Упоение вкусом красных огней

Осколки меня, слишком острые, чтобы собрать их вместе,

Слишком маленькие, чтобы что-то значить,

Но достаточно большие, чтобы разрезать меня на части...

© Evanescence — «Breathe No More»

⠀Потолок невероятно красивая вещь, воистину. Вникая на него, разум сам придумывал какие-то узоры. На потолке Феликса цветы, как те, что увядали на его спине, созвездия, как веснушки. И белое-белое ничего. Чудесно. Тишина благовониями развивалась по воздуху, ласкала уши. Грудь еле вздымалась. Ему скучно. ⠀Скука Феликса не развеевалась. Она оставалась грязным пятном на его душе, саднила и тянула ко дну. Когда-то давно он мог одолеть её пачкой мармелада, стаканчиком спиртного и мурчанием котят. Они и сейчас плутали где-то за окном, кажется, тихонько что-то напевали. Феликс с глухим хрустом потянулся и поднялся с постели. Он прошёл к светлым квадратным полкам и провёл пальцами по ряду ярких коробочек с виниловыми пластинками, что растянулись вереницей вдоль стены. Сухие пальцы с торчащими лесками-сосудами провели по ряду, зацепились за одну коробочку с классикой и пусто опустили её на проигрыватель. ⠀Полились шипящие аккорды. Потянулись. Феликс подошёл к зеркалу с мелкой трещинкой, висящему на ледяной стене. Смотреть на себя всё также отвратно. А на себя ли он смотрел? Если стекло всё же распадётся, то его осколки вонзятся прямо в юную душу. И разобьют её тоже. Лишь трещинка... На его сердце тоже такая приютилась. И он заклеивал её бактерицидными пластырями, разрисованными маркерными сердечками. Но они отклеивались. ⠀Мелодия поглаживала уши, затекала внутрь ватного тела. Успокаивала проволокой умиротворённости. Феликс насвистывал себе ублажающий мотив и скучал. Скучал по смеху-хохоту из детских пастей, облитых газировками, скучал по материнскому «ищи счастье». И скучал по солнцу. ⠀Вот ведь странно, Ликс никогда не любил солнце, ему не нравилась жара. Но любил он дожди, серые облака, лёгкий ветер и духоту, что устилала улицы перед ливнем. И грозу любил с её громкими молниями, расшивающими небеса бисерной паутиной. ⠀Но солнце... оно таилось в его сердце и громко плакало, не находя утешения. Может быть, Феликс чуть-чуть солнце? После скольких каплей чужой крови и скуренных косяков солнце гаснет? Никогда. Оно лишь временами прячется. И, кажется, оно пригрелось в грудной клетке Ликса, где-то между рёбер на слабо бьющейся, шатающейся и кровавой штуке. На самом сердце. Солнце и сердце, они рядом, там, под глоткой в плоти, как в яблочном пирожном с подгоревшими ягодами малины. Солнечная шарлотка с малиной. ⠀Покой. Эхо скуки. Сломились. Кислород пропустил через себя громкий звенящий звук. Феликс оглянулся: всё тот же дом с теми же светлыми стенами, белой мебелью, тусклыми лампами и пластинками. Выйдя из комнаты, он обвёл мутными глазами ванную и ещё одну спальню, в которой некогда спала любимая мать. В конце коридора чуть поскрипывала лестница, ведущая в кухню-гостиную с окнами, что впускали свежий стянутый воздух. Феликс остановился у сероватой двери. ⠀В неё кто-то тихонько стучался. Стук. Феликс приобнял себя руками. Большой молочный свитер обледенил разрисованную кожу. Стук. Феликс помялся, шагнул ближе, сжав пальцами мягкую пряжу. Стук. Замок медленно скрипнул. Ветер и дрожь обдали слабое тело. — Здравствуй, моё соцветие лютиков! — радостно взмахнул рукой Хёнджин, стоящий на пороге. ⠀Эти ядрёно-красные волосы, эта усмешка, эти блестяшки в глазах и сахар на зубах. И ступор Феликса. ⠀Улица была наполнена осенью, дождливой и прекрасной. Лишь Хёнджин с бруснично-арбузными губами словно вышел из лета, из старого фотоальбома с потёртыми полароидными снимками ярких улыбок на детской площадке. Он колол глаза и благоухал