Упоение вкусом красных огней

Июльские рассветы докучают, Мучают меня и распирают Болью твоего ухода, милый друг, Брожу я среди книжек, плутаю я вокруг. Кошачие шрамы и цветные нитки в коже Поблёскивают на моих руках. Ветер чувств меня убьёт, похоже. Шатающийся ветер. Ветер, пыль и прах. © Венеция — Можно я почитаю тебе свои стихи... пожалуйста? ⠀Феликс замялся, как лист с неудачными строками. Даже онемел. Он вдохнул запах духов Хёнджина: что-то терпкое и ягодное, с остротой, как дорогие сигареты. — Н-ну... — он недоверчиво попятился и убрал руку от двери, — проходи. ⠀Заполнив взгляд сероватой плёнкой, что душила осенние леса, Хёнджин шагнул в пристанище юной души, желающей высокого, любящей музыку. Нет, не так. ⠀Юная душа, что зависима от музыки и помешана на высоком. И ещё одна юная душа, выписывающая мечтательные строки. ⠀Феликс — цветы лютика. ⠀И ему было больно бродить по свету, заполненному тьмой. ⠀У него солнечно-жёлтый цвет и дрожь краски под кожей. ⠀И в этом мире он пока не нашёл ничего подстать «возвышенному счастью». ⠀Ликс исследовал взором каждую складу на чёрной футболке, каждое движение, каждую мурашку на чужой спине, собственными глазами плавил. Хотелось ли ему посвятить вечер чтению стихов, от коих он был далёк и совсем не понимал квинтэссенции лирики? Нет конечно, чёрт дери всех Лорков, Есениных и Стивенсонов. Он бы хотел послушать музыку. Подсвистеть измученным мелодиям, что уже наверняка устали от своего вечного проигрывания. Ну сколько можно ебать этот патефон? Эх, а Хёнджин на него так засматривался, улыбался с тихим хмыканием, пробегалал по винилу, выискивая знакомые песни. Но он не понимал классики. ⠀Хёнджин — бренчащая серебряная цепочка, смоченная каплями пота. ⠀Он залит своими неприземлёнными, парящими где-то далеко и высоко грёзами. ⠀А вокруг его шрама цвели мелкие бусинки и кошачьи мордочки. ⠀Он прокрался к полу напротив, кажется, очень мягкой кровати и плавно опустился на паркет. Тетрадь, исписанная переживаниями, восхищениями и вздыханиями раскрылась на одной из страниц. И, не дождавшись Феликса, Хёнджин зачитал: Воздух, коим я дышу, Впустил в себя твой благовонный шлейф. Бить кислород нет смысла, ведь я его не сокрушу, Да если честно, то и не хочу, всё блеф. Но каждый раз вдыхать тебя мне мука И самая пронзительная боль. А без него такая смертная пустая скука. Воздух, коим я дышу, Впустил в себя гнустную моль. ⠀Оставшийся у двери Ликс наконец пошевелился. Он медленно подходил. Всё ближе. Надвигался. Как ночной кошмар, затмевающий мечты. И наполнял кислород собой. Мотыльки отмирали от его аромата, падали и лопались. Так и Хёнджин мог кончить от лёгкого запаха дождя, витающего вокруг, кончить и подохнуть на самом пике. Возможно, это греховно. И пусть. ⠀Распуская свои волны, Феликс плавно сел на кровать прямо перед ютящимся на полу мошкой-Хёнджином. — Ты можешь сесть на кровать, — сухо проговорил он, — а стихи... неплохие. ⠀Поэт улыбнулся. Не было для него ничего лучшего, чем признание скукоточащего мальчика-скитания. — Я в этом не разбираюсь, — честно признался, — эх, но слух не гложит, — и откинулся на одеяло, мысленно прося прочитать что-нибудь ещё. ⠀Прохлада спальни смешивалась с таким, совсем едва ощутимым теплом, как частички инея смешивались с горячей росой. Мигом оглядевшись, Хёнджин зашуршал страничками. Или это было его сердце. ⠀Комната Феликса когда-то была усеяна мелким барахлом, фигурками, пустыми банками энергетиков, а за шкафом даже копил пыль дорожный знак «STOP», и ничего этого не осталось. Минималистично-тоскующие шкафы теперь украшались лишь рядами пластинок. Постель серо-белая, как мёртвая мышь. Стол пустел всё больше