Упоение вкусом красных огней

⠀Юная душа желала чего-то не ясного... ⠀Он не желал наслаждения, не хотел спасения... ⠀Но ты сам этого возжелаешь, Феликс... ⠀Желания — чудовищная вещь. Люди ищут способы, как бы их исполнить. Люди жгут мосты и сердца, замораживают, разбивают и душат. Желать страшно. Чужие желания способны разрушить. Уничтожить желающего, уничтожить тех, кто вокруг него. А способны и ничего не сделать. Это подобно эффекту бабочки. Взмах — трагедия, празднество или пустота. Ещё взмах — кто-то поломался, что-то свели в утиль или ничего. ⠀Думы о желаниях породили в мечтательном Хёнджине хризиридию. Она вылетела из самой груди, опылила сознание. Желания. Они налипали разноцветными переливистыми крылышками на мозг, порождали в нём искорки. Они тоненькие как стекло, как влюблённое сердце. ⠀Каким-то летним утром, что заползало зорёй в узкую комнатку Хёнджина, он как обычно читал шекспировские сонеты. Сидел на подоконнике вместе с Минхо. — Знаешь, я так хочу себе рыженького кота, карамельного, как мёд, — вздыхал Хо, зачитываясь стихами. — Твоя мечта? ⠀Хёнджин усмехнулся и перелистнул страницу. Книга запахла медовой карамелью, как странно. Пряный запах воска и сладости зашептал внутри, не желая испаряться. — Нет... моя мечта поселиться с тобой в Британской библиотеке и читать-читать-читать, а ещё кошек гладить, чтобы они по полочкам бродили и мурлыкали. — Воистину замечательные желания. — Жаль, не исполнится. — Да, жаль не исполнится, — тяжко выдохнул Хёнджин и, закрыв книгу, вспомнил: Минхо мёртв. ⠀Воспоминания ещё хуже желаний. Они тянут душу куда-то в тернистые дебри и бросают прямо на шипы. Всё кровоточит, всё болит, пока рассудок разукрашивается давно ушедшими картинками. И лето кануло, запах почудился, яркие острые глаза друга привиделись. ⠀Оставленный в одиночестве Хёнджин долго мучился, просыпался среди ночи в ледяной, как трупы, кровати с торчащими железками. Вспоминал, как желал и мечтал вместе с Минхо. А тот остался только фенечкой на руке. ⠀Это прошло, это кануло вместе с летом. Осталось солёным осадком и раскидистой тенью внутри, но не шипело, боле не жгло столь горячо. В Хёнджине с тех пор очнулись иные желания-бабочки. Феликс называл их грешными, скверными и порочными. ⠀И он ввязался в них, как в верховное вожделение. — Да. Мы поиграем. — Прекрасно, — промурлыкал Хёнджин и приподнялся. ⠀Закат перетекал в черноту. На последних лучах алые волосы светились особенно красиво. Они удивительно пылали, сгорали и утопали то ли в солнце, то ли в невинном измученном Феликсе. Лишь бы всё побыстрее прошло и забылось в ночи. Лишь бы от него отвяли, как цветы в дождливую осень. ⠀Глядя на скачущие блики в чёрных глазах, Хёнджин думал о том, что Ликс прекраснее всего в тот самый миг, прежде, чем он исчезает, обращается в чудовище, противящееся Хвану. Кровавые волосы струились по шее, что вот-вот станет задушенной, радужки пригревали в своих озёрах звёзды, что скоро померкнут и затеряются в бесконечности. Хёнджин навис над Феликсом, игриво улыбнулся, томно заговорил: — На желания... — его руки медленно обвели чужие бёдра, — а суть игры в том... ⠀О победе всегда нужно говорить в самом начале, перед правилами. Знай Ликс эти правила, он бы задушил и потушил Хёнджина ещё до того, как тот вошёл на порог его дома. — ... чтобы показать друг другу как можно больше