Упоение вкусом красных огней

The moment when I close my eyes

All I see is red lights...

© Stray Kids — «Red Lights»

⠀Стены университета высокие и запачканные пятнами: соком, кровью, замазками и маркерами. По ним были раскиданы вишнёвые ветки — трещины, с которыми перешёптывался полудремлющий мальчик с ледяными руками. Никак не мог осмыслить и понять. ⠀Где же найти истинное счастье? ⠀Тяжело жить во вселенной с кучей немых звёзд, которые не ответят. Тяжело засыпать эти звёзды в чью-то галактику. ⠀Нужен ли Феликс этой галактике, или она сумеет просуществовать без созвездий? ⠀Он обводил заснеженным взором каждую сероватую полоску, вспоминая розовые царапины, что на его спине остались со вчерашнего вечера. Они легко зудили и сахарно обваликивали бутоны цветов с цепями и змеями. В слизистой стоял едкий парфюм Хёнджина, июнь. ⠀Этот Хёнджин... он въелся в мозг и воздвиг там свой храм. Ликсу в нём ни помолиться, ни повеситься. Он отыскал красный огонёк в толпе: Хван был одет в белую рубашку с коротким рукавом и повязанным серым галстуком, на котором сверкала приколотая искристая брошка. ⠀Феликс содрал её зубами, распорол пуговицы и вжал Хёнджина в свою кровать. Белый свет уступал розовому. Прямо под кожу, к татуировкам и ссадинам, затекало будоражащее возбуждение. Ликс впился губами в чужую шею, заставляя парня под собой выгнуться дугой, надавил на его живот, протёрся бедром о скованный пах. По комнате расползлась дымка фиолетового цвета. Лампы потрескались и окрасились в фуксию. Феликс позволил разорвать свои брюки и облизать каждое тату. Мутные глаза распахнулись в страстном вожделении близости. Дыхания столкнулись. Два до безумия горячих пылающих тела тянулись друг к другу и скользили по каплям пота. Язык Хёнджина перебирался с ног до груди и лакал адские соцветия, вкусные, с ума сойти... В одно лишь мгновение Ликс приластился ближе, готовый проникнуть в изнывающего Хвана и позволить ему проникнуть в себя, опорочив до самого конца. ⠀И раскрыв глаза, отмахнулся от всех своих фантазий. Это странно, очень, совсем непонятно, мерзко. На зло совести блаженно. Хёнджин помахал Феликсу пальцами. А Феликс ощутил, как сильно пропотела его спина. Он мельком кивнул и отвернулся к трещинам. Разглядывать их спокойно. Хотя, Ликс нашёл другое слово: «скучно». ⠀Между ним и Хёнджином родилось неясное притяжение, что манило и околдовывало их. ⠀Восторженный Хван вычёркивал ручкой стихи в чистой белой тетради. Писал о Феликсе, что таскался в универ, спрятавшись свитером, и снимал его только для него, давая насладиться живописными хаотичными недо-шедеврами. И писать-писать, утопая в картинках, что рисовало сознание, в полотнах с Ликсом. ⠀Каждая строка превращалась в петлю и душила, завязывала живот узлом с бантиком и разливала по щекам блёклую клубничную краску. Плавные шаги увели Хёнджина из толпы. Он, почти задыхаясь кипятком кислорода, тащил себя в туалет, надеясь запереться в кабинке и сплести удавку из вырванных бумажек, каждая из которых была посвящена Феликсу. ⠀Заперевшись за мятной дверью, Хёнджин опустился на холодный кафель. Потоки мыслей проецировали только космические веснушки Феликса, все его тату, разбросаные по бледной коже и янтарно-розоватые губы узорной формы. Слишком много мыслей об этих губах. Переизбыток жажды поцеловать их. Рука заползла под бельё и охватила возбуждённую плоть. Хёнджин истекал и глубоко дышал, пропуская по венозным паутинкам импульсы. ⠀А