Заячья лапка

      Сонёль за сыном с небольшой террасы наблюдает вот уже добрые полчаса. В руках греет уже остывшую чашку с чаем, делает редкие глотки и задумывается, глядя на высаженные у крыльца васильки. Остатки земли, откинутые на траву возле цветов, так и остаются на ней маленькими чёрными пятнами, которые чуть позже зарастут зеленью. — С чего вдруг? — Юнги вздрагивает, не ожидавший резкого звука. Сидя на коленях, утрамбовывает поверхность закопанных ямок, а после выпрямляется в спине.       Нахождение папы рядом он не заметил, всё себя вопросами донимал. Для чего он забрал цветы в деревню? Зачем их у дома высаживает, когда на поляне им явно было бы лучше? И он действительно собирался их там оставить, однако вернулся, так далеко и не уйдя от поляны, забрал. Уверяет себя, что там бы они завяли, не смогли бы вновь приняться и цвести так же ярко, как и прежде. Здесь он сможет им дать должный уход и заботу для того, чтобы они смогли выжить. Говорит себе о необходимости иметь у собственного дома частичку места, с которым его связывает множество приятных воспоминаний.       Пожимая плечами, омега на ноги поднимается, стягивая с рук перчатки, пряди, спавшие на лицо, убирает назад. Так или иначе ему нравится то, что он видит перед собой. Теперь ему нет необходимости так часто ходить на поляну, когда он может вырастить тут собственную. Омега надеется, что сможет и васильки в благодарность на заботу разрастутся в такой же плотный ковёр, как и на своей родной земле.       Юнги на папу глаза поднимает, проходя к перилам между только высаженных цветов. Губы вытягивает, взглядом указывая на чашку в чужих руках. У него не было времени на то, чтобы зайти домой и утолить жажду, всё боялся, что корешки на цветах могут засохнуть, если он как можно быстрее не вернёт их в почву. — Красивые ведь, — перед тем, как примкнуть губами к протянутой к нему чашке, вновь жмёт плечами омега. — Было бы неплохо дать им шанс расти и у нашего дома. Может, приживутся. — Дать шанс, да, — своим мыслям улыбается Сонёль, на сыне слыша чужой запах, тот же самый, что был и в день охоты. — Ты всё правильно сделал, — на сына пронзительно смотрит, отставляя чашку на уличный деревянный столик.       Маленькие изменения подмечает в сыне. Тот в земле возиться не любит, а помощи на грядках от него можно дождаться с трудом. Вместо этого он лучше с отцом освежует шкуру оленя, а после утащит её куда-нибудь с Чонгуком и Хосоком, чтобы выделать её и после на пол постелить. Так прошлым летом в их доме и появилась новая шкура в гостиной. — Как день прошёл? — и глаза на сына щурит, облокотившись на перила, пока тот свою работу придирчиво разглядывает. Цветы ровными рядами сидят близко друг другу: омега всю охапку принёс, а место, отведённое под клумбу и долгое время пустующее, не велико. — Да так, в лесу погулял, с Чонгуком увиделся. Всё, как всегда, — на папу не смотрит, взгляд уводит, о Тэхёне намеренно умалчивает. Лишних вопросов от родителя не хочет, как и своих красных щёк, обязательно бы давших о себе знать, попытайся он ответить хоть на один. — Васильки вот выкопал, принёс, — добавляет, улыбаясь, глядя на цветы. — Сам? Руками копал, наверное, — смешок вырывается сам собой от вида, как сын чистые руки в карманы штанов суёт, желая не быть пойманным на своей маленькой лжи. — Сам, конечно, — омега меж стеблей протискивается так, чтобы не задеть, выходит из клумбы.       Сонёль понимающе кивает, говорить Юнги, что чужой запах на нём слишком ярко чувствуется и выдаёт его недосказанность с головой, не хочет. Ждёт, когда тот сам захочет завести разговор об альфе, как только будет готов попросить совет.       