и больше, ручки и карандаши с него исчезали. Осталась только рамка без фотографии. ⠀И в этой бедной тщетности Ликс давился, почти не жил здесь. Но искренне и слепо верил в то, что рука его вот-вот дотянется до своей цели, схватит и притянет к себе, как за красную ленту. ⠀Пока он вглядывался в потоки кислорода и поджидал новых строк, Хёнджин шелестел осенним листом и обёрткой фантика, приклеенной к одной из страниц тетради. Они венчали какой-то стих про осень. Некрасивый. Нужно бы сжечь. И вот наконец распахнулись строки о Феликсе. — Что молчишь? — вздохнул тот самый удивительный Феликс. Искрится солнце, гладит твои щёки, Углями бьётся, блещет, рдеет, Но они так от меня далёки, А так хочу поцеловать, но не жалеют. Ах, казалось бы, они так близко. Убивают, мучают меня в мечтах Сердце наполняют пламенем и свистом, И исчезают. Восхищенье ныне — страх. ⠀Молчание вновь заполнило комнату, надев на себя корону. Ликс, выискивающий на потолке красоту, зажмурился. Он бы мог услышать её в рукописных стихотворениях, ликующих о любви и страдании от тяги дотянуться. Хёнджин вот-вот докоснётся его, они так близко... — А вот это звучало хорошо, — вдруг проронил Феликс спокойным басом, — читай ещё. Я прикован лишь к тебе, К твоим ногам так низко пал До крови и разодранных колен. И в каждом сне тебя я звал, И каждый вечер на закате полыхал, Но чувства мои для тебя лишь тлен. А я ещё зову и возгораю, Надеюсь, ты услышишь и узришь Когда-то вой мой и огонь. Надеюсь, что отступит тишь, Я дотянусь и поцелую только лишь Позволь мне обнажится раю. ⠀Хёнджин бы мог всю ночь вычитывать и скомканными бумажками забрасывать Феликса своими «шедеврами». А Феликс бы мог слушать. Ведь это не столь скучно, как просто глядеть куда-то ввысь, веря в то, что по бетону, заменяющему пасмурное небо, разойдутся магические трещины и посочатся цветы чудесного сада. Это почти как слушать музыку. Только в тех мелодиях, любимых Ликсом, нет слов, а в стихотворениях нет мелодии. Но Феликс мог её поставить. ⠀Он встал с постели, не глядя на восседавшего на полу поэта-грешеника, читаюшего о пороках своей любви, и поставил на шипение одну из чёрных пластин. Простая гитарная музыка разлилась вокруг. «Это не классика, но под неё бы хорошо бродить в ливне» — думал Феликс, когда покупал её. ⠀В странном непонятном смятении мальчик опустился на кровать и, чуть сгорбившись, вслушался в чужой голос. Он легко хрипел, взволнованно подрагивал, словно для Хёнджина сей вечер был самым главенствующим, самым важным и оттого таким тяжёлым. Но всё-таки ему нравилось читать Феликсу. ⠀В литературе так много тонкостей, так много перьев и чернил, и так много душевных струн, за которые поэты могли дёрнуть своими перстами и словесными дарами. От красноречивых и ярчайших эпитетов, от переживаний героев и каждой выведенной автором запятой можно пролить слезу, восторженно ахнуть или закатить глаза с мыслями «боже, какая нудятина». Феликс не делал ничего. Его душевные струны просто не дёргало. Хоть он и мог зачитаться какими-нибудь сонетами после смерти матери, но лишь от безысходного одиночества, лишь ради поисков своего какого-то там счастья, о котором, может быть, ну хотя бы кто-нибудь когда-нибудь писал в стихах. У поэтов, что ни строка, то «о, счастие!», но Шекспир не помог, и Ликс быстро покинул его, оставив на полке, что позже загородила книгу кучей винила. ⠀Да, Феликс находил в поэзии только эстетику, но не глубину, не познание мира и человека, не нечто, чего он так жаждил. И произведения в винной тетрадке с тонкой подписью «Хван Х.» в уголке были бесспорно красивы. И не боле. Если я сгорю в аду — пусть так и будет, Но не смогу я