в голове крутился лишь Феликс и его ушедшие движения, доводящие до изнеможения, что отмерли на теле обжигающими пятнами. Хёнджин до онемения в костях хотел его вновь, хотел прижаться к нему, хотел обвить собой, хотел трахнуть. Его рука скользила по твёрдому члену. ⠀Дрожь. Похотливые вздыхания. Белые сгустки расплескались на пальцах. Вспоминались танцы Феликса, его кружения, его прекрасность. Хёнджин откинулся назад и закрыл глаза. Боже, он дрочил на Ли Феликса, грех ли это? Да наплевать. ⠀Он, трясясь, поднялся, смыл воду и привалился к стенке кабинки. Думать о Феликсе — слишком хорошо и больно, ведь его нет рядом. ⠀И он не чувствует то же самое. ⠀Эти слова заиграли ревущей скрипкой в самой душе. Хёнджин ударил по двери и выскочил в коридор. В университете было холодно, батареи не грели. Света мало, все лампы перегорели. Темно, ледяно и скучно. Хёнджин бы погиб здесь, развалившись на полу, упрямо бы позвал свою смерть и улетел в ад. Но чёрно-ночные глаза Феликса стыдили, мигали где-то во мгле и не давали отчаяться. ⠀Ожидание столкновения взглядов блуждало в крови. Весь день поэт потерял, проспал на задних рядах. Запомнились только те самые краткие мгновения, когда он утопал в чёрном цвете излюбленных радужек. Он шёл домой поодаль от Ликса и высматривал разбегающихся дворовых кошек. Осенью их особенно много. ⠀Шмыгнув носом, Хёнджин медленно опустился на колени в мелкие лужи меж асфальтных трещин и вытянул руку сероватому котёнку. Тот вышел из травы и толкнулся маленькой мордочкой с белыми пятнами в жаркую ладонь. ⠀Вдруг стало тепло. Крохотный комок принюхался: от хвановой кожи пахло ягодами, вкусно. Почти съедобно. Мелкие клычки цапнули за мизинец. — Хорошенький, — низко проговорил Ликс откуда-то сверху. ⠀Котёнок заигрался, вцепился коготками в ладонь и продолжил кусать пальцы. Хёнджин самодовольно усмехнулся и схватил зверька на руки. Тот замурчал и пригрелся в сгибе локтя, нежась в мягком пальто. Едва ли слышные звуки вибрировали под сердцем. Котёнок слабо вонзал свои зубы в ткань и сразу зализывал её, извиняясь, и, забавно корчась от ворсинок, попадающих на язык. Миленько. Даже грудь щемило. И щёки краснели на осеннем морозе. — И игривый, — тихо засопел Хёнджин, зарывшись носом в грудь Ликса, погреться и свести краску румянца с лица. — Понесёшь к нам? — Ты своих усатых каждое утро кормишь, а тут ему вылавливать нечего, — юноша упрятал котёнка в рукав и приластился ближе к сердцу Феликса, притянуло. — Пойдём уже, итак холодно, — замёрзшими пальцами Ликс потрепал сухие вишнёвые волосы, что путались меж фаланг и источали ещё больше аромата. ⠀Улица вся серая, без дождя. Речки и озёра прошедшего ливня хлюпали под ногами. Хёнджин рассказывал что-то про дворовых котов, про Минхо и Пушкина. Феликс временами вслушивался в него, мельком думая о чём-то своём: — ... бездомных жалко, в моём районе не так много бродит, как здесь... ⠀«Почему мне так нравится смотреть на тебя?» — ... на его «кис-кис» сбежалась орава из двенадцати котов, представляешь?... ⠀«Что это за чувство ты во мне колышишь?» — ... я тогда читал Пушкина и собирал его книги на полочку, но мать её сломала, чёрт возьми... ⠀«Я хочу ближе к тебе». ⠀Феликс, затерявшись в мыслях, споткнулся о грязь. Раздалось кошачье мяукание и свистящее шоркание. Бетон твёрдый, кривой и гадкий. На такой мучительно падать. На миг мальчику показалось, что запахло его кровью. На миг заболело предплечие, будто