Омега уже и думать себе запрещал, что сын, скорее всего, в один день заявит о своём нежелании находить себе пару и захочет уйти в лес жить и слиться воедино с природой. Не хотел лишний раз расстраивать ни себя, ни Юнги своим давлением и просьбами стать серьёзнее. Всё надеялся, что тот перерастёт этот период бунтарства. — Майское полнолуние скоро, — пока Юнги поднимается по ступеням к террасе, Сонёль на стул усаживается. Аккуратно начинает больную не только дня него одного тему. — Па-ап, не начинай, — омега вот уже второй год слушает уговоры папы участвовать в празднике в честь молодых, готовых к созданию пар омег. Хоть и от старых традиций осталось совсем немного, лишь последнее полнолуние весны и традиционные наряды, а омега отчего-то испытывал перед этим праздником отголоски страха быть обязанным провести этот вечер в компании какого-то альфы, будь то волк из его стаи или же из соседней. — Ты же знаешь, что это всё не для меня. Да и жеребьёвка — глупость несусветная. Кто вообще в своём уме будет в таком участвовать? — омега большинство традиций стаи чтил, но эта казалась ему чересчур нелепой и бессмысленной. Волки были в состоянии и без этой недели полнолуния обзавестись парой. Не разделял трепета омег перед предстоящим праздником.       Юнги сам себе не признаётся, что пойти на этот вечер боится, словно это могло позволить ему казаться в глазах других незрелым, неготовым для взрослой жизни, словно так взгляды альф сможет не привлекать и в обычной жизни. Оказаться на празднике Полнолуния — подобно признанию о готовности стать одним из тех, кто нуждается в сильном плече и желает обременить себя узами с другим волком. — Почему же глупость? — скучающе тянет старший, играя с ручкой чашки, хочет показать сыну, что эта тема не такая уж и серьёзная, какой является на самом деле. — Это должно быть весело. Да и к тому же, каждый омега с нетерпением ждёт этот праздник, — Сонёль хотел бы, чтобы сын с другими ребятами тоже общался, а не только с альфами, от которых понабрался их замашек. В особенности омеге не нравилось влияние Чонгука на Юнги и его поощрение в совсем не принятом для омег поведении. Та же охота чего стоила. Старший альфу любил, безусловно, и он солжёт, если скажет, что не думал, что рано или поздно эта двоица перерастёт свою дружбу и из них может получиться кто-то гораздо близкий друг другу. Но до сих пор ничего такого не замечал, как и того, чтобы Чонгук вообще проявлял хоть к кому-то интерес.       Сонёль закатывает глаза, сравнивая сына и альфу: они точно отражения друг друга — с одними устоями и принципами на двоих. Омега иногда думает, что и мозг они делят тоже один, когда ведут себя подобно маленьким детям, думая, что никто не видит. — Значит я не каждый, ну или на крайний случай вообще не омега, — Юнги сводит брови при виде отца на другом конце деревни. Вглядывается в родное лицо, выражение на котором толком не разглядеть с расстояния, в то время как альфа что-то объясняет собеседникам. — Не омега, конечно, — язвит старший, за взглядом сына прослеживая. Глаза закатывает, качая головой и уже наверняка зная его дальнейшие действия. — Куда это он? — от отца взгляд не отводит, пока тот со старшими альфами разговаривает, указывая на северную тропу, по которой омега часто к реке ходит. — Откуда мне знать, — врёт Сонёль, уверенный, что если Юнги узнаёт, обязательно увяжется за отцом. Супруг в ближайшую из стай в северной части леса уходит, хочет поговорить с вожаком и пригласить молодых волков на праздник, по случаю выпавшей в этом году возможности стать первой деревней, с которой начнётся неделя празднования майского полнолуния.       Юнги с недоверием косится на родителя, невинно пожимающего плечами, и кладёт перчатки на столик, прежде чем сбежать со ступенек и направиться к отцу. — Ну разумеется, мы всегда выберем куда-то в лес с отцом мчаться, чем папе по дому помочь, — беззлобно вздыхает омега вслед удаляющемуся сыну. — Ты куда? Я с тобой, — поклонившись взрослым, собравшимся уходить от отца, шепчет омега ему в плечо. — Дома оставайся, нечего тебе со мной ходить, — Мингю и не сомневается, что его быстрее малышня будет слушаться, чем собственный ребёнок. Он надеялся ускользнуть раньше, чем сын его заметит и не увяжется за ним на километры пути. Думал, что супруг сможет его отвлечь, увидя их на крыльце дома. — Хорошо, — словно и не слышал сказанного, улыбается широко, радуясь возможности выбраться за пределы деревни с отцом. Мингю на это лишь качает головой, двигаясь к тропе у дальнего конца опушки. — Так куда мы?

