Заячья лапка

            Сколько времени бежит, Юнги не знает, а выход к тропам своей стаи всё не находит. Ещё никогда ему не приходилось нестись с такой скоростью, что сердце в своём ритме, казалось, обгоняло его самого, а лапы под собой не чувствовались так сильно, словно вот-вот предательски откажутся двигаться. Сбившееся дыхание молит о кислороде, просит замедлиться. Такой роскоши омега себе не позволяет, вновь пойманным быть не желает, стремясь быстрее добраться домой. Уверенность в том, что его, если он проявит свою слабость, после никуда не отпустят, только сильнее подгоняет, ударяясь о задние лапы, старается сил омеге придать.       Густота сосен чужой территории далеко позади, и вроде бы он ушёл с неё, но знакомой местности не было видно и близко. Юнги начинает думать, что он заблудился, и мысль остановиться и передохнуть заманчиво вертится в голове. Раз уж он не может вернуться в свою часть леса, то какой смысл тратить последние силы на поиски потерянной дороги? Так или иначе он выдохнется, а волк позади куда опытнее, и свои возможности наверняка распределит куда грамотнее него самого, растерявшего весь свой запал ещё несколько километров назад. В любом случае конец очевиден, а бессмысленные метания от дерева к дереву ни к чему не приведут, лишь посмешищем выставят перед местной живностью.       Чувствовать себя на месте пойманного ранее зайца Юнги не нравится, он устал от погони. Голос гордости стих, забился куда-то глубоко, давая волю разуму, вопящему о том, что сдаться не стыдно, а сохранить стёртым лапам хоть немного здоровой плоти, не заставлять лёгкие работать на износ необходимо. Подушечки лап точно специально ловят каждую хвойную иголку, норовящую вогнаться в плоть поглубже. Омега впервые за столько месяцев ожидания охоты понимает, что его тело не было готово, стоило подождать, попросить больше уроков выслеживания дичи и её загона, чтобы не гоняться за ней по всему лесу, словно собака за собственным хвостом. В таком случае Юнги остался бы в пределах своей стаи и не попал бы в чужую, убежать из которой ему стоило стольких переживаний и потраченных нервов.       Свой след он потерял ещё у того места, в котором его застал Тэхён в самом начале их встречи, после, стараясь оторваться от него, он бежал, не разбирая дороги, стараясь сделать расстояние между ними больше. Несколько раз в собственных лапах путался, пытаясь оглянуться назад и посмотреть, где альфа. Тот на одном и том же расстоянии от Юнги всегда был, точно не собирался сокращать с ним дистанцию. Сердце частыми ударами в ушах звенело, заглушая звуки природы и редких птиц, с возмущёнными криками вспархивая на ветви от изножия деревьев, когда их поиски наземной живности нарушали неспокойные хищники.       Тэхён действительно не старался догнать волчонка, лишь следовал за ним, не понимая, почему он мечется, петляет по лесу. На то, что он пытается запутать его, альфа не уповает, не думая, что омега настолько глуп, что станет вилять такими короткими перебежками — на виду оставался, в какую сторону бы ни бежал.       Волк и сам еле чувствует след, оставленный омегой, когда тот охотился. После понимает — волчонок заблудился. Быстрее передвигая лапами, Тэхён догоняет омегу, слева от него заходит. Юнги пугается такой близости, ещё немного — и он непременно пойманным будет. Резко вправо подаётся, из последних сил бежит. От волка отрывается с трудом. Быть может, альфа сам замедляется?       После нескольких минут бега деревья редеют и омега наконец знакомые места видит. Вот позади остаётся дерево с отметинами, на котором отец учил омегу метать ножи, когда они выбрались за грибами. Впереди виднеется развилка тропы, одна часть которой ведёт к реке, другая — прямиком к поселению. Он дома, в своей части леса. Хвалит себя, что не сдался и нашёл дорогу к стае, оставляя альфу ни с чем. С тропы вправо сворачивает, уже не замечая боли в лапах и недостатка в воздухе, несётся вперёд, не жалея себя.       Немного позже слышит знакомые голоса, почти у самой опушки леса; за редкими деревьями уже можно было рассмотреть дома. Голос Чонгука выбивается из общего потока, точно скорую защиту обещает. Альфа на кого-то повышает тон, но разобрать слов Юнги не может, всё ещё, кроме гула собственного сердца, ничего толком не слыша. Стая вернулась с охоты раньше времени, хотя планировалось в лесу пробыть до начала вечера. Юнги уверен, он тому причина, и тоненький голосок вины скрестись начинает, нашёптывает о том, что всю неделю стая будет испытывать недостаток в мясе из-за него одного, и глушится лишь обещанием в следующий раз не сглупить так сильно и выложиться наравне с опытными охотниками.       Ещё чуть-чуть — и омега видит родную деревню и толпу на окраине прямо перед ним. Кто-то из собравшихся восклицает, показывая остальным пальцем в лес. Всполошившаяся стая заметно успокаивается, стихая, а Чонгук, расталкивая людей, проходит вперёд и облегчённо выдыхает. Он забил тревогу ещё несколько часов назад, когда Юнги не появился по истечении условленного времени, а собрать стаю удалось лишь сейчас, когда многие начали возвращаться с дичью в поселение. — Слава богу, — альфа к лесу бежит, навстречу Юнги, на ходу стягивая для него рубашку, зная, что Юнги после долгого бега в человека обращается, убеждая его, что так легче всего в себя прийти.       