что-то давило и резало. «Ты где?...» — на миг пронёсся в голове дурацкий зов дурацкого книголюба. ⠀И этот звук «шорх-шурх». Это Хёнджин вцепился в куртку Ликса, возле плеча. Поймал падающую звёздочку со своих небес. Котёнок в рукаве грустно мявкал. Капельки страха растекались по горлу наконтролируемым «кап-кап», а пульс скакал назойливым «прыг-скок». Ещё и напуганное «мяу!» резало уши. Хёнджин вздохнул и улыбнулся: — Переживает за тебя. — Хах, спасибо, — Феликс выпрямился и погладил зверька. ⠀Дошли до дома они совсем рядом друг с другом. Шуршащий рукав Ликса протирался о чёрное пальто Хёнджина. Почти симфония. Ей подпевал сероватый, как тучи, кот. Между друзьями, плетущимися по пустым тротуарам, витало ничтожное молчание. И пусть. Им совсем не нужны разговоры, чтобы переглядываться. Встречаясь со взглядом Феликса, Хёнджин неимоверно радовался и щёки его вновь краснели. Войдя за калитку, он выпустил найденную дворовую крошку во двор. Убежала. — Как думаешь, приживётся? — А почему нет? — мяукнул мальчик и поднялся на крыльцо. ⠀К котёнку сбежались взрослые кошки, обнюхали его, приняли в семью Ликса. В такую большую семью из маленьких зверят, в разноцветную, лохматую, сверкающую... Ликс им улыбнулся и вошёл в дом. За ним последовал шлейф духов Хёнджина, но сам Хёнджин остался на твёрдом диване, острый ржавый скелет которого беспощадно выламывал его стучащие друг по другу кости. ⠀В одиночестве Феликс включил виниловую пластинку. Юная душа затерялась в своём философском дерьме. Но желала она затеряться в Хване. Мелодии не спасали, «In memoriam» пережимала горло, «Michigan 7» наскучила и выжглась голубоватым бельмом на шероховатом блюдце из скованных вдохов. Плохо, что там не было нарезанных фруктов. Ликс выглянул в окно: — Джинирет... ⠀Светлая кошка, что словно ангел уберегала его от падения в плен дум, плелась по морозно-зелёной мокрой траве внизу. Она заметила хозяина и посмотрела на него своими золотистыми глазами, промяукала что-то и убежала. Может, в неё переродилась душа его матери и сказала: «Ты дурак, Ликс»? А, может быть, и «Всё хорошо, сынок». Но Ликс не понимал по-кошачьи. Он вслушивался в музыку — надоела. Подошёл и выключил. Свалился в постель — холодная. Встал. Скучно. Одиноко. Пусто. Ему всегда так было? ⠀Он вяло спустился по лестнице. В туманном лабиринте рассудка пронеслись мысли о мурчании, о пейзажах ливня. ⠀Депрессивные думы прервала живая прелесть: Хёнджин мирно спал на диване. «Он ведь вчера всю ночь со мной пролежал. Не мог уснуть?» — Феликс подошёл ближе, облокотился на диван и, как любопытный кот, наклонился к светлому лицу. Прядки, отливающие огнём, сплетались в лёгкие завитки, веки подрагивали, как цветущие деревья на весенних потоках. Возле руки, сжимающей край дивана, лежала раскрытая тетрадь, с которой Феликс бессовестно беспордонно считывал новые стихи, и ручка, которую обречённый, несчастно влюблённый писатель был готов воткнуть себе в живот. Хёнджин тихо шмыгал носом. «Только бы не разбудить...» — про себя шепнул Ликс. ⠀Дремлющий Хван блаженен. Он гармоничен и спокоен. Он сквозь грёзы ощущал тёплое дыхание над шеей и совсем незаметно улыбался. Он чуть-чуть замёрз. Но холод — это ничто, когда есть Феликс, роняющий тихие смешки на бесконечные воспевания своих простых чёрных глаз, разбавленных кружевным плетением бездонного океана под ночным холстом неба. Ему казалось, что эти слова были выведены с трепетом, с любовью. «Но я