августом. Интересно, каким был его август? Феликсу казалось, что весёлым, счастливым и легкомысленным, романтичным и витающим в облаках, будто бы слишком беззаботным и простым, как и сам Хёнджин. ⠀Только это не так. ⠀У Хёнджина был странный август, залитый сожалениями. У него был друг, были и солнечные дни и вечера, разукрашенные пламенными лентами, и шелестящими книжками, с шумящим радио. И разбитый Феликс, мелькающий под окнами его квартиры. ⠀Когда-то мама Хёнджина сказала ему: «Ты не умеешь ничего, кроме строчки своих стишков!» и он ушёл. Пригрелся в затхлой однушке многоэтажки с подворотнями и шумными дворами, в которых прозебали курящие подростки, распивая кислые жгучие напитки. Там был и Феликс. Носился с котятами и смеялся. И кому, как не Хёнджину знать, как сильно тот был разбит. Больше не грезил, не бил татуировки, не бросался бутылками в стены. Хёнджин видел это увядание. Может, он и не понимал, что значит лишиться по-настоящему близкого человека. У него ведь таких, кажется, и не было. Только классики литературы, да и те поумирали ещё до его рождения. Но Феликса было жалко. А как помочь? Никак. — Хё... — Мы съезжаемся, дорогой, — перебил Хван и очаровательно улыбнулся, звеня ключом от дома. ⠀Ему бы хотелось на минутку обнять мальчика. Минутку... Но это слишком много. — Что... ⠀Дом, что снимала мама. Дом, пахнущий черникой, дождями и морозом. И пустотой. И столь резкие слова Хвана, в которые Ликс не поверил. Это просто бред, сон, фантазия или галлюцинации. — Что за бред, зачем ты пришёл? ⠀У Феликса зачесались рёбра. Может, потому что он царапал их через вязку свитера. Испарина пота проползла по шее к дракону. — Думаю, ты не рад. Пропустишь? — Хёнджин шагнул ближе, утягивая за собой небесно-голубой чемодан. ⠀Он вошёл, почти что влетел вместе с трухой веток, в дом и рассмотрел несколько картин, висящих вдоль стены перед белым диваном в гостиной. На небольших квадратах были нарисованы мокрые деревья, хвойные леса, лужи и пустые дороги с далёкими грозами, рассекающими горизонт. Всё это вызывало меланхолию. Почему-то. Хотя Хёнджина даже чутка восхищали утомлённые художества. — Здесь так светло, — восхитился юноша и осторожно разулся. ⠀Чемодан остался стоять возле чёрных ботинок с цепочкой, которую Ликс уже желал обвить вокруг персиковой шеи. Если Хван Хёнджин — сладкое лето, то он — серый ноябрь, объятый ливнями и хрустящими снежинками. Феликс начинал злиться. Тучи в его юной душе сгущались и чернели. Он старался давить раздражение. Но оно давило на него в ответ и сжимало горло: — Как это понимать?! — Хозяйка дома позволила мне въехать сюда и делить с тобой налоги. Слушай, платить за дом дешевле вдвоём, правда? — он спокойно обернулся и мигнул, — Универ недалеко, плата не слишком-то и большая, и ты рядом. ⠀А рядом с Феликсом жутко холодно. Обнять бы, обнять, не выпускать. Пригреть бы у своего сердца. Он закусил нижнюю губу. Взор потемнел вместе с душевным небосводом. Воротник свитера съехал от напряжённой шеи по торчащим ключицам, чуть обнажая плечо. На нём раскинулись колкие ветки, острые листья и железные узорные кресты меж бутонов цветков. Ликс сразу скрыл отвратные пятна татуировок и зыркнул в окно на кухне: серо и ни единой капли. Затем он пробрал, прорезал и прожёг Хёнджина. Тот всё вглядывался в стены, в светлый дощатый пол. И улыбался. Его руки ворошились в карманах белого плаща, а улыбка ютилась на самых кончиках шёлково-сатиновых губ. Красноволосый юноша выставил вперёд указательный палец, застывший перед Феликсом: — И прежде, чем ты начнёшь трагично охать, я хочу тебе кое-что показать, у меня есть маленький подарок. — Не нужны мне твои подарки, объясни мне... — возмущения пенились в крови и беспонтово поднимались по венкам, Феликс