поз для секса, — опустившись совсем низко над глоткой, выжег прямо на коже грациозный бес. ⠀Ощущение, будто Феликсу набили ещё одну татуировку, то есть, противное, горячее и пылающее. Плохие красные розы, затянувшиеся узлом вокруг лёгких. — Чего? Иди ты! ⠀Его заполнил шок, тот самый, что пробирается электричеством к самой груди и застревает там ржавой пулей. Ликс перевернул Хёнджина, резко и молниеносно. Он оказался на его бёдрах, а ладонь поползла к шее. Но остановилась. Дыхание перехватывало. Осознание — это вообще что? Феликс про себя подметил, насколько Хёнджин красивый снизу, отмахнулся. И замер. — Резво начал, хорошо, — усмешка заискрилась почти на щеках. — Я не играю в эту озабоченную дрянь! — Ты не можешь отказать, Ликси, ты уже сказал «да». ⠀В незримой сфере из мечущейся злобы Хёнджин осторожно поднялся. Он приобнял талию Феликса одной рукой и зашептал в самые губы: — Я клянусь тебе, что не буду приставать. Я клянусь, что буду касаться и обращаться с тобой аккуратно. Клянусь, что подчинюсь любому твоему движению. Но мы сыграем. ⠀Убаюкивающий голос проникал туда же, куда и режущий шок. Почему-то ему хотелось верить. Это ведь тот шёпот, вычитывающий стихотворения, успокаивающий своим блаженным тоном, словно лепестки бархата. Феликс почувствовал себя слишком странно. Его тело ныло, кости хрустели, сердце чего-то просило. Кажется, вырвать себя к чертям и скормить Хёнджину. Показывать на ком-то интим, какая глупость. Такая смешная, нелепая и одновременно задевающая, то ли гордость, то ли совесть, а потому... дурацкая игра. Вдох породил в горле горячие колющие ожоги, выдох чуть ли не удушил. Феликс мешкался с этим решением, глядя в назойливые и настойчивые мерцающие омуты, что так и говорили: «давай съедим сердца друг друга?». Взор, пожирающий изнутри. — Я уничтожу тебя, если нарушишь свои клятвы, — прорычал Ликс и сдался. — Не ври, тебе не хватит совести, хах. ⠀Сила секундно покинула все конечности и прилила к ним вновь. Феликс покинул бёдра Хёнджина и завалился на подушку, готовый выслушать полный свод правил и уничтожить. — Показываем друг на друге, сверху может быть кто угодно, можно поменяться, повторяться нельзя, первый раунд, м... пусть будет пять поз, — игриво подмигнул Хёнджин. — Пять?! — Боишься? Тогда три. ⠀Ликс упрятал лицо ладонями: — Боже, что за хре... — Я начну, — Хёнджин приблизился и нежно дотронулся до колен Феликса, разводя их в стороны, — с миссионерской, — улыбнулся он, оказавшись прямо между ног смиренно лежащего парня, — твоя очередь. ⠀Всё затряслось. Вскипела кровь и заиграли нервы. На удивление, Феликсу не было до тошноты противно. А тело предательски отозвалось тягучим импульсом в ответ на соприкосновение с пахом Хёнджина. Хмурясь, юноша высвободился из его крепких рук, заострил взор на венах, оплетающих запястья. Долго смотрел, проклятие. — Я м-могу?... — Трогать меня? Где хочешь. Только не раздевай, — его ухмылка, приправившая знойную фразу осела в голове острым отпечатком. — И можно, чтобы ты был, ну? — Можно, Феликс. ⠀Услышав это коварное согласие, Ликс упёр руки Хёнджина в одеяло и скользнул назад. Алые реки запульсировали в самом мозгу. Мысли все разом испарились, куда-то подевались. Феликс немного подался вперёд и надавил на тёплую спину, ставя похотливого писателя в коленно-локтевую, доводя того до пылких мурашек, ползущих