перестать тебя любить. Ты, может быть, меня, порочного, забудешь, Но сам вовеки будешь в моём сердце жить... ⠀Хёнджин замолчал и пролистал множество листов. Там сокровенное и болючее, там про кошачьи царапины и разбитое лобовое стекло с абстракциями крови, про лето и бисер. И ещё что-то совсем не достойное, про то, какая трава изумрудно-сверкающе-медовая, про небо, будто нарисованное голубоватыми красками. Что-то, написанное за минуту от нечего делать. И пока Хёнджин искал стихи о Феликсе, написанные чёрным, как его татуировки и глаза, тот сквозь музыкальный шёпот спросил: — Так хочешь поцеловать меня? ⠀Тяжело спросил. Хёнджин весь вспотел. Он застыл. Пальцы на мгновение сорвались, поцарапавшись об бумагу. — Если позволишь... — Я тебе на кровать позволил сесть, а ты всё на полу, — фыркнул на выдохе Феликс. ⠀И Хёнджин плавно подтянулся. Он робко присел на подушки и раскрыл тетрадь. Гитара разбавилась приятным чтением. Ликс прильнул рядом. Разделяли их несчастные полметра. Или полмира. Но Хёнджин бы прошёл половину вселенной. А Феликс, может быть, только четверть Сеула, чтобы послушать сердечные изрекания, и его половину в поисках какой-нибудь пластинки. ⠀Бедному Хёнджину с его грёзами о поцелуях и подавленной искренней улыбкой так и не дали ответа. Голос начал дрожать сильнее. Потому ли, что Феликс так просто и легко спросил о его заоблачных мечтаниях, или просто воздух такой спёртый, что прорезал глотку? ⠀Прочиталось ещё пару страниц. И Хёнджин, глядя в пустоту, закрыл тетрадь. Он вслушался в остановившийся винил. Ликс поставил ту же песнь по новой и вернулся в кровать. А Хёнджин стал так отрешён от всего, что казался неподвижной картиной, врисованной прямо в одеяла Феликса. — Может быть ты почитаешь? — ожил всё же Хван, и посмотрел такими мерцающими глазами, что в них засияла та самая половина вселенной. ⠀Без слов Ликс забрал протянутую тетрадь и зачитал ещё одно стихотворение о самом себе, о веренице своих свитеров, о спрятанных тонких руках и о сладком запахе. Хёнджин засмотрелся на его веснушки, обвёл каждую взглядом и улыбнулся. Он аккуратно опустил голову на мягкое плечо. Его не скинули. Наверное, Феликс просто увлёкся. И Хёнджин тихонько усмехнулся этому. Взор скользнул к губам острой формы, что могла без ножа разрезать Хвана, и разрезала. У них особенный персиковый цвет, розово-оранжеватый с лёгкой малиновой кромкой и жемчужным блеском. До боли, дрожи, безумия и блаженства притягательные, дурманящие. — Даже не смей смотреть! — сгрубил Ликс, закрывая тетрадь, — Можешь целовать меня куда угодно, хоть задохнись, но не тронь мои губы. ⠀Всё же Хёнджину это и без криков ясно. Но иногда он переступал тонкую грань, позволял разглядывать, позволял сладенько шутить. И играть: — Коварный запрет... Но ты сам этого возжелаешь, Феликс. Тогда я исцелую твои щёки. ⠀Но ты сам этого возжелаешь, Феликс. ⠀Пошлая ухмылка ядовитым токсином впрыснулось в слизистые глаз Феликса. Он раскрыл одну из страниц и принялся зачитывать, пока Хёнджин приклеивался к его скуле, оставляя на ней бутоны мелких и долгих чмоков. Вечер уже перетёк в ночь, 1:43 на часах, стоящих напротив, на музыкальной полке. Стало холоднее и темнее. Лампы в спальне Феликса горели тускло-белым и приманивали к себе осенних мотыльков. Те кружили у огоньков серовато-рыжими крылышками. Сейчас обожгутся и все поумирают. И Феликс был готов умереть с ними. Утром. А в ночь ему не так скучно. Стоило бы признаться самому себе, что у Хёнджина писательский талант, его стихотворения невероятно прекрасны, а красноватые губы бесконечно, просто невозможно мягкие и нежные. И если это смерть Феликса, то она не так уж и плоха. Но он