***

      Юнги остаётся посреди чужого поселения, не желая мешать отцу разговору с местным вожаком, и решает осмотреть давно потерянную в его памяти местность.       Дома здесь кажутся иными, отличными от тех, которые у него в деревне. Они немного ниже, а скат крыш наоборот — более высокий, на них виднеются небольшие окошки, — наверняка там чердаки или же комнаты для детей. Поселение большое, можно даже увидеть своего рода небольшие улочки; оно словно в самом лесу находится — всюду много деревьев, меж которых и расположены дома. В остальном всё то же самое, что и дома: тот же шум работы в деревне — за домами слышится рубка дров, а в стороне возле крупного таза несколько альф рубят свежее мясо; те же визги волчат, которые, подражая взрослым, устраивают шуточные бои; даже запах дыма из печных труб такой же.       В первый и последний раз, когда Юнги удалось тут побывать, ему было не больше десяти. С тех пор поселение сильно изменилось, выросло не только в численности стаи, но и по своему масштабу.       Мингю тогда пришлось взять с собой закатившего истерику маленького сына, отказывающегося отца отпускать куда-либо без присмотра. В тот раз омега остался на попечении не многим его старше мальчишки, пока взрослые разговаривали о своём.       Юнги не помнит, кем был тот мальчишка. Но он до сих пор помнил, как получил свою разбитую бровь, стёсанные коленки и пару лягушек в кармане измазанных грязью штанишек. Папа тогда перепугался вида сына, вернувшегося домой в крови, иле, но счастливого от поимки новых питомцев.       Тот мальчик потянул его к реке, где заводь была, больше походившая на пруд, с густым камышом у воды и рыхлым берегом. — Вон там ещё, смотри! — ребёнок указывает куда-то, где камышей было не так много, а среди них был небольшой камень, на котором грелись пара зелёных лягушат.       Юнги суёт ручку, испачканную в иле, в кармашек, проверяет пойманного ранее и смотрит туда, куда указывал мальчик. На свои грязные коленки не обращает внимания, решая, что позже объяснит папе, как так вышло, а после крадётся сквозь заросли камыша настолько тихо, насколько позволяла хлюпающая под ногами скользкая земля. Омега под ноги совсем не смотрит, сосредотачиваясь на очередной добыче, уже почти у самого носа сидящей, и не замечает, как нога скользит по камню, нарушая равновесие. — Только не реви, — мальчишка испуганно оглядывается и, не найдя взглядом взрослых, которые могли бы его поругать за то, что не досмотрел, маленького омегу поднимает на ноги. В ужас приходит от струйки крови, потянувшейся от брови к щеке. На лице ребёнка отчётливо читалось беспокойство за Юнги и страх быть наказанным за его рану. Утирает собственным рукавом чужое личико в попытке стереть кровь и так и замирает, держа в ладонях щёки омеги, когда слышит: — Я поймал, — омега ладошки приоткрывает немного, чтобы показать новому другу лягушонка. Боль от рассечённой кожи не чувствует, полностью приглушённой эйфорией от брыкающихся зелёных лапок меж ладоней. Улыбается счастливо, не понимая, почему же на чужом лице одно лишь непонимание и нет былого энтузиазма.       Встреть Юнги его сейчас, то не узнал бы наверняка. Левой брови касается, под пальцами ощущает небольшой шрам, оставшийся после того незапланированного набега на лягушек. Улыбаясь воспоминаниям, по сторонам оглядывается, словно в попытке найти того мальчишку с круглыми, полными потрясения глазами. Кто знает, если бы у них была возможность видеться, может, они действительно смогли бы подружиться.       Прогуливаясь по деревне, Юнги всё по сторонам осматривается, в прохожих всматривается, стремясь в памяти откопать образ некогда знакомого мальчика. Как бы ни старался, вспомнить лица не получается, как и чужого имени. Так или иначе, первый приход сюда в памяти омеги хранится, как нечто приятное, ровным счётом как и сам образ того мальчишки, позвавшего к реке и напомнившего тогда маленькому Юнги Чонгука своим азартом к приключениям.       