До альфы пару десятков метров всего, и омега позволяет себе замедлиться, чтобы на волка позади себя посмотреть. Волчонок глазами сверкает в его сторону, довольный своей маленькой победой. Думает, что альфа остановится, не станет показываться на глаза чужим для него волкам, но тот и не думает переставать настигать его. Юнги знает, что волк на чужой территории ему ничего сделать не сможет, но лапам отдыха не даёт, в объятия Чонгука несётся, раскрывшего для него руки приглашающе. В них свою защиту видит, непреодолимую стену для волка, за которой можно не бояться быть вновь утащенным в лес.       Оборачивается на бегу, кожей чувствуя обернувшуюся вокруг тела ткань рубашки альфы. Он в окружении своей стаи, но отчего-то защищённым себя среди неё больше не ощущает, как ожидал. Прижатый к альфе, цепкий взгляд волка на себе чувствует, он словно на себя тянет, велит вернуться обратно.       Едва не падая от дрожи в ногах, на Чонгука заваливается, пытаясь дыхание в порядок привести. Мышцы тела до предела напряжённые, от резкого расслабления каждую из них сводит, отчего стоять получается только с чужой помощью. — Мы уже собирались тебя искать, — к себе обессилевшего омегу прижимает теснее, не давая ему сползти к земле, в лицо заглядывает. — Где ты?.. — альфа осекается, так и не озвучив свой вопрос. Чужака замечает, остановившегося у границы леса. Тот неотрывно в их сторону смотрит, даже не думая уходить. На поляну ступить не решается, осознавая, что стая воспримет это не так, как есть на самом деле, сочтёт угрозой не только для омеги, за которым он пришёл, но и для всех них.       Тэхён же от оголённой спины и ног Юнги взгляда отвести не может. Кожа белая, точно молочная, казалось, слепит всё вокруг, отражая солнце. Омега со стороны совсем крошечный, под стать своей звериной форме. Волк потереться о него нужду чувствует, запах свой на чужом теле оставить, почувствовать, как он в тандеме с омежьим раскроется. И лучше бы сделать это без посторонних глаз, наедине, там, где волчонку было бы уютно и безопасно, никак не здесь, посреди множества других волков, — в его доме. Почему позволил омеге уйти, Тэхён ответить себе сможет только будучи человеком. Волк же ругается на него, ворчит за неспособность отстаивать своё, за то, что омегу от себя отпустил, а на его возвращение потребуется время, хотя он мог сейчас сидеть на положенном ему месте, в тепле, а не стоять без одежды в окружении альф.       Волк на руках, в кольце которых омега оказался, останавливает взгляд. Не понимает, почему прямо сейчас не может эти самые руки от чужого тела оторвать. Они так омегу касаться не могут, не должны. На перевес силы внимания не обращает, думая лишь о том, что его волчонка держит в руках другой, взрослый альфа. В бешенство приходит, когда не находит ни одной веской причины не поддаваться желанию впиться зубами в чужую шею. Уже делает несколько шагов в сторону Чонгука, как тот выбежавшему взрослому омеге Юнги передаёт, замечая дёрнувшегося в их сторону волка. Чужая аура на виски давит, альфа уверен, не он один это чувствует, заставляет чувствовать неприкрытую угрозу.       Чонгук хотел бы знать, почему волк с такой враждебностью в их сторону двинулся. Юнги опасливо собой закрывает, предполагая, что чужак по его душу пришёл, пусть и не принято в их местности, где омеги уступали альфам числом, причинять вред тем, кто слабее. Уже было готовится защищать Юнги, как тот его за локоть тянет, останавливая. — Не надо, — тихо, чтобы только альфа услышал. Чонгук на него с сомнением косится, списывая всё на полученный шок и усталость, но всё же напрягшимся альфам даёт знак оставаться на месте. А омега из-за чужого плеча выглядывает, на волке взгляд останавливая. Мотает аккуратно головой, мысленно умоляя, чтобы тот не натворил глупостей. Стать причиной чьей-то смерти боится, как и последствий, которые эта смерть может за собой потянуть для его стаи.       Волк немую просьбу волчонка выполняет, больше не двигается, больше не нервничая, видя, что тот в руках другого омеги.       Сам же Тэхён, видя лицо волчонка впервые, вдох забывает сделать. Напуганный, но оттого не менее прекрасный. В глазах волчонка теряется, понимает, что готов ради их счастливого блеска сделать невозможное, через себя переступить, только бы стереть страх из глубины зрачков. Только сейчас замечает, насколько он уставший, обессиленный, им загнанный.       Все члены стаи, оставшиеся после того, как Юнги вернулся, в напряжении за немой сценой наблюдают. Папа Юнги, к которому омега жмётся, так же с волка глаз не сводит, угрозы для сына прямой не ощущает, однако всё равно слегка собой прикрывает. — Уходи, — беззвучно, одними губами шепчет омега, цепляясь за локоть Чонгука, удерживая его на месте. Тэхён просьбу понимает, а влажные глаза волчонка заставляют скорее убраться отсюда. Он и без того будет винить себя за то, что загнал его настолько сильно, что сам же, казалось, омежий не успокаивающийся ритм сердца слышит, а стать причиной его слёз выше сил волка. Юнги не должен переживать ещё и за сохранность своей стаи, потраченных нервов было на сегодня достаточно.       Волк позволяет себе ещё пару мгновений впитать в себя образ Юнги, не моргает, боясь упустить хоть какую-то деталь. А после уходит. Пусть и против своего желания, но волю омеги исполнит, даже если рядом хочет остаться больше всего, что было в его жизни, ослушаться его просящих глаз не позволит себе.