по потеющей коже. — Раз, — тихо сказал он и отстранился, ловя себя на мысли, что Хёнджин и вправду очень тёплый. ⠀А Хёнджин, отдающий всё своё тепло, волшебство и беспечность, подтянул Феликса обратно к себе и присел ему на живот. Бабочка, что родилась в его сознании, пролетела вдоль рёбер, одаривая прохладой и влагой пота. Трение на растянутых штанах отдало в виски и роговицы. — Два. ⠀Этот голос как удар током — болючий. И мерзкий. Феликс, сглотнув, выбрался из-под Хёнджина. В глотке всё комкалось и комкалось. Он вильнул за спину улыбающегося и теряющегося в этой улыбке безумца, и приобнял талию, вынуждая приподняться на колени. Его руки Ликс заломил назад и сцепил со своими: — Два. — Позы для минета тоже считаются, — Хёнджин вдруг развернулся и сел на мягкое покрывало. ⠀Пальцы запутались в чёрных волосах Феликса и притянули его голову ближе. Возбуждение ударило под дых новым разрядом. Ох уж эта гадкая колкость, от которой волосы электризовались, лёгкие сжимались, а рассудок мутнел сам собой. Феликс шумно выдохнул на пах Хёнджина и схватился за его бёдра. Кажется, после этого буйного касания на них останутся алые следы. Он надавил на чужое тело и опустил ниже, пытаясь отдалиться от развратного Хвана. Или от своих мыслей, которые пульсировали голове и обращались в обычную прошлую дурь. — Хах, три, — усмехнулся сам дьявол и отпустил мальчика. ⠀Феликс в мгновение выволок этого дьявола с постели и опустил на пол, усаживая на ледяной паркет, почти бросая в плен вечернего мороза. Он встал перед ним, приклонил перед собой. И наслаждался. Всё же глядеть на Хёнджина сверху — удовольствие, проходящееся шлейфом по глазницам. — Три, — выпали он разъярённо. ⠀Гнев всё нарастал. Вместе с откликами кожи, покрывающейся мурашками. Нежные руки поплыли вверх по ягодицам Ликса, чуть сжимая их. Хёнджин прильнул ближе и оставил долгий поцелуй прямо на ткани штанов. И, чёрт его побери, Феликс прочувствовал сея деяние всеми нервным окончаниями, дрогнул и шагнул назад. ⠀Эта игра зашла так далеко или его возбудил чёртов Хван? Хмыкнув сам себе, Феликс сел на край кровати. Хёнджин подсел рядом и прикусил его в мочку уха: — Второй раунд, пять поз. ⠀Он охватил запястье Феликса и потянул на себя. Прижал к стене и дыхнул на шею: — Раз. ⠀Жгучее угрызение зашевелилось прямо в лопающихся капиллярах Феликса, среди вен и артерий. Его татуировки, разлетевшиеся по телу острыми листьями роз с железными окровавленными шипами, драконами, чёрными змеями, источающими густой яд цвета гнилого яблока, раньше приковывали к себе любопытных и ценичных. В летних громких вечерах, заполненных угаром и розовым дымом. А ныне он сокрывал их тканями одежды. Когда-нибудь кому-нибудь откроет, покажет, позволит восхититься. Но пока они кололись и трещали, будто разрывая плоть по тонким слабым швам. ⠀Хёнджин впивался глазами в выглядывающую веточку на шее, в узорный огонёк. Он восхищался. Он придумал себе новое желание. Он подсел на неясный наркотик, и хотелось больше, хотелось ещё поразглядывать, обвести пальцами и сковать в объятиях. ⠀Но похоже, они слишком глубоко задумались. — Раз, — повторил Хёнджин, мечтая, чтобы слово затерялось в забвении, и продолжил обводить хищным взглядом ту же ветку. ⠀И вновь тишина. Опять молчание. Снова время отдаться вибрациям, кои расходились внутри. «Успокойтесь , успокойтесь...» — слёзно