никак не может поверить в это, нельзя, так неправильно. Узреть бы мне до лававой погибели цветы, Что усыпают твоё тело, там и тут. Я так желаю, хоть мне запрещаешь ты, Вкус ощутить нетронутых никем прелестных губ. ⠀Творец сея слов, Хёнджин, опустился к шее, чуть втянул в себя бледную кожу. Пряжа немного сползла и позволила поцеловать прямо в мелкий цветок сакуры. Он не останавливался, меж близости делал лёгкие отдышки, что горячо обдавали Ликса мурашками. Но сразу же смахивал их новым поцелуем, наслаждаясь своими недо-произведениями, звучащими из уст Феликса. Это было долго. Но окончилось так быстро. — Я поцеловал тебя двадцать семь раз. И ровно столько же я перед тобой извиняюсь, — отстранился Хёнджин, посчитав, что забирал себе слишком много. ⠀Надо же, у него есть совесть. Осталось, чтобы Ликс это понял. Ему ещё много нужно понять. Пока он думал, что в своей игре «поиск возвышенного» он медленно, но верно проходил уровни со спасением котят, музыкой и видением красот в дождях, в игре «жизнь» он застрял на одном месте и никак не двигался. ⠀А они просто два надломленных мальчишки. Феликс — лютик, а Хёнджин — цепочка. ⠀Но что, если лютику оборвать все лепестки, а цепочку растерзать на одинокие звенья? — Что за браслет? — разбавил молчание Ликс. — М, этот? От моего друга, — улыбка Хёнджина обрела тоскливый свет, — милый, правда? — Детский... ⠀И лишь сейчас Феликс заметил, что Хёнджин смотрел не на него, не на свою тетрадь в его руках и даже не в пустоту. Он лыбился тому самому бисерно-ниточному простому браслетику. Феликс отрезал в своих мыслях короткое «сбредил» и уткнулся обратно в слова, выведенные ровным, где-то импульсивным почерком. ⠀Были в тетрадях Хёнджина и просто обрывки фраз, да таких, что трудно продохнуть: «Тяжело и одиноко, однако, без тебя, а коты только шипят на меня, рычат на шрам, но чудно мурлыкают твоему браслету. Я скучаю, прибереги мне место в раю, в коем мы никогда не встретимся, мой тот, что стал словом “дружба” и связал меня своими узами», «Глядя на твои смоляные волосы, я чувствую, что мои пальцы сводит судорогами и конвульсиями, от желаниях тронуть их, а когда трогаю, хоть на миг, жалею, что тебе это приносит лишь гнев», «Мы похожи», «Я бы зацеловал твои губы до иссине-кровавых пятен, но ты так бережёшь свой первый поцелуй, тогда подари ему своему истинному счастью». — Истинному счастью... — перечитал Феликс и что-то внутри него йокнуло. — А?... — Ничего. — Тут просто мысли всл... глухие мысли, — Хёнджин начал перелистывать страницы прямо в руках Ликса, пока тот дивился, сколько же у него таких «глухих мыслей», — вот, здесь стихи. — Расскажи про того друга. ⠀Вдруг Хёнджин ощутил в груди ясную картину: там была цирковая воздушная гимнастка, сорвавшаяся с лент и упавшая прямо в дебри шипов, в стекло и металл, в никуда. Может быть, это слишком драматично, может, даже поэтично. И чуть-чуть перекликалось с жизнью. Что-то сорвалось, что-то умерло. — Ну-у... мы дружим с того лета. Раньше часто ходили друг к другу в гости и читали книги... Он постоянно обшаривал библиотеки, хах, мог зацепиться за какого-то автора и орать: «а-а-а, мне это надо!». И постоянно, в одну библиотеку, в другую, и вот не уставал вообще! — Хёнджин начал... и затерялся в своей истории, в их истории, — У него была дурацкая привычка: пока книгу не прочитает — не купит, а читать по интернету — никак, только наживую, ха-ха. Мы с ним у меня в квартирке часто собирались, на подоконнике, и читали-читали, переговаривались о прочитанном... ⠀Воздух стал ещё тяжелее. И Феликс уже понимал, что такие рассказы не заканчиваются хорошо, это было видно в глазах Хёнджина, которые он прочитал. Два