***

— А я говорил твоему отцу, что он не должен был позволять омегам стаи выходить на охоту, — папа Юнги всё ещё трясущимися руками, так и не успокоившимися после нескольких часов пропажи сына, промакивает обеззараживающим отваром ранки на ладонях сына. Его голос надломлен, точно вот-вот — и сорвётся, выдавая всхлипы — предвестники скорых слёз. Омега испереживался весь, надумал страшных последствий, где главенствующую роль взял только пробудившийся ото спячки медведь, ищущий способ унять голод. — И я обещаю тебе, вы все, как миленькие, по домам сидеть будете, — Юнги на дёрнувшуюся руку родителя шипит, когда пропитанная отваром тряпочка проходится по особо расчёсанной коже. Старший омега на причинённую сыну боль замирает, последняя выдержка надламывается, когда он поднимает глаза вверх. На носу Юнги ещё одна небольшая ранка, ранее оставленная без внимания, что становится последней крупицей в чаше самообладания. — Я… — вязкий ком от груди к горлу подступает, не давая сказать, как же сильно он был напуган его долгим отсутствием. Все те мелкие ранки на теле сына — пустяки, они затянутся быстрее, чем солнце вновь взойдёт, однако омега ничего не может поделать с подступающими слезами, понимая, что Юнги мог получить куда более серьезные травмы. Супруга ругает, что тот позволяет омегам их стаи слишком много, идя на поводу у сына, вбившего себе в голову, что они ничуть не хуже альф в охоте. — Пап, — смотреть на родителя, непривычно сломленного, для Юнги невыносимо. Старший в таком состоянии был лишь однажды. Десять лет назад, зимой, у Юнги несколько дней кряду температура держалась слишком высокая, а надолго её сбить не получалось даже местному лекарю. Сонёль места себе не находил, сына с рук не спускал, не позволяя к себе никому, кроме супруга, подходить. Альфа у лекаря в то время был чаще, чем рядом со своей семьёй, так же, как и омега, забыв о сне, боясь, что их сын попросту сгорит от жара, если кто-то из них прикроет глаза. Казалось, у омеги в те дни лицо сухим не было: всё слезами мокло. — Со мной же ничего не случилось плохого, — омега стул к родителю придвигает, за плечи тянет к себе. — Я в порядке, даже не болит ничего, — врёт, основание шеи нещадно ноет, помня на себе зубы волка. — Мой мальчик, — Сонёль ладонью рот зажимает, в тщетных попытках сдержать плач. К сыну прижимается, благодаря жизнь за своё живое, пусть и поранившееся слегка дитя. Юнги вот так всегда, отрицает, даже если серьёзные увечья получает, уверяет его, что всё с ним в порядке и переживать не стоит, только бы не казаться слабее остальных.       Входная дверь знакомо хлопает со стороны гостиной. Глава семейства появляется на кухне быстрее, чем Сонёль успевает стереть слёзы с лица и не дать их увидеть супругу. Оба омеги слышат в проходе выдох облегчения и заметно расслабившуюся фигуру альфы. Чонгук его ещё недалеко от дома встретил и рассказал не только о возвращении сына, но и о сцене у леса. — Ты зашёл на чужую территорию, — не спрашивает, пристально за сменяющимися эмоциями сына наблюдает. Мингю не знает, на чьей именно территории был сын, но уже то, что он с виду цел, наводит на догадки. Далеко бы он не смог уйти, а значит то была одна из ближайших стай, с вожаками которых у альфы никогда не возникало проблем. Взгляд своего омеги ловит, красноречиво кричащий о том, что этого недостаточно и надо хоть как-то показать сыну его оплошность. И если альфа хотя бы не попытается отругать сына за его неосторожность, Сонёль ему покоя не даст после. — Отец, я же не специально, — омега надеется, что ему поверят. Родители много раз теряли к сыну доверие, не находя его дома долгое время. Возвращаясь, Юнги оправдывался тем, что был с местными ребятами или с Чонгуком, за пределы поселения не выходил. И если отец ещё верил как-то сыну, то Сонёль нет. С ранних лет подмечая свои повадки в Юнги, омега уже заранее знал, чего от него ожидать в более взрослом возрасте, поэтому его враньё видел особо тонко, знал, когда сын что-то скрывает. Но то были моменты, когда родители были уверены, что сын далеко от деревни никуда не ушёл, сейчас же ситуация совершенно иная. — Ты хоть понимаешь, что взрослый волк мог сделать с тобой? — альфа не повышает голос, но его холодного тона достаточно, чтобы омега сжался в руках папы. — Он чуть не набросился на тебя, даже несмотря на то, что был в чужой стае и что ты омега, — Мингю к столу подходит, опираясь руками о его поверхность. Виноватый вид сына бьёт по уверенности, заставляет