нахмурил вострые брови, ударил языком по зубам, цокая, и, запирая свои чувства внутри, они там всё копились и копились. — Ликси. Прошу, посмотри. ⠀Хёнджин осторожно приблизился, отчертил мизинцем чёрную прядку чёлки и вложил в сжимающую свитер руку что-то маленькое. Широкие серебряные цепочки на его шее звякали и блестели, и артерии подрагивали. Он медленно отошёл и оставил Ликса среди гостиной. ⠀Феликс раскрыл ладонь. На ней в кубике льда сверкал желтоватый цветочек. Он вот-вот растает вместе со льдом и останется мелкой крупицей снега. «И зачем?» — спросил он у себя в голове. ⠀А Хван не услышал. Прекрасно. Он перерывал вещи в своём чемодане. Не раскопки, скорее театральное представление: лёгкая рука плавно доставала одну футболку, освобождала вторую, вытаскивала книжки, Хёнджин с улыбкой пролистывал странички и вдыхал их особенных запах. Запах времени, поэзии и жёлтого лимонного света. Добыча мальчика — сплетёные из цветных ниток-мулине браслетики с бусинками-котами, застрявшими в узорах ивовыми листьями. Он нанизал их на свои запястья. А Феликс узрел на них широкий белый шрам. Словно капля ливня рассекла кожу. У Ликса были не шрамы, у него по рукам ползали змеи и узоры растений. ⠀Он стоял и топил в ладони лёд. Тот капельками стекал по пальцам и разбивался о пол с хрустальным звоном. В голове крутилось множество мыслей, в душе ещё больше эмоций. «Съезжаемся?». Может, он и осознавал, что деньги, которых у него почти и нет, лишь оставленные матерью и гроши с вечерних подработок, рано или поздно испарятся. Расклеивать бумажки по столбам или смириться с Хёнджином? ⠀Если бы Феликс честно признался сам себе, он бы понял, что витающая сакурой, красноватая и мечтательная душа не столь гадка... она похожа на яркие бутоны, поглаживающие ресницы и щёки лепестками. И на неоновые алые лампы в барделях, на звонкий игривый стон где-то у шеи, на смятые простыни. — Я не хочу жить с тобой... — сдавлено шепнул Ликс. ⠀Этого Хёнджин тоже не услышал. Или притворился. Он достал из чемодана небольшую кучку одежды и магии, и поднялся по лестнице. ⠀Неведанная сила толкнула Феликса пойти следом. Они забрели в ванную. Долго молчали. Хёнджин сквозь зеркало проникал глазами внутрь мальчика, выдирая себе все его искры. Что-то было не так. Что-то будоражило и возмущало. Заставляло тело леденеть. И смотреть на Хвана, ответно, также глубоко, как и он, также ярко. Зрачки прыгали, купаясь в тёмном море, бились и пульсировали. Феликс не отрывал своего взгляда. А по пальцам его стекали капельки ото льда. На белом лице засияла нахальная ухмылка: — Лампа мерцает, Ликси, пх... ⠀И Феликс только сейчас заметил моргающую лампочку в потолке. Засмотрелся? Не может быть. Он слабо кивнул, грубо толкнул Хёнджина в плечо и выкрутил кусочек свечения, почти вырвал. Всякий свет погас. И сердце судорожно ударилось о стенку из рёбер, из мокрой пелены крови. Феликс захлопнул дверь, бросая поэта во мраке, и вильнул в свою комнату. ⠀Пластинка давно доиграла своё и теперь лишь скрипела в проигрывателе. Он убрал её в тёмную коробочку с белыми силуэтами. Любимый Рихтер и деревца, бьющиеся в окна, жалко, что не дождь. Феликс втянул воздух через сжатые зубы, спина заныла. Он скользнул рукой под свитер, обвёл ей чёрные линии. Болели, тянули, кружили. Дракон разбушевался и цветочные шипы впились в плоть. Горячие, острые, отравленные. Ликс ещё раз глубоко вздохнул, закрыл глаза. Укрыл ладонью предплечия, задирая рукава. Зудили. А пальцы холодные. Ото льда. Жёлтый цветок вял в кармане растянутых штанов, прикрывающих пламя и бабочек на бёдрах. Открыв глаза, Феликс уловил громкие глухие удары. Это его сердце конвульсивно страдало. Только что ему нужно? Прогнать Хёнджина? Послушать ещё