Небольшая прогулка заканчивается, когда взгляд Юнги натыкается на один из домов перед собой, наполовину затянутый плющём, как и небольшая арка перед ним, между столбиками которой росло всевозможное множество цветов. Омега не отказывает себе подойти ближе и рассмотреть выделяющееся ото всех остальных жилище.       Вблизи омега среди неизвестных ему цветов узнаёт несколько кустов полевых. Поражается красоте природы, собранной на таком небольшом пространстве и явно выращенной с любовью: все цветы высажены симметрично по обеим сторонам от крыльца и аккуратно подстрижены, некоторые, особенно высокие, подвязаны, чтобы их не клонило к земле. Омега засматривается, не замечает, как к чужому дому слишком близко подходит, в желании лучше рассмотреть одни из красных бутонов на высокой ножке. — Нравится? — со стороны крыльца омега слышит мягкий голос. Выпрямляется резко, а после так же резко кланяется незнакомому взрослому омеге, вышедшему из дома. Чувствует себя так, словно вторгся на чужую территорию и пытался украсть что-то, извиняется, ещё раз кланяясь. — Я же не ругаю, — по-доброму смеётся омега, спускаясь по ступенькам, пока Юнги не знает, куда себя деть. Он на одном месте топчется, пока незнакомец пристального взгляда с него не сводит. На вид он ровесник папы омеги, может, немного старше. — Не видел тебя здесь раньше, — словно что-то вспоминая, всматривается в лицо Юнги, замирая на середине ступеней. — Я с отцом пришёл, — и спохватившись, объясняет, — с Мин Мингю. — А-а, того-то я и смотрю, лицо знакомое, — растягивает в улыбке губы омега. — Помню тебя ещё маленьким. Тогда ты знатно перепугал отца своим видом, — Юнги от чужих слов губы неловко поджимает. Отец тогда вмиг побледнел, увидев его, замер на месте, прежде чем кинуться к сыну. Говорил после, что всего-то боялся получить выговор от папы. А на обратном пути руки маленького омеги не отпускал, оберегая от очередного падения. На самом же деле альфе за сына страшно было, а не за ругань Сонёля. Он ещё долгое время винил себя за то, что доверил своего ребёнка такому же ребёнку, а не взял его с собой. — Так что же, нравится? — видя неловкость Юнги, омега тему переводит, кивая на цветник, всё ещё видя чужой восторг в глазах. — Очень, вы хорошо постарались, — кивает сам на свои слова Юнги, возвращая глаза к цветастой клумбе. — Да куда уж я, супруг меня однажды порадовать решил, принёс несколько корешков, а потом и вовсе засадил тут всё, — не без гордости заявляет тот, любовно оглядывая клумбы. — Я только поливаю иногда, а он остальное.       А в голове Юнги немногим ранее произошедшая встреча с Тэхёном всплывает, как и непрошенная картинка, где он так же к его дому приносит цветы для посадки. Стал бы альфа вот так же, как и супруг этого улыбчивого омеги, копаться в земле ради того, чтобы Юнги порадовать? Волк внутри скулит, подтверждает навязчивую мысль, от которой сам омега отмахивается, словно от назойливой мошкары. А потянувшиеся в стороны уголки губ всё же не сдерживает, прикусывает губу, чтобы со стороны не показалось, что он насмехается над супругом омеги, занимающегося совсем не положенными ему делами.       Тэхён для него васильки откапывал, весь в земле перепачкался, и пусть это не одно и то же с тем, о чём он спрашивал себя ранее, самолюбие всё же довольно урчит, словно в тёплое одеяло укутано. — Повезло вам с ним, — у Юнги глаза больше необходимого искрятся, взрослого омегу своим воодушевлением заражая.       А после Юнги зовут зайти в дом, попить чаю с недавно испечёнными булочками и познакомиться с внуками: двумя маленькими волчатами, выбежавшими на крыльцо, как только входная дверь открылась. Заваливают множеством вопросов о его стае, родителях. Аккуратно интересуются о наличии альфы, чем заставляют щёки омеги розоветь.