хотеть прижать его к себе и попросить прощения, что не был рядом в тот момент. — На Чонгука, — тихо поправляет Юнги. — Что на Чонгука? — брови альфы в непонимании лезут наверх. Он в собственных переживаниях извёлся, не стал ждать, пока все соберутся на поиски, боялся потерять то драгоценное время, которое могло стоить сыну здоровья, если не жизни, а теперь тот его слова под сомнения ставит. — Он хотел наброситься на него, не на меня, — отчего-то омега в этом уверен, помня взгляд, которым чёрный волк на него смотрел. В нём не было злобы, желания дать волю клыкам разорвать его плоть. Глаза альфы преданностью светились, теплотой. Он бы не смог сделать больно Юнги, чего омега в адрес Чонгука утверждать не смог бы. Волку явно не пришлось по душе то, что перед его глазами развернулось в тот момент. Юнги не видел его взгляда, стоя к нему спиной, но ауру ярости ощутил кожей, осевшей горечью после на языке. Тогда Юнги впервые рядом с Чонгуком в безопасности себя не почувствовал, альфу самого хотелось защитить. — Юнги? — с подозрением косясь на сына, Сонёль переводит взгляд на супруга, так же не понимающего, откуда в Юнги столько уверенности. Хоть старший и был у леса, когда омега вернулся, и видел волка и его намерение навредить Чонгуку, но из-за переживаний за сына Сонёлю было не до того, чтобы пытаться вникнуть в суть происходящего. Главное было — почувствовать родную кровь в собственных руках, целую и живую.       Юнги под пристальными взглядами родителей краснеет, взгляд на собственные руки опускает. Как сказать, что услышал от того доброго омеги, отпустившего его домой, не знает. Ему стыдно говорить о таком вслух, тем более старшим. Да и должен ли он вообще? Всё же закончилось, теперь он дома.       Молчание затягивается, а Мингю уже и сам всё без слов понимает, на лице Юнги всё нужное ему читает. Сын в том возрасте, когда омеги обычно находят себе пару, и для него совершенно неудивительно, что это случилось с ним сейчас, пусть и при столь странных обстоятельствах. Вопрос лишь в том, хочет ли Юнги создавать пару. Сонёль волка видел, как и его навязчивое желание вцепиться в Чонгука за прикосновение к сыну, и старший с уверенностью готов поклясться, что после такого просто так не отступают от решения забрать понравившегося омегу себе. От такого взгляда связь между двумя волками рождается. — Он не прогонял тебя, а вернуть хотел, — на выдохе первым нарушает тишину Сонёль, переглядываясь с супругом, взглядом показывая ему на выход, явно давая понять, что последующий разговор не для его ушей. Омега надеется, что Мингю догадается поговорить с Чонгуком, наверняка уже готовящегося обойти периметр леса в поисках волка, и запретить ему что-либо предпринимать в отношении чужака. Сонёль привязанность альфы к сыну с их детства видел, знает, насколько тот дорожит и оберегает Юнги. А сейчас эта опека может пойти не в пользу сына, а только отдалит момент, когда он сможет принять и признать альфу для себя. Ограждать Юнги от выбора, сделанного природой, не имеет права, может только аккуратно подтолкнуть к тому, что неминуемо и так произойдёт.       На свои слова старший омега получает слабый кивок, после чего сомнений не остаётся — летом им придётся отпустить сына создавать собственную семью. Это могло бы произойти куда раньше, но Сонёль не уверен, что Юнги так просто волка к себе подпустит. Слабо улыбается, видя в нём себя много лет назад.       Мингю нехотя с кухни удаляется, и через пару мгновений входная дверь вновь хлопает, оповещая омег о том, что они в доме остались наедине.       Юнги на родителя глаз не поднимает, краснеет, понимая, что ему придётся рассказать о сегодняшней охоте, упущенной добыче и, прежде всего, об альфе, по какой-то причине решившего, что он нашёл своего омегу.       Он старался избегать с папой столь волнующих, даже интимных, в его понимании, тем, а когда Сонёль сам проявлял инициативу поговорить о взрослении омег и всего касающегося этого, Юнги отнекивался, уверяя, что ему ещё рано о таком знать и что всё само придёт к нему со временем. Сейчас же понимает, что некоторая информация ему бы всё же не помешала и он мог бы избежать изрядно потрёпанных нервов, когда подумал, что волк тащит его в стаю для расплаты за вторжение. И так стыдно бы не было за покусанную им шкуру альфы. — Хочешь об этом поговорить? — Сонёль хочет верить в то, что сын не станет вновь закрываться, но тот слабо мотает головой — не соглашается. Старший кивает, но выжидающе на Юнги смотрит, знает своего ребёнка и его изменчивость решений, ладони омеги аккуратно в своих сжимает в поддержке, так, чтобы боли лишней не причинить израненной коже. — Хочу, — Сонёль легко улыбается, вновь кивает, нежности во взгляде не скрывает, сполна ею окутывая Юнги. Поражается, как его ребёнок так быстро смог вырасти, раз теперь вот-вот — и отправится создавать собственную семью.       