винила? Остановиться? А ведь и вправду, люди всегда бегут, чтобы остановится в конце, живут, чтобы их настигла погибель. ⠀Думы Феликса вновь прервали. На сей раз стуком пальцев по распахнутой двери. Ах да, Феликс её не закрыл. Никогда не закрывал, а теперь его охватило желание купить амбарный замок, повесить на ручку и никогда не отворять. Не то чтобы его уже сожрали смирение и ненависть. Но ему ясно показалось, что Хёнджин намерен остаться. Наверное, потому что объявление о съёме дома после смерти его мамы висело в интернете, как кривая рамка, которую нужно бы поправить, но никак не наступит момент. Момент, который всё исправит. Им могло бы стать столкновение исправления и беззаботности. Только вот не сказать, что Ликс исправился, просто остановился на своём бунтарском пути, потянулся к чему-то, чего не понимал, а жизнь Хёнджина не была лишена забот. Детство слишком быстро ушло. — Ликси, у тебя столько пластинок, — взгляд его не был лишён блеска, — можно посмотреть? Что ты слушаешь? ⠀Одна из пластинок угодила в коварные лапы. Хёнджин пробежался глазами по надписям, улыбнулся ещё шире и вернул коробочку в полку. Присев на корточки перед домашней коллекцией клавишных звуков, колокольчиков и рыдающей скрипки, он рассмотрел все-все диски с нескрываемой искренностью. — Любишь классику? — спросил он восхищённо. — Зачем пришёл? — А мне нельзя заходить в твою комнату? — Хёнджин усмехнулся и расселся на полу. ⠀Он играюче наклонил голову в бок, мысленно слизал с лица Феликса его веснушки, рассыпанные бисеринками небес... — ... Нельзя. ⠀Витающий в облаках-тучках говор будто бы вовсе прошёл мимо ушей, чуть розовых от румянца. Помолчав немного, Хёнджин поднялся и медленно прошёл к двери. Он закрыл её за собой и скрылся. И Феликс наконец вздохнул, развалившись по полу: «Слишком просто, чёрт, я... не представляю совсем ничего...». Жизнь с Хёнджином. Ликс раздумывал о том, что будет просто отрекать себя от существования этого крашеного извращенца с его стишками, кои никак не ложились на грязную ухмылку и мерзкий флирт. «Но за всё это время Хёнджин... ни разу не флиртовал со мной,» — вдруг осознал Феликс, — «он пытается... сблизиться, чтобы потом высвободить свою грязь,» — утешал, уже отрекался. Он словно упускал нити осмысления из своих рук, словно прятался за тканями паранжи. Своевольно. «Я просто не буду обращать на него никакого внимания. Только выгода со счетами. Его нет. Он... где он будет спать?». ⠀Грудь затряслась. Перед глазами на мгновение потемнело и посветлело так ярко, словно молния ударила в самый мозг. Ликс резко подорвался и метнулся в спальню своей мамы. С лета запертая дверь была открыта. И он влетел в неё разъярённым чудовищно рычащим зверем. — Убирайся отсюда! — крикнул он, застав Хёнджина на светлом ковре с чемоданом. ⠀От громкого ора пошло-мечтательный романтик слабо вздрогнул: — Ликс, ты чего? — Свали из этой комнаты, Хван, сейчас же, вон! — Феликс орал ещё громче, хотя это и казалось нереальным. ⠀И невероятным. ⠀Капля пота резво стекла по виску. Феликс вцепился в рукав футболки и потянул парня вверх. Внутри него бушевал гром и океанский шторм. Чёрные волосы в миг наэлектризовались, сухие паутинки встали дыбом. Юная душа позволила себе гнев: — Вали из моего дома! — Феликс! Феликс, хватит! — Хёнджин выдрал свою руку и развернул Ликса, вжимая его спину в себя, окольцевал буйного мальчишку ладонями и заковал, будто верёвками, — Успокойся, я могу поспать на диване в кухне, только прекрати истерить, — спокойно, но с горьким эхом печали говорил он. — Сейчас, уходи! Отцепись от меня! — Тише-тише, ты поранишься об цепочки, — почти молил. ⠀В своих мольбах он осторожно выпутал волосы Феликса из звеньев своих украшений. Эта забота — дым, цветной