не сумею принять такую любовь, я не знаю, как мне любить тебя, это не то...». Феликс хотел прикоснуться к завораживающим волосам и смахнуть с бледного лба. Но отдёрнулся. ⠀Облака густели. Он вышел на улицу, вдыхая ветер. На заднем дворе под окнами плясали звери: рыжие, чёрные, серые, с пятнышками, в полосочку. Все сбежались к своему господину. — Привет, мои милые. ⠀Феликс, наклонившись, будто плакучая ива, гладил сборище нежных урчащих кошек и котов, и почти плакал. Котёнок, которого принёс Хёнджин, пригрелся у ботинок. Такой маленький и горячий. — И как тебя звать, малявка? ⠀Ветер задул режущим свистом, преломил ветки кустов шиповника и растворился в душном зное. Так бывало перед холодами. Кто-то звонко фыркнул. Так порой чихал Хёнджин во сне. Феликс невольно шепнул «будь здоров» и поднял комок мерцающей шерсти на руки. ⠀Глазки у хищника светились карим, с зеленоватой кромкой. В них виднелись ноябрьские леса и искорки. Похожи на глаза Хёнджина. Острые коготки вцепились в пальцы Ликса. — Игривый, правда. Как Хён... Джинни, — проведя по животику котёнка, мальчишка засмеялся. — Мра-ау? — спросило о чём-то пепельное создание. — Да-да, Джинни. ⠀В ответ ему не больно укусили руку, сразу облизнули, извинившись, и замурчали, примыкая к коже мокрым носом. Если бы коты умели ухмыляться, то Ликс бы точно спутал Джинни с Хёнджином. Он плавно опустил маленького дьяволёнка на землю и оглядел всех чудищ. ⠀Всматривался им в глаза. Ни у кого не было такой же искорки, как у серенького Джинни с ласковыми, словно бережными покусываниями. ⠀Тучи вот-вот разорвутся дождём. Феликс, мечтая о нём, побрёл к окну кухни, и постучал ботинком по светлой стене, где стояли тарелки с водой и едой: — Иди ешь. ⠀Чёрная макушка мелькнула за стеклом. Тень прошлась по комнате призраком. Её заметил Хёнджин и, отбросив свою тетрадь, потихоньку расписывающуюся стихотворениями и бессвязными строками, подскочил ближе, открывая форточку: — Феликс? Ты чего делаешь? — удивился он, увидев на улице своего возлюбленного. — Ты разве не спал? — Ликс вгляделся в Хёнджина: алые лохмотья наэлектризовались, а глаза по обыкновению красиво сияли. — Просто лежал, — поморщился Хёнджин и распахнул окно настежь. ⠀«Проклятие» — Феликс нахмурился и сплюнул что-то себе под нос, запрятав ладони в карманы куртки. — Опять кормёжка? — Угу, закрой окно, холодно. Простынешь. — А ты промокнешь. ⠀Подняв глаза вверх, Ликс уловил алмазную капельку. Дождь взаправду пошёл. Выплакал первые слёзы. Все коты разбежались по кустам, под заборы и на крыльцо. Феликс протянул руку в небо, вылавливая свежую воду, от которой исходил особый вдохновенный запах. — Ликси... ⠀Паренёк застыл в трансе, глядя в облака. Бриллианты разбивались о его веснушки и, не в силах смыть с них звёздное сияние, падали на землю. А он всё ловил их, облизывал пальцы, чувствуя послевкусие снежинок. Скоро зима... ⠀Искорка пламени проскочила по невидимой ниточке, протянутой сквозь души. Феликс не помнил, как его вытянуло из забытия. Вроде, Хёнджин перевалился через подоконник и поцеловал его в висок. ⠀Постукивающие по крышам и стёклам песни нарастали. Становились громче и мелодичнее. После влажного чмока, оставившего огненный след, Ликс скрылся за углом. Некая незримая сила потянула Хёнджина встречать его. Сосуды сжимались и отхаркивали внутрь цветы лилий, пурпурных камелий. А в тетради было написано: «Меня восхищает каждый цветок на твоей коже, что бы он не