Юнги долго молчит, ком подступивший просит оставить его, дать возможность выговориться родителю, спросить совета. Ноющую шею трёт, привлекая внимание старшего. Тот без слов тянет омегу на себя, наклоняя его голову. — Он что, пометить тебя пытался?! — с места подрывается, чтобы лучше след зубов на коже сына рассмотреть. Глубоких ран нет, только в некоторых местах, от особо длинных клыков остались кровоподтёки. Возмущения не скрывает, ощупывает место укуса, сетуя на плохое воспитание волка и полное отсутствие морали. Даже его супруг не позволял себе таких вольностей при первой встрече. — Пап? — зовёт омега родителя, но ответной реакции не получает. — Ты же явно не давал согласия. В какой семье он рос, раз позволяет себе подобное?! Дикари, не иначе! — омега в отвар тряпочку окунает, слегка отжимая, прикладывает к шее Юнги. — Пап, да послушай! Он не хотел меня метить, просто в свою стаю тащил, — почему защищать Тэхёна хочется, не понимает, но отчего-то слова папы что-то внутри задевают, заставляя предотвратить поток ругательств в чужой адрес. От рук омеги уклоняется, когда тот давит слишком сильно. — Он что?.. — Юнги кажется, что сделал только хуже, когда видит побледневшее от возмущения лицо папы, медленно опускающегося на стул рядом. Сонёль же на самом деле не только возмущён, но и отчасти восхищён: не многие альфы вот так безоговорочно принимают омегу для себя настолько быстро, чтобы сразу вести его в свою стаю. Для такого нужно сильное чутьё, чтобы понять, насколько другой волк будет подходящей парой.       Повторить сказанное Юнги не может, лишь кивает, совсем не понимая, куда себя деть от чувства, словно он без одежды на обозрение всей стае выставлен. — Юнги, — омега сыну в глаза заглядывает со всей серьёзностью. — Ты же понимаешь, что… — омеге самому сыну о таком неловко говорить, он для него всё ещё ребёнок, не готовый к самостоятельной жизни и которого Сонёль от себя сам не готов отпускать, даже если и пора. — Что этот волк выбрал себе омегу? — Юнги взгляд в сторону уводит, не выдерживая пристального родительского, и неуверенно кивает. Волк-то выбрал, а ему что с того? Омега никого не выбирал и не собирался, ему и без этого всего спокойно живётся. Но серьёзное отношение папы к этому происшествию настораживает. Поверить, что подобное может повлечь за собой глобальные последствия для его судьбы, не может. Не хочет. — Но я не уверен, что хочу всего этого, — он пальцы заламывает, хочет отдать все свои странные, новые для него чувства папе, чтобы тот распутал этот узловатый клубок, а после по цветам всё разложил, чтобы всё понятней было. Сонёль сыну не противоречит, от Юнги мало, что зависит, большую роль играет настойчивость альфы, и если он будет так же настроен заполучить себе омегу, как когда-то хотел Мингю, то простого неуверенного нежелания омеги будет слишком мало. Сонёль поначалу от альфы нос воротил, всё о собственном праве на свободу речи вёл, пока альфа насильно его в свою стаю не утащил, посчитав, что достаточно с него ухаживаний. Мингю просто-напросто выкрал омегу, а после долго от себя не отпускал, даже с родными не давал видеться, боясь, что Сонёль так и не примет его, как своего альфу, из-за своего свободолюбия.       Омега улыбается от воспоминаний того дня, в душе для них отдельное место выделил, чтобы легче было возвращаться через множество подобных.       Для себя решает после разговора с Юнги найти супруга, чтобы предупредить о возможности повторения их истории. Омега не хочет для своего сына такого же ухода из родной стаи, как был у него. Супруга ни за что не винит, разумеется, только благодарит за терпение, за то, что ждал, пока он покажет весь свой нрав и успокоится после. Однако без Юнги Сонёль долго не сможет, и, если волк заберёт его к себе насильно, Сонёль не сомневается — в его стаю придёт, чтобы лично убедиться в том, что Юнги всем доволен и ни о чём не жалеет. — Ты волен выбирать, — Сонёль губами ко лбу сына прижимается, словно прощения за маленькую ложь просит. Юнги, несомненно, волен выбирать, и он уже выбрал, даже если сам пока этого не понимает.