человека, что могли читать Хёнджина — Ли Минхо и любимый Ликси. И у Феликса были похожие глаза. — Мне с ним так было весело, знаешь! Обожаю его, пх. И он до усрачки, кхм, любил котов, — что сказать, поэтичный слог подпитывался либо ещё более поэтичным, либо сквернословиями, а Феликс даже еле заметно хихикнул, — вот увидит какую-нибудь бродячую кошку, так сразу надо погладить, подкормить и потискать. А с людьми холодный и высокомерный, что и сам на кота похож, бр-р-р... но всё-таки такой тёплый... — Я тоже подкармливаю. — Заметно, весь двор кишит усатыми, ха, не подумай, мне нравятся коты, но дворовые... что от них ожидать? Как-то меня один бродяга поцарапал, прямо через вену. А Минхо заклеил пластырем и сказал «прости его», пришлось простить. Но тот кот точно хотел меня сожрать! — Минхо? — спросил Феликс, рассматривая виднеющийся белый шрам на запястьи Хвана. — Мой друг. И потом он сплёл мне этот браслетик. Наверное, чтобы я больше любил кошек. Эти ниточки пахнут кошачей мятой, и бусы-мордочки, гляди. ⠀Свет утопал в темноте. За стеклом горели только звёзды. И-то, чересчур высоко. Феликс вгляделся в бусинки — правда мордочки, миленько. И трагичненько. — Мгм... — А потом... — голос подвёл и пропустил дурацкий визг, душа заболела, — потом он меня покинул. По-дебильному вышло. ⠀Вспыхнувшие в рассудке воспоминания обожгли настоящим пожаром. Огонь удивительно красив. Но приносит боль. Хёнджин откинулся на мягкую тучу-подушку и съехал спиной вниз, ложась на покрывало. Он притянул запястье к носу и вдохнул уже давно выветрившуюся мяту. Запах ощутился далеко-далеко, слабо, но так близко, по-родному. — Ликси, почитай ещё, пожалуйста. Мне не хочется говорить об этом сейчас... ⠀Кивнув, Феликс зачитал своим бархатно-низким голосом романтичные вздыхания. На мгновение он даже проникся ликом незнакомого книголюба-кошатника и внутри стало чуть печальнее после такого тихого и жалкого «он меня покинул». Феликсу почему-то всегда чудилось, что у Хёнджина много друзей, в университете он хорошо общался с однокурсниками, но это всё механика. Настоящий лучший друг у влюблённого был один. И то, с каким теплом он про него рассказывал, пусть и не долго, уже дёргало те самые струны души. Теперь даже стихи обрели эту сверхспособность. Феликс поймал себя на мысли, что по-настоящему проникался строками и ощущал тонкие осколки эмоций Хёнджина. ⠀А Хёнджин винил себя в том, что посмел открыться человеку-коту. Они ведь мало живут. И расставаться с ними больно. А Хёнджин наслаждался мелодичным голосом Ликса и стоящей на повторе пластинкой. ⠀Хёнджин заснул. — Развею тебя лентой по ветру и свяжу свои ру... ⠀Феликс, ощутив лёгкое сопение возле своих рёбер, глубоко вздохнул. Он закрыл тетрадь и уставился на закрытые веки, греющие под собой миленькую родинку. Ярко-красные прядки падали на глаза и щекотали их, ресницы подрагивали. Раздражённо затянувшись воздухом, Ликс смахнул мешающие волосы, поправил подушку и безразлично бросил на дремлящее тело одеяло. И, выключая свет тихим щелчком, усмехнулся, подобно самому Хёнджину. Это он так пожелал «приятных снов». И отмахнулся. Прикрыл дверь. ⠀Мысли смешались в его сознании, стукая по вискам, отскакивая по инерции, выбивая пот со лба. Слишком много. Голова болела, раскалываясь на осколки. Феликс, стараясь сгрести их в кучу, продышался и поволочился к дивану цвета вымытых костей. Он устало плюхнулся на него и начал вырисовывать воображаемые узоры на полу и стенах. Потолок осточертел, всё равно ведь не падает. ⠀В груди до сих пор ныла необъяснимая жалость. А по мышцам растекалась усталость. Ликс вытянулся вдоль дивана и подложил ледяные руки под голову. Его