***

      Домой они возвращаются ближе к вечеру, тратя бо́льшую часть времени на дорогу. Для Юнги день выдался насыщенным, а, проведя его несколько часов в компании с шумными волчатами, так и норовившими растрепать низ его штанов в клочья, даже утомляющим. — Опять папа что-то придумал, — Мингю изменения у дома замечает, на синих цветах взгляд задерживает, прежде чем подняться по ступеням на крыльцо вслед за Юнги. На вид он менее уставший, чем сын, даже несмотря на то, что на ногах с раннего утра. — Это я, — жмёт плечами омега, получая в ответ удивление на лице отца. Альфа хмыкает, но ничего не говорит. Так же, как и Сонёль днём, косится на сына, не понимая, откуда взялось нетипичное для него желание к украшению давно потерявшей всякую надежду на растительность клумбу.       С кухни тянется вкусный запах мясного рагу и свежеиспечённого хлеба. Сонёль гремит посудой, пока накрывает на стол.       Ужин проходит за неспешным рассказом Юнги о новом знакомом, который оказался папой того самого мальчишки, приведшего омегу к реке много лет назад. У них с супругом большая семья, а старшие дети уже давно обзавелись собственными. Юнги даже запутался в количестве новых имён, но понял для себя, что волчата, выбежавшие из дома, были рождены его так и не состоявшимся другом.       В какой-то момент Юнги замечает, как родители переглядываются, а папа отцу явно на что-то намекает, часто вздёргивая брови. — Да в чём дело? — омега столовые приборы откладывает, взгляд с одного на второго переводит. Чувствует, что в том, что они хотят сказать, приятного для него будет мало. Папа редко берёт на себя ответственность говорить вещи, которые могут задеть сына, перекладывая их неподъёмный для себя вес на плечи супруга.       Тяжело вздохнув, Мингю на мгновение прикрывает глаза то ли оттого, что не хочет говорить, то ли чтобы цепкого взгляда супруга на себе не ощущать. — Юнги, — Мингю слова подбирает, предвидит реакцию сына на то, что сказать собирается, — какое-то время ты и другие омеги не сможете выходить с остальной стаей на охоту, — сменяющиеся эмоции на лице Юнги видит, предвещающие явное несогласие и протест. Во взгляде читает неприкрытую обиду и задетую гордость. Альфа мысленно просит у Юнги прощения за то, что, разрешив однажды ему быть наравне с другими волками, вот так легко отбирает у него эту возможность, не дав в полной мере её распробовать.       Омега на папу взгляд переводит, знает, что если бы не он, отец не решился бы запретить ему охотиться. Несколько дней назад обещание Сонёля всерьёз не воспринял, посчитав его одним из многих, которые так не были выполнены. А сейчас же у омеги такое чувство, словно все те обещания в одном уместились, по своей силе куда больнее бьют, вызывая колючий ком в горле. — Ты же знаешь, как для меня это важно, — тихо тянет Юнги, от чувства предательства, вставшего в груди, громче говорить не может. — Зачем?       Сонёль взгляд сына не выдерживает, свой упирает в опустевшую тарелку. Как бы ему ни хотелось уговаривать супруга поговорить с Юнги, но беспокойство за его жизнь было куда сильнее. — Решение отца принято для твоего же блага, — себя собирает, поднимая голову к сыну. — Никто из нас не хочет, чтобы подобная ситуация повторилась с другими, а тем более с тобой. Мы не знаем, окажется ли следующий раз таким же безболезненным, как этот, или нет. — Да отец бы никогда мне не запретил, не будь это с твоей подачи! — омега из-за стола подскакивает, ударяя ладонями по поверхности. — Если бы этого он хотел, то не пустил бы меня вообще никуда после того, как меня чуть медведица не разодрала! — голос ломается, обличая уязвлённость омеги. Он понимает, что сказал лишнее слишком поздно, чтобы остановить себя и не проболтаться об их с отцом тайне. — Что?.. — Сонёль в непонимании на супруга взгляд переводит, а тот лишь губы поджимает.       Юнги пообещал отцу, что Сонёль об этом случае не узнает, обречённый взгляд родителя ловит, понимая, что сам себе только хуже сделал. Теперь у него не будет никакой надежды вернуться к охоте, Сонёль не позволит.       Несколько лет назад, когда Юнги только-только начал упрашивать Мингю научить его охотиться, альфа взял его с собой в лес, чтобы омега научился брать след животных, находить их, даже если не видит. Всё шло хорошо, пока волчонок не разыгрался, а после и вовсе не убежал от отца далеко вперёд, учуяв новый для себя запах зверя. Влекомый азартом просыпающегося инстинкта охотника, Юнги набрёл на медвежонка. Радуясь своей находке, омега не удержался, чтобы не подойти ближе. Потеряв бдительность, он не сразу заметил со стороны грозного рыка. А после и сам не понял, как на него побежала мать медвежонка с явным намерением прогнать, если не задрать.       Мингю только благодаря чуду успел схватить сына за шкирку и не дать медведице пройтись своей когтистой лапой по волчонку. — Даже не надейся, что я пущу тебя после услышанного в лес, — надломленно шипит Сонёль, поднимаясь вслед за Юнги, пока альфа дожёвывает последний кусок, не решаясь встревать в разговор.       В прошлый раз Мингю и так позволил себе поднять голос на сына, когда он меньше всего в этом нуждался. А пытаться заставить его сейчас успокоиться — всё равно, что настроить омегу против себя. — Словно я буду спрашивать разрешения, — и, не дожидаясь, пока родители увидят выступившие на глаза слёзы, грозящиеся вот-вот сорваться вниз, вылетает из кухни, а затем и из дома.