***

      Косые взгляды со стороны соседских омег Юнги досаждают уже второй день подряд. И он не понимает, то ли это из-за неудавшейся охоты, то ли от догадок о нём и чужаке. Обиднее всего, конечно, что многие, кроме него, в свою первую охоту не вернулись без дичи. Он бы обязательно утёр им всем нос, если бы не Тэхён и его желание утащить его к себе. Юнги уверен, остальные смеются над ним, думая, что он так много времени потратил на выслеживание своей добычи, а в итоге не смог её поймать. Омега впервые чувствует себя униженным и своего недовольства не скрывает, на зло остальным гордо нос задирает, в доме не прячется, всё своё свободное время проводя на улице то с Чонгуком и его друзьями, то сам по себе, греясь на солнышке посреди поселения, как делал это и всегда в хорошие дни. Слишком много чести показывать остальным, что его задевают тихие перешёптывания за спиной, а отказывать себе наслаждаться любимым временем года он не собирался.       Конец апреля выдался тёплым, принося с собой раннее цветение деревьев и цветов, и омега никак не мог упустить возможности стать свидетелем раскрытия яблоневых бутонов, плоды которых он так ждёт каждый год, украдкой срывая иногда недоспелые. Полную грудь медового запаха в себя втягивает, в наслаждении глаза прикрывает, сидя у яблони на краю деревни. На какое-то время даже перестаёт думать о надоедливых омегах, чьи смешки в свою сторону затолкать их обладателям обратно хотелось при первой же возможности. — Всё никак не успокоишься? — Чонгук подсаживается рядом к омеге на траве, подставившего лицо солнечным лучам. Альфа все недовольства Юнги выслушивал в адрес зазнавшихся волков при каждой встрече. Пытался его успокоить и убедить, что это нормально — в первый раз прийти с охоты без ничего, но омега упорно настаивал на своём, говоря, что тот должен его лучше учить загонять добычу, а не болтать. — С чего бы это? Мне плевать, — лениво тянет Юнги, косясь на омег, сидящих поблизости. Явно греют уши, ревнуя альфу к нему. Чонгук один из желанных холостяков их стаи, и большая часть неприязни к Юнги свои корни имеет именно из-за их близкого с альфой общения. Самодовольная улыбка тянет уголки губ вверх сама собой. Пусть давятся своей ядовитой слюной, видя Чонгука рядом с ним. Хоть маленькая, но месть, греющая куда больше весеннего солнца. Возвращая лицо обратно вверх, омега вновь прикрывает глаза. — А вот их бы тебе усмирить не мешало, — альфа на попытку перевести тему глаза закатывает. Омега всегда так делает, когда не хочет продолжать разговор, Чонгук привык, зачастую пропускает такие реплики мимо ушей. Цокает в ответ, явно не собираясь ничего предпринимать в отношении тех омег. — Я серьёзно. Им явно твоего внимания хочется больше, чем мне, — плечами жмёт, надеясь спровадить альфу, мешающего его уединению с природой.       Чонгук на слова Юнги ухмыляется, что он лжёт ему, видит, на спину откидывается, разглядывая сгорбившуюся фигурку рядом. Омега хоть и внешне не показывает задетые чувства, лишь плюётся недовольствами в чужой адрес, но в поддержке нуждается больше, чем готов себе признаться. И они оба об этом знают. — Твой отец запретил остальным альфам стаи не пускать сюда того волка, — как бы между прочим, но Чонгук об этом умолчать не мог, всё подходящего момента ждал, чтобы сказать. Расспрашивать Юнги о непонятной ситуации с волком не стал, решив, что тот сам расскажет, когда будет готов и если захочет. — Мне-то что? — всё так же лениво, равнодушно, но сам омега напрягается на упоминание Тэхёна, спину медленно выпрямляя. Он себе не признаётся, но волка до сих пор взглядом ищет у леса, надеясь увидеть. Отчего-то он хотел верить в то, что альфа придёт увидеть его. Хотел ли самолюбие потешить или убедиться, что с Тэхёном всё в порядке, сам бы хотел знать наверняка. Но больше убеждает себя в первом варианте, волка внутри себя не слушает, скулящего в беспокойстве.       Сказанное Чонгуком дрожью в коленях отзывается. Тэхён мог не только в лесу оставаться, наблюдая, но и беспрепятственно прийти в поселение, если бы захотел. — Тебе-то? — наигранно задумчиво тянет, посмеиваясь над недовольно сведёнными бровями повернувшегося к нему Юнги. — Может, волчонок решил стать взрослым, обзаведясь альфой? — на чужую реакцию смеха не сдерживает, получая тычок в колено. Ответ знает заранее, оттого позволяет себе подобные маленькие издевательства. — Не нужен мне никто, — коленки к груди подтягивает, обнимая их руками. Сказать, что ему не нужен конкретно чёрный волк, язык не поворачивается, словно скажи он это, тут же могло произойти что-то непоправимое. — Это правильно. Не нравится он мне, — ладони под головой удобно укладывая, серьёзно заявляет альфа, всё ещё помня чужой кровожадный взгляд на себе. И не то чтобы он держал на него обиду, но сама аура волка Чонгука заставила нервничать тогда. Он не помнит, чтобы ему доводилось вот так выходить из себя, чтобы окружающие давились его угрожающим не только запахом, но и видом. — Тебе вообще никто не нравится, — неодобрение