тату тянуло. Запястья чесались, это розы со змеями бушевали. А ночной мрак рассеивался слабым светом кухонной лампы, висящей прямо над головой. Феликс опустил тяжёлые веки: — Привет, мам, ты спишь? ⠀В этот миг, когда вопрос задался сам, он ощутил себя неимоверно слабым и аморфным. Даже кончики мизинцев не шевелились, только ровное дыхание и алеющий глазной белок, отнюдь не белый. Мгла укутывала его своей сатиновой шалью, в которой запутались будто откашлянные лепестки вишни, вышитые драконы и хиганбаны. Так он и заснул на узком кожаном диване. А на полу рядом пристроился раскрытый чемодан Хёнджина с помятыми вещами, тетрадками и сероватым радио с розовыми надписями «make you feel my love» и «don't make me bad». ⠀Ночь — это дивное явление, отворяющее двери разума, что главенствует над вялым телом и пронзает его порой странными, а порой и гениальными думами. Но на утро часто выясняется, что не были они гениальны. Ночь — это время грёз и кошмаров, обнажающих страхи и мечтания. Феликс спал со своими демонами, пытаясь выжечь их изнутри, подрывался по ночам от слишком глубоких размышлений через занавес сновидений. А Хёнджин любил валяться на своей твёрдой кровати, впечатываясь в одеяла, наглаживая своё тело, любил просматривать чудесатые сны, как кинофильмы. Ночь — это порывы услады и пламенной кислоты. ⠀Феликс раскрыл глаза. Перед ним белый кухонный стол с двумя стульями, приоткрытая форточка с сероватыми тучами, и так и не выключенная лампочка. Он вымученно потянулся. Диван жёсткий, всю поясницу выгнул и погнул. Каждое ребро хрумкало, как затвердевший пряник. И сердце туманно плясало. — Чёрт... — протянул Ликс, — он спал у меня, вот же дерьмо. ⠀Мысленно вымыв язык, Феликс поднялся. Его изнутри разрезали мысли о Хёнджине. Как он вообще позволил грешнику спать у себя в первый же день? Как обозвать его, чтобы не сильно грязно, но колко? Как ему спалось? ⠀А у Хёнджина был один схожий вопрос: как же спалось его соцветию лютиков? Он проснулся в невесомых одеялках с яркой улыбкой на лице. Но она померкла, как только он вспомнил о Ликсе. — Чёрт! — тихо шикнул он, — где он спал? ⠀Красноволосый мечтатель подскочил с постели и метнулся к лестнице. Он замер за стеной и вгляделся в Феликса, сидящего на диване. Тот мирно пил крепкий горький кофе с расписанной чашки, словно из антикварного сервиза прошлого столетия. Свитер цвета молока, которого так не хватало тому совсем чёрному напитку, обнажал фарфоровую шею, что Хёнджин так старательно выцеловывал в сегодняшнюю ночь, четырнадцать раз из двадцати семи. Он, облизываясь, рассмотрел каждую линию, какую только мог рассмотреть. «О, Господь и Сатана, да это же просто потрясающе...». ⠀Алло-тёмная фигура скрылась в спальне Ликса. Хёнджин бродил по ней кругами, обводя светлые стены и ряды полок. Он вновь присел напротив винила и пробежался пальцами по нескольким коробочкам. «Нужно будет обязательно показать Ликси, что такое радио» — подумал он, усмехаясь патифону, будто украденному из того же дворца начала двадцатого века вместе с чашками. И этот проигрыватель с музыкальными пластинками — всё, что Хёнджину было дозволено рассмотреть. Остальное пряталось в закрытых шкафах, комоде и ящиках стола. Но любопытство всё же толкнуло Хёнджина поиграть. Он ехидно ухмыльнулся, предвкушая что-то особенно играючее: «поиграть...». ⠀В своём хищном сиянии Хёнджин наклонился к кровати. Под ней люди хранят самое тайное, самое глупое и самое радостное. Или простое никакое. Задрав пропахшее его ягодно-летним запахом одеяло, он вгляделся в тень. Она в ответ не глядела, но радушно впускала в свои объятия и хвасталась сокровищами: треснутый скейтборд без одного