***

Roslyn — Ben Pellow       Тэхён добрую половину дня чувствует необъяснимую тревогу с тех самых пор, как вернулся домой от волчонка. Волк внутри точно круги наворачивает, мечется из угла в угол, словно в клетку посаженный, требует вернуться к поселению омеги, проверить, всё ли с ним в порядке. Тэхён бы и рад поддаться желанию, но давить на волчонка не хочет, как и обременять его своей тягой к нему. Понимает, что такое только оттолкнуть может, чего он хотел бы меньше всего.       Пытался отвлечь себя: то соседям дров наколоть помог, то с Чимином за волчатами стаи приглядывал. Вернувшись под вечер домой, напускное спокойствие улетучилось вместе с желанием оставаться в деревне. Слонялся по дому в попытке найти наиболее подходящее место, в котором волнение могло бы притупиться и не донимать альфу головной болью, требуя найти средство успокоения. Однако, оставшись наедине с самим собой, Тэхён с каждой минутой ощущал лишь усиливающееся необъяснимое чувство потерянности, прогоняющее альфу на улицу в поисках высвобождения.       В попытках собраться с мыслями, какое-то время Тэхён на крыльце дома Чимина сидит, всё не решаясь постучать в дверь. Омега знает, как успокоить, у него всегда есть необходимые слова в запасе, чтобы чужую тревогу унять. Но что-то альфе подсказывало, что с этим Чимину справиться не под силу. Тэхён уверен, что свои переживания напрямую связаны с волчонком, но разобраться в своём беспокойстве пока не может. Сбрасывает это на то, что впервые за несколько дней оказался от него так далеко, а только обретённая с ним связь беснуется, требует быть ближе к омеге. — Ты чего тут? — вышедший из дома Чимин дверь тихонько закрывает. Альфа оборачивается на голос, жмёт плечами на заданный вопрос и отворачивается, упираясь взглядом в скрывающееся за лесом солнце. — Какой-то ты после возвращения сам не свой, — омега рядом садится, натягивая рукава кофты на пальцы, а после укладывает руки на коленях. — Что-то случилось?       Они сидят в тишине какое-то время, Чимин ответов не требует, немую поддержку даря другу. Он прекрасно видел, каким дёрганным был весь день Тэхён, рассеянным, а на расспросы остальных о волчонке отвечал резко, нехотя. Чимину было не сложно догадаться, что причина именно в последнем. — Такое чувство, что я не на своём месте, — руки Тэхёна в замке сцеплены на коленях. Омега на его ответ понимающе мычит, профиль альфы изучает внимательно, точно чужие мысли прочесть хочет, чтобы помочь распутать их запутавшийся комок. — Тогда где оно? — по-доброму провоцирует друга Чимин, слегка усмехаясь. Они оба чувствуют грядущие изменения в жизни Тэхёна и так же оба не знают, что эти самые изменения с собой несут. Вроде бы всё, как было, так и осталось на своих местах, а будущее кажется настолько далёким, точно должно произойти в следующей жизни, но никак не в этой. И Чимин солжёт, сказав, что не боится будущего и того, что будет вытеснен из жизни Тэхёна.       Альфа нервный смешок не сдерживает, на провокацию поддаётся, а после к омеге поворачивается, копируя его усмешку. Ответ они знают, но озвучить его необходимо, чтобы грядущие перемены не казались такими призрачными, далёкими. Словно от этого зависит их свершение, и промолчи Тэхён, они обязательно так и останутся сомнительными надеждами. — