отбросил телефон в кирпичную стену. Туда же улетела бутылка, разбившись на мелкие хрустальные осколки болотным отблеском. — Вот же блять! — он орал, хватался за голову. ⠀Мельком махнул рукой на всё и полетел к смартфону. На нём блистала широкая трещина через весь экран и ещё мерцающая жизнь. И наклейка, ярко-жёлтая, лимонная, как то, что растеклось вокруг осколков бутылки. Остатки самодельного коктейля с солью, лимоном и аскорбинкой. ⠀Лишённый слёз и переполненый тяготами Феликс убежал прочь. К матери, в больницу. К мёртвой матери, в холодную больницу. ⠀Бедная, одинокая. Она увяла, как прекрасный цветок. Сердечный приступ. И одиночество. Может быть, если бы Феликс был дома, он бы успел вызвать скорую. За это кричал себе же вслед: «ненавижу тебя!». Маленький мальчик, у которого были ворованные котята, украшения и самое дорогое тепло. Материнское. Но цену его он понял только когда остался без него. И его он уже нигде не украдёт. ⠀Наконец-то пробило. Мокрая дорожка пробежала по веснушкам. Феликс, такой крохотный по сравнению с миром и его опасностями, кошмарами и чудовищами, всю ночь проревел. В бело-голубой палате, пропахшей тем же спиртом, что и его горло. Он в последний раз взял её за руку. И шепнул совсем тихое «я буду искать возвышенное, мамочка». И всю ночь его душа роняла острые капли в подушку и ныла болезненное «я тебя люблю, мамочка!». Она будет искать. Не зная как, но будет. ⠀Выжженная плоть пряталась в костях. Почти трупно-холодных. Живот урчал, и не от голода, а просто от мерзкой пустоты во всём теле. Паучки, черви и изумрудные жуки съедали кожу, следуя за испаринами пота, затекающими в каждое тату. Дракон совсем поник, пламя угасло, розы своё отцвели. «Ненавижу!» — крикнул Ликс, опять сам себе, и бросил в стену спальни подушку. Она не разбилась, из неё не вылился тоник, ну и ладно. Обидевшись на одеяло, Феликс выбросил и его. ⠀В долгом течении ночи он пытался заснуть без укрова, такого нужного маленькому одинокому ребёнку. Он искал тепло в простыни, выдирая её из твёрдого матраса с режущими кожу пружинами, что проваливались под рёбра и позвонки, стуча ими, забирая их с собой. Но простынь слишком тонкая. Ликс ёжился, натягивал её на тело, мурлыкая что-то несвязное и печальное, похныкивал, извивался, как змеи, расползающиеся по его рукам. Он сокрыл все свои рисунки под белой тканью, укутал плечи, зарыл лопатки, и наконец заснул. ⠀Утром Феликс поднялся вместе с простынью, пряча себя за ней. Ненависть охватила его сознание, готовое останавливаться из раза в раз на тоненьких гранях, на крошках коренных зубов, на кошачьих хвостах и не самых вырвиглазных тату. Радужки глаз как-то потушились. В них же были искры и блеск? Куда делись? Кто поможет найти? Точно не он сам. ⠀Изрисованный, «запятнанный» Ликс остановился у зеркала в ванной. Внимательный взор прожёг кожу. Сзади на шее виделись шипастые ветки и колючки. Он закрыл их простынёй и включил напор ледяной воды. Вымыть из слизистых красноту и из склеры лопнувшие капилляры не получилось. Мясо в уголках воспалилось, под веками опухли почти чёрные синяки. ⠀Вздохнув несколько раз, Феликс оглядел себя, подумав о том, какое жалкое зрелище перед ним расплылось, и ушёл в комнату. «Спрятать, нужно их спрятать, застелить, к чёрту!». Он перерывал шкаф в поисках самой тёплой и закрытой одежды. И нашёл чёрный свитер под горло. Тонкая вязка ложилась в красивые косы, воротник широкий, горячий, мягкий. Утонуть в таком не жалко. Феликс натянул его на себя, царапая кожу ногтями вдоль татуировок, она чуть покраснела, но за чернилами этого было не видно. Он сжал пальцами ворот и задрал его выше по шее. Мелкие соцветия на ней всё же выглядывали. Те, что тянулись листьями ввысь по верхним позвонкам, к прядям смоляных волос, к мозгу, жидкому и раскалённому. «Я не могу дышать» — судорожно плакал он, ненавистно вглядываясь в телесные художества. Продохнуть не получалось от застывших в горле слёз, слабости, горя и колкого воротника под глотку. Очень-очень больно, печально. И скомканно. Страшно. ⠀В тяжёлом кислороде летало удушение. Покинутый Ликс расплывался по полу в горе футболок, джинсов и свитеров, как падший ангел. Хвастался за спину, цепляясь, сдирая линии. Он медленно поднялся. Запинал вещи в шкаф и начал резать круги по комнате в ожидании какого-то звонка с больницы. Дождётся, заберёт документы, схоронит мать в одиночку и бросит ей в гроб розовый цветок, мягкий, как её кожа, светлый, как её улыбка, красивый, как её глаза и нежный, как вся она. ⠀А через три дня он уже попрёт своё меланхоличное тело в университет. Он учился на втором курсе. Где-то там же будет надоедливый красноволосый юнец, который разглядывал Феликса весь прошлый год. А в этом он уже подойдёт, подлетит со своей кошмарной ухмылкой, ехидным подмигиванием, слащавым «меня зовут Хван Хёнджин, а ты красивый» и родинкой-звёздочкой под глазом. У Феликса такие на носу, на щеках, даже на плечах и спине, и ещё на спине грозный бледный дракон, который так гадко напомнит ему этого чёртового Хёнджина с огнём в лукавом взгляде. И Феликс воспротивится ему, и чарующему зверю, и студенту в вечно белых одеяниях с явно не белым сердцем. ⠀Люди говорят, трёх дней достаточно, чтобы боль стихла. И ещё трёх для того, чтобы Феликс не взлюбил приставучего подлеца, то стоящего в стороне, уткнувшегося в тетрадь, то подползающего ближе, укладывающегося на плечо и дышащего в тату на шее. ⠀А через неделю пойдёт дождь. ⠀Достаточно ли сентябрьского ливня для того, чтобы испытать некое высокое чувство? ⠀Феликс вышел из холодных, совсем негреющих стен университета. Он запрятал себя за светло-молочным свитером и в толпе студентов, бредущих по домам, или ещё куда-нибудь. Быть может, кто-то шёл оббегать дворы и засыпать жёлтую аскорбиновую кислоту в детское шампанское. А кто-то брёл в пустые и затопленные переулки, нёс туда белые таблетки той же аскорбинки, чтобы побросать в банки сладкой газировки. У кого-то в портфеле банка ананасового пива, которую этот кто-то разведёт с коньяком где-то у гаражей со своей компашкой друзей или просто собутыльников. ⠀Среди этой кучи незнакомых лиц, смазанных за щиплющими линзами слёз, Феликс — никто, тихий и мрачный котёнок со светом в юной душе. Она спросила у него: «где же нам искать?», а он ей ответил: «не знаю...». ⠀Ливень не смывал с разума бесконечные вопросы и тяжёлые думы, что тащились оковами за Феликсом. Но хорошо скрывал алеющие плачущие глаза. ⠀У Ликса больше не было того самого тёплого, самого любимого. Мама ушла, не попрощавшись. От этого сердце не находило себе места. Оно забивалось в закромах, сочилось через ткани, вжималось в кожу, терялось за органами и находилось в венах, оно проскальзывало к суставам, выпадало к ступням, поднималось к сознанию, что пыталось собрать жижу мозга во что-то густое, имеющее форму, не получалось. И сознание прогоняло сердце. И ему оставалось вновь бежать куда-то к рёбрам, расклеиваться по трахее, облеплять желудок, скармливаться ему, отчего на Ликса накатывало мутное чувство тошноты. Но и вырвать нечем. В нём тлела переварившаяся с утра сухая лапша и кофе без сахара, зато с двумя ложками коричневого порошка. Наверное, оно и подгоняло сердце перекатываться в теле быстрее, скрываться так отчаянно, что всё внутри выворачивалось в попытках его найти. ⠀Феликс запрятал руки в пустые карманы брюк. Там только одна булавка, цветок лютика, невесть как оказавшийся там. «Странно» — подумал он и продолжил рыдать сквозь дождь. Он любил дождь. Погода восхитительна, вдохновенна, ещё и помогала укрыть его ниточки слёз, кои он ронял, заматывая в клубок вокруг мира. ⠀Толпа рассеялась. Одни ушли в одну сторону, к пиву с конфетами, другие в другую, с коньяком и аскорбинкой, а третие выбрали энергетики с соком и шипучкой. Такой порошок из сахара, взрывающийся мелкой пеной на влаге. Вкус детства. Феликс облизнул мокрые губы, вспомнив кисловатый, фруктовый и до жжения во рту химический осадок той добавки. В июле он скупал её из супермаркетов и отправлял по десять пакетиков в маленький стаканчик вина, купленного со скидкой каким-то старшекурсником-сошипучником. И сразу отвертелся от глупых мыслей. Уж лучше выдумать и раздумать из проволоки в голове что-то глубокое, с яркими бусинками осознанности. — Эй, Ликс! — крикнул кто-то в спину тёплого широкого свитера. ⠀Пряжа давила на кожу, колола, щипала. Феликс остановился и разразился тонкими молниями. Его сердце нашлось в кончике мизинца. Оно вернулось в грудь, но там ему стало слишком тесно. Бешеный танец захватил бьющийся в конвульсиях и судорогах окровавленный, мясистый орган с рваными трубками и синющими венозными полосами. Что-то среднее между танго, уличными заносами и брейком. «Break» с английского — «ломать», вот сердце и сломалось. А во лбу родились неясные пульсации. ⠀Хёнджин с промокшими волосами цвета насыщенного заката у морского прибоя остановился совсем рядом и застыл, словно зачарованный Феликсом. Он утонул в его блёклых чёрных радужках и кое-как сумел выбраться из них, подавая тихий голос: — Ты такой невообразимо красивый, когда прячешь слёзы за дождём... ⠀Ударило прямо под дых. «Что, как ты понял? Зачем ты лезешь? Отвали...» — судорожно и без слов тараторил Феликс, не в силах пошевелиться. Кости так онемели от ледяной воды с пелены небес, или это называется по-другому? — Что ты несёшь? ⠀Беспокойно Феликс попятился назад. Переставлять ноги было слишком тяжело, впились в водянистый бетон. Лужи звякали от ударяющих будто бы стекольных капель. А Феликс в этой воде и на ветру был похож на маленького котёнка. Он слишком потерян, растоптан и разбит на осколки бутылки лимонада, трещинки экрана, и развязан на нити, на мелкие узелки. Такие дети делали из ленточек и завязывали на ветвях деревьев, загадывая желания, вдруг исполняться. ⠀Его волнение блуждало вокруг. Хёнджин ловил. Он зацепился за край рукава объёмного свитера, мягкого, будто зефир. Его глаза всё ещё восхищённо сияли, ещё были прикованы к глазам Феликса: — Ликси... — Ты!... — он отдёрнул свою руку. — Мне так жаль, правда. ⠀Ликс развидел во взгляде Хёнджина жгучее свечение и увидел сочувствие. А его говор как обычно гадкий, словно у него на языке таяла сладкая вата, прилипающая к нёбу, навязанная на зубы, растопленная в глотке. И слова его говорились сами. — Да плевать я хоте... — грубо начал Феликс, но его оборвали сахарным откровением. — Я тебя люблю, Ликси. ⠀Под диким потоком непогоды Хёнджин жалостно ронял каждое слово. Щепотки тёртой ванили, разведённые в мокром асфальте. — И это... тоже правда, — и он взял Феликса за руку, утягивая её к своей груди, — люблю. ⠀«Люблю» закрадывалось внутрь, колыхало. Ликса обвил шок, прямо вокруг шеи с виднеющимися татуировками. Вялые бутоны ожили, перехватывая все эмоции с лица Хёнджина. На нём смешивались и тоскливые ноты, и странная искренность, и извечная сахароза, но не было никакой ухмылки, никаких пошлых намёков и подмигиваний. Словно это и вправду были самые честные признания, ради которых он позабыл о всякой бесовщине во взгляде и уверенности в простом дыхании. Хёнджин чмокнул кисть руки Феликса мягкими губами, напоминающими об июльских персиках и открыто улыбнулся. Светло. ⠀А Феликса от него воротило, слабо тошнило, кружило голову и схватывало в груди. Хван убежал. А Феликс остался один со своими тусклыми философскими мыслями, вопросами о возвышенном счастьи, любви, с одним-единственным признанием и неприязнью. К себе, к жизни и... к Хёнджину ведь тоже? Он не сомневался, что питал отврат к красноволосому чертяге, вот только увиденный им трепет всё же отпечатался в юной душе. ⠀И позабылся на следующий день. Исчез за коварной улыбкой. ⠀Тогда у Хёнджина появилась любовь, а у Феликса враг. Ведь такому, как Хёнджин, странному, сияющему сердечной бурей, гордо усмехающемуся, не дано любить такого, как Феликс, ищущего что-то возвышенное. ⠀Но когда-нибудь всё это треснет, начиная от побед, заканчивая высотой. А с высоты ведь больно падать. Быть может, Феликсу уже и нечего терять. Но он должен найти, он ведь пообещал. Он будет искать, он будет. ⠀А ведь сталкиваться с чем-то неясным тоже больно. Быть может, Феликс не позволит себе упасть в бездну. Но и из бездны вдруг могут позвать, выскочить, заскочить и сладенько прошептать: «Здравствуй, моё соцветие лютиков!».