волка Чонгуком задевает. Его мнение для Юнги важно, пусть он и отрицает какую-либо, даже самую малую связь с Тэхёном. Что их связывает, кроме желания того сделать Юнги своей парой? — Ну-у, так-то оно так, но сначала тебя замуж отдам, а уже потом о себе буду думать, — вновь шутит альфа, забавляясь с тяжёлого обречённого вздоха омеги. — Что ты несёшь? — вновь на альфу оборачивается, не замечая, как щёки предательским румянцем покрываются. — В таком случае ты в одиночестве так и умрёшь, и, будь уверен, никаких стаканов с водой от меня ты не дождёшься, — его уединение, прерванное и уже испорченное, просится в другое место, где не будет неловких разговоров. — Ага, — насмешки не скрывает. — Ладно, — Юнги он насквозь видит, как и его острую реакцию на свои слова. — Вали уже отсюда, сходи к Хосоку или ещё куда, — продолжать разговор Юнги не хочет, стараясь побыстрее избавится не только от альфы, но и от неспокойного сердца. — Мне и тут неплохо, — альфа на траве потягивается, оголяя живот из-под задравшейся рубашки.       Юнги на это лишь цокает, поднимаясь на ноги. Альфа не отстанет, пока вдоволь не насладится своими, пусть и шутливыми, но издевательствами. — Куда? — Чонгук тут же на руках приподнимается. — Подальше от тебя и, — омега кивает на перешёптывающуюся парочку омег, видящих, что альфа в скором времени останется один, — твоих воздыхателей, — прослеживая за взглядом Юнги, альфа лишь равнодушно закатывает глаза. — Смотри не заблудись. Снова, — смешок альфы вызывает желание поколотить его за попытку надавить на больное, но омега никак не реагирует, двигаясь к лесу, надеясь, что альфа не пойдёт вслед за ним, чтобы наверняка убедиться в том, что тот благополучно доберётся обратно.

***

      Поляна, усеянная россыпью синих соцветий, виднеется сквозь стволы деревьев уже совсем близко. Васильки только-только начали зацветать, обещая остаться на всё лето, вплоть до осени. Юнги любит сюда приходить, когда побыть наедине с собой необходимо. И сейчас, ещё даже не дойдя до места, чувствует себя на своём месте, там, где может побыть собой.       Лёгкий, сладковато-пряный запах слышится только вблизи с поляной, и омега не отказывает себе наполнить лёгкие цветочным запахом. Он был тут последний раз в прошлом году и сейчас довольно жмурится, подмечая, что васильки только гуще расти стали, постепенно расползаясь к кромке леса. Тут и там, среди синевы, виднеются маки, своей краской словно сердятся, на недостаточное место для себя жалуются, ворча о том, что недовольны соседством. Юнги же своим мыслям улыбается, картину под веками отпечатывая, чтобы хорошенько запомнить.       Ладонь омеги по бархатным цветкам проходится, точно приветствует после долгой разлуки. Их аромат вытесняет из разума все беспокоящие мысли, заставляя расслабиться, а цветы лёгким шелестом словно нашёптывает историю о пережитой зиме и своём новом возрождении, говорят, что тоже скучали. Шум листвы деревьев в подтверждение вторит их шелесту, став свидетелем их зарождающихся бутонов, а после и самого цветения.       Омега тосковал по этим немым разговорам пробуждающейся ото сна природы, которые только птицам своим пением позволено нарушать. Зимними вечерами о весне мечтал, о возможности вновь сюда прийти. Глубокий вдох теряется в звуках лёгкого ветерка, играющего в волосах Юнги, который наконец может побыть в одиночестве и не дёргаться от каждого пущенного украдкой в его сторону взгляда или от Чонгука, докучающего своей, как он думает, незаметной опекой, прикрытой подшучиваниями. Он на альфу не сердится, понимает, что тот по-другому не может, не умеет заботиться иначе. И как бы Юнги ни возмущался наигранно этому, он ценит такое к себе отношение, Чонгуку его в ответ возвращает.       Взгляд омеги цепляется за движение справа от себя. Он не один. Сердце несколько ударов пропускает, прежде чем ускориться. Как долго он не замечал постороннего, погрузившись в свои мысли?       Волчьи глаза даже с расстояния светятся, цепко в кожу впиваются, следя неотрывно. Как долго, Юнги не знает, но глубоко внутри внутреннему омеге позволяет радоваться встрече, пусть и куда позже, чем он ожидал. — Эй, ты! — ему бы назло волку уйти, в отместку за стёртые лапы и бесконечно красные щёки перед родителями, но омега только расстояние между ними сокращает, с каждым шагом слабеющие ноги уговаривая не подводить его. Невольно вспоминает себя в его стае, когда Тэхён человеком к нему вышел. Альфа сейчас тот же трепет чувствует, что и он тогда?       Волк на чужое внимание слабо хвостом виляет, недовольно оборачивается на него, успокаивая ненадолго. Тэхён не ожидал такой удачи — встретить омегу одного, себя сдерживать с трудом получается, чтобы на него не наброситься от радости. Не позволяет волку взять вверх, не только боясь вновь волчонка оттолкнуть от себя, но и чтобы он увидел то, что он приготовил для него.       