просил их Ликс не двигался. Его ладони упирали в лёд обоев, острые губы медово-клубничного оттенка сушились на прохладном дуновении улицы, что вторгалось в спальню через тонкие брещи окна. ⠀Вся та куча ощущений, что перемешалась в юной душе, выползла к сердцу и разбавила густеющую кровь. Капля пота стекла по лбу. Хёнджин заботливо стёр её пальцем, продолжая стоять сзади и обнимать, поглаживая исписанную цветами грудь через свитер. Феликсу не хватало слов, чтобы сказать, каково ему. Слишком неоднозначно. Касания к телу приятны и ласковы, но это ведь грёбаный Хван Хёнджин. Все его слова и поступки ведь пропитаны похотью. Это Феликса отвращало и гложило. Так почему ему нравилось стоять у холодной стены и прижиматься позвоночником к разгорячённому телу, что тёрлось о его спину и едва ли ощутимо вздымалось, глотая воздух. Поделилось бы хоть. Кислород кончался. А Ликс никак не мог заставить себя думать, мыслить. — Ар-р, да не знаю я, — он выпутался из бледных запястий, рыча и извиваясь, — я сдаюсь. Давай своё желание. ⠀Их взгляды пересеклись. И не на миг. Надолго. Взгляд Феликса, скрещивающего руки на груди у морозного бетона, и взгляд Хёнджина, расплывающегося в упоении. — Я хочу посмотреть на твои татуировки. Сними штаны, — усмехнулся он. — Господи... Почему не свитер? Там их больше. ⠀Глубоко вздыхая и сдерживая дрожь, Феликс приспустил резинку пижамных штанов, проклял пол, в который был впилен его взгляд, и начал робко стягивать с себя царапающую серую ткань. Хёнджин, заливающийся усладой от представшей перед ним картины, облизывался и скалился. Он тихо сказал: — До утра ещё есть время. ⠀И эта фраза вытянулась перед глазами призрачной удавкой. Хёнджин рухнул на мягкую подушку, внимательно наблюдая за медленно обнажающимися шедеврами. Он прилёг ближе к краю, подставляя кулак под голову. Острые зубы закусили нижнюю губу, налили её багряным цветом. Удивительное зрелище: Феликс, показывающий свои ноги из-под ткани. Ноги, усыпанные пионами, камелиями, листьями и таинственными узорами. Ноги, разукрашенные дивными ветвями, крыльями воронов и хвостами гадюк. — Чёрт побери, это божественно... — шепнул Хёнджин, не отрываясь. — Не преувеличивай. Нет тут ничего. ⠀Опустошённость и растерянность. Ликс прополз к своей подушке, пропахшей таким непонятным запахом, будто не случившимся сексом, поставил её выше и облокотился на изголовье. Он сидел, вытягивая длинные тонкие голени, словно хвост прекрасной, но пугающей сирены. Но он не пугал. Искушал, пьянил и, может быть, заставлял испытывать к нему такое противное чувство, как жалость. И пялился на то, как Хёнджин пялился на него. Тот подлез ближе и провёл пальцами по крупному набухшему бутону розы в центре бедра: — Так красиво, Ликси, восхитительно. Ты — произведение искусства, вау... — Пф. — Почему ты прячешь эту красоту? — Это не красиво. — Красиво! — возразил он, заглядывая в мутные глаза, — Мне так нравятся эти линии, они так и блещат жизнью, такие живописные, хаотичные. Невероятно... ⠀Узоры рассекали бледные руки, теплились на талии. Хёнджин продолжал наглаживать татуировки, выжирая их прикованным взором. Ликсу даже чуть польстило столь высокое внимание к его телесной скверне. Но он вспомнил, что это не то «высокое», опять и снова не то, что ж такое. — Можно поцеловать? — юноша тепло улыбнулся, блистая переливающими