значил, радость ли, страдания, я умираю от их красоты, чтобы воскреснуть и задохнуться в пышных бутонах, пёстрых лепестках...». Окно ещё открыто, Хёнджин про него забыл. Ему не было холодно. Ну, наверное, не от окна. Он бросился к двери. Феликс вошёл. ⠀Повесив куртку на крючок, он схватил парня за запястье с браслетом и блестящим шрамом. Всё прожгло. Хёнджина тянули, утягивали. — Куда ты? — встревоженно спросил он, старательно пытаясь переплести свои пальцы с ликсовыми. — Играть. — А? — хватка на выпирающих венах не позволяла почти ничего, он только легонько царапнул мальчика за кисть руки и хмыкнул. — Грешить, Джинни, — вздохнул Феликс, шагая по ступенькам. ⠀От этих слов Хёнджин опешил, всё же выпутался, чтобы запереть их руки замком. Он глотал воздух с примесью чего-то кисло-сладкого. Аромат Ликса. У него никак не выходило разобрать, что же так пахло, краска в крови, цветы или слякоть? ⠀Феликс завёл грешника в свою спальню. «Боже, чёрт, простите мне мои пороки, но я отпускаю это грёбаное дерьмо!». Усадив Хёнджина на подоконник, он вжался в его пах, грубо выпаливая: — Пятнадцать. Раз. ⠀Скачок всех процессов во всём организме. Хвана затрясло. Холод комнаты переменился пожаром. Муть в зрачках Феликса растаяла и утекла вместе с сумеречными волнами, теперь там виднелся настоящий ад. Хёнджин влюбился в него по новой. — Что с тобой, Ликси? — поволновался он с усмешкой, обнимая молочную шею с розами. — Если честно, то меня всё достало. А ты... ⠀Задумываться о том, что же там Хёнджин... бессмысленно. Феликс не сможет ответить. Слишком сильно возгорел и возжелал. — Я развлеку тебя, — протянул Хёнджин и прижал Ликса к подоконнику всем телом, — раз, — игривый шёпот проникнул внутрь, опорочил и лишил всякой невинности. ⠀Но совсем ненадолго. Ликс повалил парня на пол, притягиваясь всем, кончиками пальцев, бёдрами, душой, и расселся сверху: — Два. — Два, — Хёнджин с пылающим взглядом вжался боком в стену, притянул к себе Феликса. ⠀Мышцы сокращались, начиная трястись чуть ли не в конвульсиях. Сознание заполнялось густым мраком. Кому они нужны, когда есть эмоции, рассылающие по органам и капиллярам чересчур сильную тягу. «Шкаф с пластинками так близко,» — с жалостью подумал Феликс и разбросал несколько коробок, — «но это место для тебя». Он посадил Хёнджина на полку, как свой сувенир, что оголил все пороки-желания и скрутил в торнадо все возможные чувства, самый отвратительный и дорогой трофей. И Феликс припал перед ним на колени, мельком облизывая серебряную ширинку. — Три... ⠀Обезумевшему Хёнджину, что впился когтями в расписные ключицы, нравилось на полке. Он медленно достал из попавшейся под руку коробочки пластинку и закусил винил зубами. Наблюдал. Глаза в глаза со сгорающими Феликсом. Восхищался. Диск вдруг треснул под натиском его клыка. Переломился и скрошился в нефтяную пыль. Он отбросил сломанное сокровище в сторону, зная, что главное сокровище на этой полке — он сам. — Сука, они дорогие! — Тебя ведь всё достало, — Хёнджин спрыгнул со светлой доски к Ликсу и нагнулся к его паху, — три. — Хотя бы ты меня не доставай. Нам нужно успокоится... — в Феликсе дрогнула та самая загнивающая совесть и продолжила перенасыщаться тленом. — Тебе нужно почаще сходить с ума. ⠀Послушавшись, Ликс подсел к лицу Хёнджина и уткнулся губами в его живот, оставив под растасканной чёрной майкой мокрый нежный поцелуй. — Четыре, — он поцеловал ещё. — Знаешь, чем хороша эта