Во все глаза на волчонка глазеет, вязкой слюной давясь от полюбившегося запаха, с каждым шагом омеги становящегося ярче, даже несмотря на то, что в силу возраста он раскрылся ещё не полностью. Тэхён надеется, что станет первым свидетелем, когда феромон омеги наберёт полную силу. — Что ты здесь… — грязный нос волка вблизи замечает, как и передние лапы. После взгляд округляется на внушительную стопку выкопанных васильков рядом с альфой.       Втягивая сквозь зубы воздух, Юнги к цветам тянется. Столько угробленных растений, которые не успели подарить миру своё полное цветение. — Вредитель, ты зачем это сделал? — у чужой морды говорит, однако альфа даже смысл слов не понимает, стараясь впитать образ омеги, так близко находящегося к нему. Тэхён рядом с волчонком замирает, одними глазами следя за движениями Юнги, несколько веточек цветов в руках которого смотрятся так, как он себе и представлял: красиво и правильно, так ему подходяще. — Я с кем разговариваю? — бьёт небольшой охапкой васильков по морде волка, несильно, чтобы не повредить цветки. Только лишь их?       Тэхён отмирает, носом оставшуюся на земле стопку цветов к омеге двигает, не обращая внимания на его резкость. Реши его омега поколотить, волк и с места бы не двинулся.       После их последней встречи Тэхён ушёл, но не далеко, не сумев совладать с желанием быть рядом, если омеге будет грозит опасность, которую волк видел в каждом альфе рядом с омегой. Так и слонялся по лесу все эти несколько дней, изредка подходя ближе положенного к поселению. В какие-то моменты волчонка удавалось застать на улице, но почти всегда грустное лицо заставляло волка тихонько поскуливать, не имея возможности приблизиться и забрать все переживания себе. Ему так хотелось чем-то порадовать омегу, вызвать у него улыбку, а в итоге удалось лишь по морде получить тем, что так старательно долгое время откапывать пришлось. — Мне? — возмущение спадает. Не привыкший к ухаживаниям омега на сваленные кучей, почти все поломанные от чужих зубов и когтей, грязные васильки взглядом упирается. Букет испорченный, конечно, но от него внутри что-то в районе сердца тёплое селится, мягкое, то, отчего уютом веет, но слишком маленькое, чтобы придать ему особое значение. — Ц, — омега больше не сердится, но показывать своего восторга не собирается. Чонгук бы его засмеял, омега уверен. — Не нужны мне твои цветы, — всю охапку в вырытую ямку запихивает, опускаясь на колени, чем вызывает непонимание Тэхёна. Волк не для того их добывал, чтобы вот так просто вернуть обратно. Он лапой за предплечье омегу на себя тянет, пока тот ладошками землю сгребает, закапывая цветы на место.       Юнги руку резко отдёргивает, шипит болезненно, смахивая землю с левой ладони, которой он наткнулся на сухую веточку. Кожа зажила не до конца, а он только хуже начавшей затягиваться ранке сделал.       В стороне Тэхён не остаётся, дёргается обеспокоенно, легко зубы на чужих пальцах смыкает, чтобы омега руку развернул. За представшие перед его глазами ранки себя винит. Ему не следовало позволять себе гнаться тогда за волчонком настолько близко, стоило сделать это незаметно, чтобы не торопить омегу. Мажет языком, пытаясь боль волчонка унять. — И ухаживаний мне твоих не нужно, — за волком следит, но ладонь от его языка не убирает, не согласное с его словами гулко бьющееся сердце под ребрами слышит, его мольбам остаться тут ещё немного потакает, обещая прогнать волка чуть позже. — Понимаешь, что я говорю? — волк последний раз по раскрытой ладони проходится, а затем фыркает почти у самого лица омеги.       Волк понимает, но внимания не обращает, чувствуя, что омега сам себе противоречит в действиях и словах. Объяснить это не может, просто знает, чувствует. — Уходи, иди домой, — омега промелькнувшее недоумение в чужих глазах видит так же ясно, как и своё отражение. Знает, что будь Тэхён в человеческом облике, то и слова бы ему толком сказать не смог от волнения. С волком же куда проще, хоть и волнительно не меньше.       Тэхён на услышанное показательно садится, точно в насмешку вытянутой шеей показывает, что вновь эту просьбу выполнять не собирается. Сейчас ситуация его ухода не требует, а отказываться от возможности побыть с волчонком наедине — недопустимая глупость с его стороны. — Тогда я уйду, — уже было поднимаясь, волк Юнги обратно возвращает, несколько раз лапой по ноге проходясь. Странное поведение волчонка списывает на смущение, а не на нежелание видеть его. Юнги же из вредности один остаться хочет, своему волку насладиться чужой компанией в полной мере не разрешает. Свои слова о Тэхёне Чонгуку помнит, отказываться от них не собирается.       Волк видел — омега пришёл сюда явно за уединением, и он выглядел счастливо, когда Тэхён увидел его тут, поэтому волк не хочет, чтобы он уходил раньше времени.       Напоследок трётся головой о чужую грудь, руки, не устояв, позволил себе его запах ближе почувствовать, свой на прощание оставить. Долго себя ждать не заставляет, расстроенный взгляд на волчонка бросая, уходит к черте леса и перед тем, как скрыться за деревьями, на омегу оборачивается, убеждаясь, что тот не собирается уходить.