зрачками. — Поцелуй, — отрешённо ответил Феликс, уводя глаза. ⠀Влажные губы соприкоснулись с тёмными тканевыми прекрасностями. Хёнджин так нежно-нежно поцеловал извилистое тело змеи, одарил лёгким, как утренняя ромашка, чмоком остролист и затянулся мелким цветком сакуры, облитым нарисованным сладким сиропом. Кажется, он даже ощутил этот вкус у себя на языке. И облизнул ещё раз, чтобы распробовать. Сладко. Оторвавшись от магически чарующих ног, он стянул Феликса с деревяшки кровати и запустил руки к его ягодицам, задирая их вверх. К своему взбудораженному, истекающему, молящему члену. — Раз, — сказал он в самые очи. ⠀Под терзаниями возбуждённого поэта, придумывающего новые строки у себя в туманном разуме, Феликс с безнадёгой вздохнул: — Я больше не знаю, — и даже улыбнулся краями губ. — Тогда сними свитер. ⠀Усмешка, кажется, стала привычна. И Феликс не возгорал от неё. Послушался. Вырвался из мягкого вязанного полотна. Из своей крепости и клетки. А Хёнджин застыл. Его сердце успело разбиться и починиться тысячу раз, чтобы вновь покрыться трещинами. Феликс сложил свитер на край постели и сел напротив Хёнджина, мол «смотри, восторгайся, но это всё равно ужасно». — Боже, я люблю тебя. Ты до невозможности красив. И каждый рисунок, — пальцы потянулись к черепу на груди с вылетающими из него мотыльками, — потрясающе. Ты должен либо стоять в музее под стеклянной призмой, либо жить на небесах среди всего самого прелестного, что ты делаешь на Земле? — Ты заблуждаешься, Хёнджин. — Не заблуждаюсь. Я думаю, что твоё тело — самая обворожительная картина. Я с ума схожу... красиво... — он продолжал ласкать фалангами тату и лыбиться, так удовлетворённо и так неистово дико. — Тебе правда так нравится? ⠀Феликс всё равно не поверит. — Я хочу всё это расцеловать и распечатать прямо на сетчатке. Великолепно, безумно, я влюблён. ⠀Феликс не поверил. ⠀Он уныло рухнул на матрас и вздохнул, заводя руки за голову. ⠀А Хёнджин, как сахарной пудрой присыпал рёбра Ликса своими громкими и глубокими поцелуями. Кажется, от них на коже могли расцвести ещё магнолии и амелии. — Хочешь посмотреть на дракона? — усмехнулся Феликс и прикрыл веки. ⠀Дразнил, мучил или пытался изжить, неважно, Хёнджин кайфовал: — Очень... ⠀Чудесный зверь оживал меж костей и ожигал своим пламенем. Ликс поднялся и отдал на съедение свою спину с размашистым драконом, что расправил острые крылья прямо до плеч, извергая свой ярчайший огонь. Это чересчур, до погибели великолепно. Хёнджин обвил свои руки на оголённом прессе и уткнулся губами в позвонки, заклеивая их, лаская. «Ладно, мне хорошо, когда он так целует,» — всё-таки смирился Феликс и запрокинул голову назад, на чужое плечо. Краем глаза он узрел красные волосинки и дотянулся до них пальцами, нанизывая, и, закручивая. Он так пытался ласкать. Отвечать на ласку. — От тебя приятно пахнет, Ликси. — А от тебя воняет ягодами, хах. ⠀Хёнджин продолжил целовать, проходясь по чёрному крылу. Его пошлая нежность с мокрыми нитями слюны и громкими причмокиваниями отвратна. Почему Феликсу она была приятна? Он приуныл, опять уставился на чистый потолок. Там пусто. Там не было ничего. — Давай включу музыку? — Подожди, ещё парочку поцелуев, — хихикал Хёнджин и продолжал облизывать, покусывать, всасывать, — всё, иди. ⠀Исцелованный Феликс установил виниловую пластинку с золотистым