колеса, караоке-сборник «рок-хиты 2000-х», упаковка пластиковых стаканчиков и брошенный туда забытый серый свитер. Воистину клад. ⠀Юноша с лёгкой радостью хмыкнул. Хоть что-то напомнило ему о том смеющемся мальчишке под его окнами. И ещё цепь на его брюках, Хёнджин специально обронил её во дворе среди июня, зная, что Ликс придёт и подберёт её, омыв безалкогольный пивом с акскорбинками. Да, подобрал. А Хёнджин так и не рассказал о своём почти подарке. ⠀Он лёг обратно в постель. Всё ждал, что Феликс ввалится и наорёт на него. А Феликс ждал, что Хёнджин с коварно ухмылкой чмокнет его в щёку, и вот тогда он наорёт. ⠀Обречённо ждущие. ⠀Хёнджин сорвался первым. ⠀Дёрнулся, размазывая по воздуху красный блик. Он распахнул спальню, осветив проём своим воодушевлённым возбуждением. Он рассёк лестницу окоченевшими ногами, что сводило и разрезало так, словно он бежал босиком по острым осенним листьям в утреннем пролеске. Он остановился и понял. Что ошибся. ⠀Ликс его опередил. ⠀Расписанный узорами мальчик спрятался во мраке ванной комнаты. Вкручивал лампочку, украденную с кухни. И всё думал о Хёнджине. Как бы пресечь его, пересечься с ним, чтобы грешник-поэт не воспылал и не спалил дом, чтобы не догадался. ⠀Выйдя из комнаты, Феликс заметил яркую макушку в гостиной, хмыкнул под нос и юркнул в свою спальню. Мерзко. Вся кровать провоняла смородиной, летними деньками, что ветреные детишки привыкли называть «простенькими и лёгкими», корицей и шампунем, приторный химический запах. Похож на йод или зелёнку: противный, но так и хотелось вдыхать его и вдыхать, дышать. Ликс запрыгнул под одеяло. Зря потревожил, от него неприятно-приятный аромат исходил ещё сильнее. Феликс учуял новые ноты, раскрыл неведанные вкусы — это металл или кровь, капающая с безнадёжно влюблённого чрева, это паста гелевой ручки и смоченной потом бумаги, это доски с облезлой краской на детской площадке. ⠀Умиротворённые моменты всегда умирают. Их прерывают, умерщвляют и оставляют на коже сухой ранкой, душистым призраком. ⠀И ещё пару совсем нелёгких, а просто пустых деньков Феликс сам станет призраком в своём доме. ⠀Его язык стукал по зубам, цокал, глаза слезились от недосыпа. Кошмары тревожили. В них было что-то чёрное, что-то мокрое, что-то взрывающееся. Утра проносились мимо, как поезда в унылых метро, как бумажные самолётики взаперти нудного университета и лекции об экономике, бесы бы её побрали. Вечера склеивались с музыкой. И в их густом течении Ликс отсчитывал дни, проведённые словно в клетке с улыбчивым писателем, что отчаянно старался заглянуть в сумрачные очи и приковать их к себе. ⠀И в этот вечер Феликс, лёжа в морозных объятиях постели, меланхолично бросил гадкое «три». Изредка его мозг прокручивал стишки Хёнджина, как тот самый кусок винила. ⠀Чьи-то пальцы стукнули по двери и раскрыли её. Хван, влетая в комнату, улыбался красными губами. Взбудоражив Феликса, он прильнул рядом и сцепил руки на его талии. Обрадованная чем-то невнятным макушка вновь оказалась на рёбрах, пропалила кожу и дотянулась до них, хрупкие шаткие кости. А за ними и сердце, обвязанное молочной пряжей души. Из карманов чёрных растянутых штанов посыпались обрезки тетрадных листьев. ⠀«Я же не дочитал» — вдруг вспомнил Феликс и дёрнулся. ⠀Только сейчас он ощутил чужие запястья на своём животе. И они не стягивали туго, как виселица, не бренчали металлическим лязгом, а поглаживали, как мягкая разноцветная листва с вкраплениями редких сухих ромашек и божьих коровок гладила ноги в серости мира. — Ликси, давай поиграем? — слащово, язык онемел и зубы заскрипели. Развею тебя лентой по ветру и свяжу свои руки, Свяжу из слов твоих петлю и горло