поза? — Взаимные оральные ласки? — Угу, — хихикнул Хёнджин и плывуще поцеловал пресс, задирая чёрный свитер Ликса, — чмок. ⠀Он вылез из-под любимого и потянул его к кровати, упирая запястьями в матрас, как своего послушного пса. — А коленно-локтевая тем, что я могу разглядеть все твои татуировки на спине. Вот здесь... — он коснулся пальцем чистой кожи на копчике под задравшейся пряжей, — неплохо бы набить моё имя... Четыре. — Мечтай. ⠀Феликс лишь выпрямил руки и вдавил свою грудь в простыни. И этого хватило, чтобы шепнуть заветное «пять». — А почему дракон? — поинтересовался Хёнджин, проскальзывая рукой дальше под свитер, что плавно съезжал вниз по прекрасному телу. — Мне казалось, что я в свои семнадцать был грозным и мог обратить весь мир в пепел, — смеялся Феликс, пока его гладили, обнимали и подтягивали вверх за бока. ⠀Он сладко запрокинул голову на шею Хёнджина, стараясь терпеть поцелуи в змею на плече, что заставляли его слабо дрожать. — Пять. ⠀В плену лютого удовольствия Хёнджин не мог нормально вдохнуть. Каждая попытка давалась с таким трудом, будто глотку связывало верёвкой. И всё равно было дико приятно. От каждого касания, словечка и звука. Феликс лёг на спину и перебросил ноги через плечи Хвана, отвечая ему цифрой шесть. ⠀Воздух опять закончился. Его правда мало, чтобы позволить себе дышать глубоко. Трахея плавилась, лёгкие лопались, а с сердцами чуть постраннее: сердце Хёнджина билось где-то внутри Феликса, а Феликс... он выкинул своё сердце в окно, ещё когда они вошли. ⠀Страстный творец поджал колени и придвинул пах Ликса к себе, прогибая того в спине: — Шесть. — Семь, — возразил Феликс, поворачиваясь боком. — Да ты!... — Хёнджин выволок его с постели и прижал к стене, заламывая руки назад, уже не в силах сдерживать себя, — мх, семь. — Восемь, — Феликс запрыгнул прямо на пах, вызвав волну судорог. ⠀Хёнджин в наслажденных мучениях держал его, сжимал ягодицы, контролировал возбуждение из последних сил. Но Феликс упрямо заставлял его поддаваться, хотеть. Он упирался в твёрдый бугор стояка, цеплял ногтями крепкие рельефные руки и целовал в лоб, по-детски чисто, легко. И Хёнджин прощал его соблазнения. Электричество било в нервах. ⠀Осев на пол с Ликсом на руках, он прижался к его груди своей. Затвердевшие ноющие соски соприкоснулись сквозь одежду, как магниты. Хёнджин промычал в сжатые губы: — В-восемь... ⠀Монструозно разыгравшийся Феликс пустил ногу к его паху, сжимая ею аппетитное бедро на манер ножниц, и ухмыльнулся с коварным шёпотом «девять». Он почувствовал скользящие руки на своей бархатной пояснице, они оттолкнули его и вытянули по полу. Это Хёнджин прилёг губами на его наливающийся кровью член под брюками. Совсем задыхаясь, он выдавил из себя беспомощное «девять», моля о том, чтобы Феликс остановился и проиграл. Хёнджин бы загадал ему минет или сброситься с крыши за то, что так перевозбудил, а потом бы спрыгнул следом. Но его грёзы растворились в слюне, что мазала по шее. ⠀Скользко, мокрые дорожки подтекали, как раскалённое железо. Феликс притянул парня ближе, закончив слизывать его парфюм. Сам сел на кровать, стягивая уличные брюки, и посадил Хёнджина на колени, вгрызаясь в его белую спину. Он покусывал торчащие позвонки, проходился по ним языком, целовал, успокаивая, укрывал собой, гладил его через домашние штаны. И Хёнджин мог кончить уже от этого. — Десять, — ласково. ⠀Но так ударило по ушам, что Хвана почти выгнуло: — Сука... Ах! ⠀Он