ореалом и вернулся в объятия простыней и поэта. — Бесподобно, — нашёптывал Хёнджин сквозь поцелуи, — волшебно, — гладил, вжимаясь, — вкусно... — Ты надоел уже. ⠀Устав от смущающих воспеваний, Феликс распластался по кровати, вытягиваясь всем телом. Часть его не верила, что рядом лежал Хёнджин и позволял себе такие нежности, наглел, хвалил. А другая часть бесшумно, беззвучно молила и горько плакала, лишь бы он не останавливался и продолжал возвышать ту «красоту», влитую в кровь чернилами. — У меня есть радио, — вспомнил Хёнджин, а Феликс на это тихо цыкнул, — Можно включить? — Сначала дослушаем Рихтера. — Конечно, — он лизнул шею дракону, вспорол её и забил своей любовью, это очень щекотно. — Песня «In memoriam», про усобших... — словно издеваясь, сипло сказал Феликс и ощутил щекочащую дрожь. — Не нашёл ничего романтичнее? — Замолчи, мешаешь. ⠀Мальчик-скитание продолжал терпеть ласкающие прикосновения и вытягивать кусочки своего сознания с потолка. Помолчав долгую минуту, он заговорил: — Не помню, вроде композитор посвятил её кому-то из своих умерших близких. Это про воспоминания, про счастливые и острые, грустные. Про дорогих людей. — Давай без трагедий, Ликс. ⠀Плоть защемило, волна дрожи теперь окатила плечо. Что-то мокрое и тёплое. Тихий плач Хёнджина. — Ты плачешь? — Выключи, — шепнул он и зарылся в подушку где-то у ушка Феликса. — А ты та ещё неженка. Ладно, тащи своё радио. ⠀Музыка продолжала петь о своём. Тоскливо. Ликс сгрёб руки Хёнджина в свой кулак и прошёл к проигрывателю. Он приостановил шипящие клавиши и отпустил Хвана за радио, провожая взглядом. По острой белой щеке стекала алмазная капля. Феликс усмехнулся, рассмотрел все царапинки на диске и убрал его в тонкую коробочку. Сглатывая пыль и запах шиповника, он начал нарезать круги по комнате. Обдумывал, вспоминал каждую колючку в сердце, каждый лепесток поцелуя. Бельё неприятно давило на твёрдые мышцы. «Просто кошмар, так не должно быть...». ⠀Феликс остановился напротив окна. Сине-серые ночные облака сгущались. Редкие капли моросящего дождя гремели по стеклу. «Безупречно, очень красиво» — улыбался он, разглядывая дымчатые перья на небосводе. В траве прыгала белая-белая кошка. — Привет, Джинирет, — махнул пальцами Ликс. — Кто-кто? ⠀С резким испуганным вздохом Феликс подскочил и рухнул на подоконник. Его распахнутый взор въелся в Хёнджина с коробкой в руках. В цветных растрёпанных волосах застряли звёздочки-блики от ламп. — Чего пугаешь? Я привык, что я всегда... один. — Извини, — Хёнджин шагнул ближе и легонько провёл мизинцем по щеке Феликса, — не сиди на подоконнике, он холодный. А ты раздет. ⠀На скулах появились розоватые следы румянца. Ликс спрыгнул. Прошёл к кровати. Что-то в нём никак не хотело униматься. И это не страх, не беспокойство. Смотря на Хёнджина, Феликс чувствовал это что-то в грудной клетке, как бьющегося волка. — Потанцуем? — засветился Хван, настраивал станцию. ⠀Из неё полилась умиротворённая спокойная мелодия. Рука Хёнджина, сидящего на полу у радио, тянулась к Феликсу. И приглашала, и просила о помощи. — Я не умею танцевать. ⠀Полностью открытый и прекрасный Ликс стоял над самой душой в одном белье. Ощутив раздирающую энергию жаждещего чёрта, он скрипнул всеми расстроенными струнами в недрах своего духа и скрестил руки под грудью. Стучащее сердце ощущалось везде, только не