дым, как сигаретный. Он обжигал лёгкие, травил их. Косточки стучали. Феликс вырвался, тяжело вздохнул и грозно глянул на обречённого Хёнджина. Выжидая, когда тот уйдёт, он старался выровнять дыхание. ⠀А Хёнджин сгребал в руки хлам из чемодана. Также он сгребал всё, убегая из родного дома после ругани с матерью. Судорожно, грустно. Тогда он исчез под ночь. Воспоминания больно закололи грудь. Мать его не любила. Хёнджин её не любил. Но тосковал. От потери того, что было у всех, но никогда не находилось у него: родительское тепло, которое и не потерялось вовсе, потому что не нашлось. И пусть. Это в прошлом. Это где-то в царапинах на школьных партах, гласящих «ненавижу», в брошенном три года назад доме, в женщине, что ни разу не вспомнила о сыне. И в отце, которого он никогда не видел. ⠀Не хотелось вспоминать. Хёнджин тихо скрипнул и замычал: это гайки в нём протёрлись, чуть заржевели, чтобы омыться слезами, что он выпускал не из себя, а проталкивал обратно. Они смочили изнутри, подсолили. Но горечь ещё ютилась где-то на старых, давно увядших синяках, что рассыпались по спине маленького Джинни. Мать била, бросалась тетрадками и колкими ручками, когда-то вырвала со стены разбила драгоценную деревянную полку об его тело, а сборники поэзии, что стояли на ней, раскидала вокруг, присыпав изнемождённого мальчика твёрдыми корешками. Забывшись, Хёнджин на миг застыл. И оттаял. Он быстро сгрёб кучу своего барахла в руки и ушёл. ⠀Комната, как бокал белым вином, налилась тишиной. Не хватало только шипения винила, треска ливня и вымытого от чужого присутствия паркета. Феликс вздохнул и, оставшись наедине с собой, присел на материнскую кровать: — И какое счастье мне искать, мам... ещё и этот мерзкий Хёнджин. ⠀А помешает ли Хёнджин в этих причудливых поисках? Ликс задался этим вопросом и лёг на ванильное покрывало. Дверь так и осталась открытой. Но за ней никого не мелькало, кроме, может быть, призраков. «Мамочка?» — встрепетнулся Феликс, ощутив какой-то неживой шорох. Но он не посмотрел, не вслушался. Отдёрнул себя и понял, что «просто показалось, эх...». Он словно уснул. Чёрные омуты, похожие на разлитые лужи-речки в снежных сугробах, были устланы тяжёлыми склеивающимися веками. Он всё думал и думал об этом своём далёком счастии. И пропустил наступление вечера. ⠀Волосы лезли к носу, щекотали его. В горле сухо, першило. Феликс тихонько прокашлялся, как забытый котёнок, попытался узреть в окне таких же котят, как и он, выросших на его нежности. Дворовые кошки: рыжие, белые, чёрные, пятнистые, игривые, гордые. И все благодарны Ликсу за спасённые жизни. Он усмехнулся пробежавшей по двору тёмной охотнице, кажется, нашедшей мышку или какого-нибудь блестящего жучка в траве. ⠀Сонный Феликс оставил окно, поправил кровать и покинул комнату, закрыв дверь. «Никто тебя не потревожит, мам». В висках застучало такое гнойное ощущение грусти. Мальчишка отмахнулся от него и пошёл по коридору в никуда. Белые стены плыли перед глазами и возвышались вверх, далеко-далеко. Ядовитая паршивая змея выползала из вен и обвивала плечи, шепталась с крестами и лепестками магнолии, горьковатыми гвоздиками. Спина то ли в поту, то ли в крови. Противно, но Феликс терпел. «Придурок, урод...» — крутил он в пустой голове. Ему бы хотелось вонзить в своё сердце штопор и прокрутить, вынуть бешеный орган. ⠀В Ликсе что-то скрипнуло. Он остановился у своей комнаты. Из неё уже сочились запахи дисков, картона и слив. Но туда никто не вошёл. Феликс робко шагнул к лестнице и, как любопытный кот, зыркнул в гостиную, пересечённую с кухней узким кожаным диваном. На нём сидел Хёнджин, пишущий что-то в пожелтевшей тетради. ⠀Уставшие покрасневшие глаза пробегались по строчкам. Тонкие пальцы сжимали листочки и заводили бордовые волосы назад. Но они всё равно упорно спадали на бледный лоб, как тюлевая кружевная шторка. Мелкая родинка под глазом мигала на свету двух лампочек, у которых одиноко кружил осенний мотылёк. Запястья Хёнджина звонко шумели от браслетов. А на шее его отпечатывались кровяные следы от цепей. «А он красивый,» — Феликса чуть не затошнило, — «гадко». ⠀Хёнджин тосковал. Он расписывал ручку поэзией и вдыхал лютики. «Эх, Ликси...» — кажется, это было выжженно прямо в роговице глаза. Его ухмылка проглядывала где-то на бумаге. Его шрам на запястьи когда-то оставил дворовый кот. Не была жизнь Хёнджина лёгкой, и он не был в ней тварью. Но у него был друг. А у Ликса нет. — Привет, Хо, — улыбнулся Хёнджин в свой браслет, висящий над раной. ⠀Он свесил голову и вздрогнул. Как будто его снова разодрали. До венозной крови, ползущей по рукам. Всё же, пора смириться с тем, что не все мурчат, но все царапаются. — Минхо... ⠀У Ли Минхо были сверкающие кошачьи глаза, он где-то далеко-далеко, но так близко к сердцу. И вечно с издёвками, дурацкими, и рассказами про своих кошек. Кажется, он жил среди кошачьих сердец и воспитался ими. Гордый, хищный и коварно улыбчивый. Они дружили с Хёнджином с прошлого лета, шептались без конца, как светлячки над ночными одуванчиками, выбалтывали друг другу всё, на что хватало языка, пока не уставали, не гасли. У Минхо было то, чего не было почти ни у кого — доверие Хёнджина. И он прочитал его полностью, будто бы книгу жанра драма. А Хёнджин сам открывался, сам выписывал на себе абзацы. Он любил быть один, ему не нужны были шумные компании. Может, только один котёнок или цветок. ⠀Жаль, что Минхо его покинул, разбившись в аварии, потонув в багровых пятнах и крупицах мяты. Нет, Хёнджин понимал, что значит лишиться по-настоящему близкого человека. У него такой был. Лишь один. Остальные люди — размытые фигуры, лица и имена которых позабались. Всё-таки они с Феликсом похожи. Но Феликс этого не знал. А «мы похожи» выписалось Хёнджином на пустом пожелтевшем листке и осталось ожогом на глазу. Он ощутил покалывание браслета. ⠀Когда-то они с Минхо хохотали, читали вслух поэзию, прогуливались по дворам. Один искал кошек, другой следовал за другом, вытягивая из его души красную нить, проведённую через них, усмехался, думая, что эта дружба вечна и он никогда не отпустит нитку. Ошибся, грустно. ⠀Когда-то они забрели в кошачье логово. И серый кот с золотыми кислотными глазами вонзил металлический коготь в руку Хёнджина. Боль проникла в грудь, но стихла от розоватой полосочки. Минхо подарил ему сплетённый из бусинок браслет и заклеил царапину ярким пластырем, нашёптывая на ухо нежное «пройдёт, Джинни, пройдёт, обещаю, прости его». Кота Хван простил. ⠀Когда-то, когда винная ссадина обратилась в снежно-белую ленту, Минхо умер среди тёмного вечера. Тогда лил сильный дождь, коим восхищался Феликс, валяясь на гараже под градом капель с бутылкой махито. Самый дождливый день лета. Первый из двух самых ужасных. Хо должен был вернуться домой. Вернуться из библиотеки. Не доехал. И стал неживой фарфоровой куклой с дырой в животе. Шины тогда громко визжали, царапали асфальт. Стёкла валялись на мокром бетоне. И Хёнджин в своей однушке ревел, как тот самый ливень, с книгой Шекспира в руках. Может быть, это была вина жалкой литературы, может, если бы Минхо не поехал в грёбаную сеульскую библиотеку за чёртовой редкой книжкой, которую так хотел прочитать Хёнджину... ⠀Но Хёнджин стал лишь больше читать, больше писать. Шекспир беспощадно напоминал ему о друге. Он перечитал все те стихи, что читал Минхо, проплакал все слёзы, пошептался с браслетом, выпросив теперь прощения у кота. И успокоился. И был готов успокоить Феликса. ⠀Он резко усмехнулся в свои строки и отложил ручку. А где-то позади ощутилось тихое дыхание. — Что такое, Ликси, заскучал? — процедил Хёнджин, не оборачиваясь. ⠀Он облизнул свои блядские губы, съедая привкус сладости. А какие на вкус губы Феликса? Такие ли они сладкие? Или кислые, как сок полевых цветков? — Пф, с кем ты разговаривал? — неподвижный Феликс прошёл к раковине. ⠀Не оборачиваясь. — С собой. ⠀Под эхо тихой-тихой улыбки Феликс набрал в пустой стакан холодной воды из-под крана и влил в себя. Притворно, лишь бы отвлечься. Свитер раскрыл часть тату на шее. Острые ветви с лепестками, на которые Хёнджин так засмотрелся. — Нальёшь мне тоже? — ласково попросил он и закрыл тетрадь. — Сам себе наливай. ⠀Натянув свитер, упрятав глотку, Феликс бросил колкий взгляд на улыбчивого поэта, как металлический диск, что мог рассечь противно прелестное лицо. Но притупился. Убийство — это же грех. А к греху падок Хёнджин. Феликсу было неприятно смотреть на него. Он забрал свой незримый диск и ушёл, провожаемый полными до краёв ядовитой любви глазами. ⠀Грех и добродетель. Хёнджину было плевать и на одно, и на второе. Он не желал наслаждения, не хотел спасения. Наверное, все его пороки кончались на флирте и демонической ухмылке, от которой чужие руки либо холодели, либо желали его удушить, а духовные достоинства — на видении красоты в любой мелочи и словесности, расписанной в стихотворениях. Тогда грехи Феликса — гнев и уныние, а добродетели — спасения уличных зверюг и попытки, тяга обрести счастье. Их души схожи, что ясно и ангелам, и бесам. Не ясно любителю неясной погоды. И видно видящему прекрасности в проглядывающихся тату Хёнджину. ⠀Он, не боясь ни кары, ни ярости, крепче сжал тетрадь, поднялся с дивана. Ноги несли его к запертой спальне Ликса. С каждым новым шагом по телу пробегала электрическая волна тока, молниеносным разрядом била лёгкие. Побуждала идти дальше, к райскому саду. Стеклянная сфера лопнула в животе, а в желудке скрутились коконы алкиноев. Хёнджин совсем чуть-чуть волновался и очень сильно хотел. ⠀Хотел заглянуть в душу Феликса с улыбкой, выражающей любовь, хотел прикоснуться к нему, обцеловать щёки, шею, раздеть и рассмотреть все телесные творения, восхититься и погибнуть от их красот, чтобы воскреснуть, вырезать их в своей памяти и вспоминать всю оставшуюся жизнь, а потом расклеить плакатами в аду. ⠀Юноша, переполненный предвкушением, остановился у закрытой светлой двери и, вздохнув, постучался. Никто не отозвался. Пальцы вновь потарабанили по дереву, ненавязчиво, легко, осторожно. — Что? — грубо спросил Ликс, не открывая, сквозь древесину донеслось глухое и раздражённое рычание. — Можно к тебе? — Хёнджин отпечатывал лунки ногтей на обложке тетради. — Зачем? — ... ⠀На долгое молчание Феликс всё же показался в тонком проблеске. Оглядел: алые волосы, мятые белые штаны, укрывающие до самых ступней и даже касающиеся пола, вернее ночи футболка с ярким растрескавшимся принтом «Slipknot», цепи куда-то пропали, а зрачки такие же широкие, с шестиконечными звёздами ярких бликов. Хёнджин молчал, бесил. И Феликс уже бы закрыл дверь, если бы в неё резко не вцепились: — Можно я почитаю тебе свои стихи? — остро, мгновенно, на одном дыхании проговорил Хёнджин, боясь проглотить слова. — Стихи? — Пожалуйста, — жалостливо добавил, слабо сведя брови. ⠀«Можно я почитаю тебе свои стихи, пожалуйста?» — повторило сознание Феликса. ⠀«Можно ты влюбишься в меня?» — возмечтал Хёнджин. Вонзи мне под рёбра кровавый кол, Выжги глазницы до праха и зол, Похорони меня за трещащим льдом, Будто я не был ничьим дворовым котом, Вознагради меня паршивой правдой, Пусть она встанет в косточках гвоздём. Не умерщвляй меня завтра, Сгуби сейчас, пока мы «вдвоём».