извивался, будто змея. Его желания набухали, расцветали, к ним приливала кровь, прибегали энергетические разряды. Ликс облегчил эту ношу, выпустив из своего плена. — Сходи в ванную, а, — шепнул он, приглаживая взъерошенные цветные волосы, — представь меня. — Я буду представлять, что вдалбливаю тебя в эту грёбаную кровать, — недовольно фыркнул Хёнджин и поднялся, еле держась но ватных ногах. — Ты ведь хотел развлечь меня. Спасибо, повеселил. Но тебе ещё исполнять моё желание. — Не хочешь, чтобы я ещё больше потёк? — ухмыльнулся он и бросил в хихикающего свои штаны с тёмным пятнышком. ⠀Беззоботно хохоча, Феликс лёг в одеяла и махнул Хёнджину рукой. «Желаю хорошей дрочки» — так он мог сказать, если бы надуманная высокая правильность, до которой всё тяжелее допрыгивать, его не сгрызли. И если бы он сам не был до боли возбуждён. ⠀Со своими тихими стонами Хёнджин скрылся туалете. А Феликс заполз рукой под резинку боксеров. Движения сразу наполнились резкостью. Они слишком долго терпели. Лампочка в ванной комнате ярко сияла, Ликс поменял. А в спальне светила только серость, хватало. ⠀Сжимая белое покрывало пальцами, Феликс жмурил стеклянные глаза и распахивал их вновь, в потолок, как в звёзды. Хёнджин хватался за своё бедро, крепко сжимая его до жгучей ноющей боли. Оба себя наглаживали, оба хотели друг друга, оба кончали, выкрикивая имена друг друга. Они представляли будто бы трогают друг друга опять. Остатков ушедших касаний было так мало... — Блять, Хёнджин! А-а-ай, м... — дрожал Феликс, заливая свой живот. — Ликси, а-а-ах... — Хван капал в руку и на кафельный пол. ⠀Они могли бы орать и вздыхать на весь дом. Но тогда бы не выдержали, бросились, как звери, и сожрали друг друга, отдавшись воспламенённому пылу. ⠀Пот стекал с лица. Феликс вытирал свою сперму салфетками, наслаждался истомой в теле. Хёнджин глотал холодную воду, кайфуя и закатывая глаза от спазмов. Он дважды убеждён в том, что доставлять себе удовольствие и истекать, представляя Ликса — пик услады. А Ликс убеждён, что он сошёл с ума. Он не мог отдышаться на постели. Кучу чувств, огромная, мусорная куча горела прямо в юной душе, взрывала её. ⠀Хёнджин вошёл в комнату с ровным дыханием, чему Феликс, лежащий в объятиях постели, успел позавидовать. Парень присел рядом, погладил мягкий немного колючий свитер из кучерявой чёрной шерсти, улыбаясь так откровенно и невозможно светло, как умел улыбаться только лишь мальчику, коему отдал своё сердце. Ликс выдохнул незримые клубы пара. — Чего ты желаешь, моё сияющее лютиковое соцветие? — спросил Хёнджин, забегая пальцами под вязку. — Чего желаю... ⠀У Ликса мало времени, чтобы думать над этим, но Хёнджин пожертвовал из своего и наполненно обнял, сберегая от тревоги. Феликс ответил объятию. Но не мог ответить себе: «Стоит ли мне это делать, вдруг я всё испорчу, хочу ли я?...». ⠀Запах фруктов и осенней хмурой погоды смешался. Очередь Хёнджина дарить чувственный трепет — он заполз ладонью под пряжу, оглаживая испачканную, испорченную, искусную, прекрасную спину. Его движения были лишены похоти, в них была только его любовь. Феликс в ней утопал. Он сжал руки на чужой талии и опустил голову на плечо, проводя по нему туда-сюда. ⠀Спустя долгую минуту Ликс всё-таки решился отстраниться. Его ладонь притянулась к щеке Хёнджина. Каре-зелёные глаза раскрылись и отдали всё своё вдохновение, всю привязанность и чистую искренность Феликсу. — Поцелуй меня, Хёнджин.