в там, где должно было быть: билось в конвульсиях под ногами, тряслось в горле и дралось с сознанием. — Да ладно, это просто, — Хёнджин снял свою чёрную футболку, старую, как первый альбом группы, нарисованный на ней, — вот возьми мою футболку. Не зажимайся. — Спасибо. ⠀Затасканная растянутая ткань проструилась по телу и укрыла его жаром, оставляя Хёнджину лишь тату на руках. Но он и ими мог довольствоваться сполна. — Давай ладонь. ⠀Тепло, становилось очень тепло. Хван нежно охватил кисть Феликса, приблизился плотнее, оставляя жаркий выдох на виске. Он сделал летящий шаг назад, утягивая и Ликса, тот повторил. Затем вправо, вперёд, влево. — У тебя хорошо получается. ⠀Мелодия становилась громче. Хёнджин закружил растерявшегося Феликса и прижал к себе, окутывая улыбкой, доброй заботой и теплом. «Очень-очень тёплый»... — Я... — Ты прекрасен, особенно в шуме дождя и музыки. Я люблю тебя, лютиковое соцветие, — прервал Хёнджин. ⠀Красиво прервал. И вновь закружил. В этот раз Феликс не потерялся в своих ногах, что остались обнажены перед Хваном, продолжающим вдохновляться каждой точкой краски. Запястья Феликса увязли где-то на горячих боках, неуверенно сжали их. Тело Хёнджина было чистым и белым, как мрамор. Ликс невольно продирал глаза в потоке мелодии, дабы взглянуть на него ещё. Обвести плечи, жилы на запястьях и грудь с розоватыми сосками. Ему вдруг захотелось попробовать, какие же они на вкус. Стало мерзко от самого себя. Похоть заразна? — Хёнджин, — едва слышно позвал Феликс, опуская лоб на чужую грудь, — Я спать хочу. — Мне уйти? — с жалостью парень крепче сжал возлюбленного в объятиях, будто уже прощаясь. — Диван твёрдый. Если хочешь, оставайся. ⠀Уже утомившись от недолгого вальса, Феликс оторвался от медленно двигающегося тела и пересёкся взглядами с каким-то подавленным, но до слепоты счастливым Хёнджином. Их танец окончился с последней печально-ванильной нотой. — Лучше мне уйти. Ты красиво танцуешь, — шёпот в самое ухо, пробирающий, — я обречён, Ликси. — Почему? — Потому что не смогу уснуть, буду думать лишь о том, как же ты удивителен. ⠀Гармоничные звуки сменились белым шумом. Хёнджин жестоко пнул радио ногой и отстранился: — Приятных снов. — А ты... — мальчик неслышно заикнулся, а его сердце закончило вместо него: «... ещё поцелуешь меня?", — Точно не хочешь спать тут? — Только если сам Ли Феликс меня пригласит, — улыбнулся он и, забрав станцию, ушёл к двери. ⠀Ли Феликс так и не пригласил. ⠀Его душа сдалась тяжести мира. ⠀Стало пусто, скучно и хладно без червоной бестии. Его не поцеловали. И почему уже ушедшие поцелуи так прижигало? Так же не должно быть. — Ну останься! ⠀Долетел ли этот восклик до Хёнджина? Дёрнул ли какую-то струну в нём? Почему Ликс крикнул? — И ты не выгонишь меня под утро с истеричными криками? — в дверном проёме показалась улыбчивая фигура. — До утра ещё есть время... ⠀Время было. Ночь распускалась за окном чёрными тюльпанами. А просьба остаться зазудила в гортани. С усмешкой Хёнджин прилёг на кровать, прогнулся в спине и сжал кулаки, как кошачьи лапки: — Тогда поиграем? — Я у тебя потом отыграюсь, — грозно проворчал Феликс. ⠀Он залез сверху на недо-кота, сбросил с себя его футболку, пропахшую вкуснейшим, но пока непризнанным парфюмом, и разлёгся на фарфоровом теле. Может быть, он пожалеет. Под утро, но пока есть время. — Отыграюсь.