затяну... Мне хочется тебя утешить и разрушить твои муки, Лишь дай мне шанс, убей, но воскреси, я помогу! Ты отвергаешь, но я слышу солнечное пение, Я подыграю ему, повальсирую со сном про милого тебя. Вовек не успокоить моё сладостное рвение, Что возгорает, побуждает жить, вдыхая пыль, страдая, и, любя. Мы так похожи, но не видишь ты, что наши души скованы цепями лета, Наша любовь скрывается за призмой грешности ужасной. Пытаюсь докричаться, но мой крик срывается на шёпот, нет ответа. Пытаюсь дотянуться, но кожа твоя холодеет, греть её напрасно. Развею тебя лентой по ветру и свяжу свои руки, Свяжу из слов твоих петлю и горло затяну, страдая и любя... Я брожу, мечтая о твоей любви, а ты скитаешься от скуки, Мечтая о прекрасном счастии. Позволь им буду я? ⠀Хёнджин пронзительно чувственный. Ликсу почудилось, что он похож на дворового кота, которому нужна ласка, которого нужно погладить. Скулы с отголосками жасмина, чёртовы алые волосы, расброшенные по свитеру Феликса, футболка с яркими разводами, прилипшая к телу, и пальцы, пробирающиеся к разрисованной коже. Ликс тихо шикнул. И Хёнджин сразу отдёрнул руки, вернув на словно сахарно-ватный свитер, усмехнулся. Он провёл носом по мягкой вязке и снова проныл: «ну давай поиграем...». ⠀За оконным стеклом разливались закатные тона, наполненные янтарём и рубином. Драгоценная краска заползала в самые крохотные щели и красила стены жёлтым. «Лютики такого цвета» — думал Феликс, любуясь видом. Его ещё обнимали, гладили, почти выдирая печень своей нежностью. Вечер тёплый из-за Хёнджина или тучи рассеялись? — М?... — Отстань, Хёнджин, — проныл Феликс, но не тронул окольцовывающие его руки. — Ну дава-а-ай. ⠀Юная душа, запиханная в самое сердце, как набивка в игрушку, не питала ненависти к поэту, но презирала вульгарно мигающего мальчишку. И её тошнило от самого Феликса. От этого запятнанного и загнанного внутрь себя дворового ребёнка. ⠀А что, если он ответит Хёнджину «да»? ⠀Пот стекал по коже, обвалакивая её, предвещая нечто, что желалось смахнуть, не ощущать, стонущее и клыкасто усмехающееся. ⠀И почему на Феликса всё это обсыпалось, как ванильная стружка, облитая вишнёвым сиропом? ⠀И мама покинула свою комнату, источающую любовь, и чёртов Хван Хёнджин со словами, источающими любовь, и куча мурчащих котов, источающих любовь. Слишком много этой «любви», что даже тошно. Это ведь не та любовь, кою можно наречь истинным счастьем, да и почему счастьем должна быть именно любовь? «Счастье — это слушать стихи Хёнджина и терпеть его приставучие объятия? Бред,» — Ликс поёрзал, скидывая с себя чужие ладони, но они вновь уютно обмякли на вязанном молоке. «Сами феи слетают его свитера,» — замерцал Хёнджин под боком, ещё чуть-чуть и не удержится — укусит, вылакает сливки и сахарные гранулки из пряжи, может, доберётся до желудка и, плюнув в него, чтобы не пустой был, проглотит вместе с кофтой. И в чём было больше сладости, в одеждах Ликса или в душе Хёнджина? — Поиграй со мной, — переполненная добротой и светом улыбка переменилась на таинственную ухмылку, — Феликс. ⠀На языке стало вязко, липко. Как после сахарной затяжки. — Поиграем? А? ⠀Браслет на тонком запястьи с паутиной из вен звякнул. — Да. ⠀Слова, брошенные, как кости на сгнившую доску, лишь бы услышать молчание. И испугаться его. ⠀По жилам разлилось предвкушение. Хёнджин плавно стёк с Феликса и навис прямо над его животом. Точно выгрызет желудок. Как кот, как Минхо его учил. Как коты, которых Феликс натаскал во двор, но они не спасут его, как он их. ⠀Кровь забурлила так горячо, что казалось, расплавит кожу и польётся ото всюду. — Да, — кивнул Ликс, а коленки его задрожали, — мы поиграем.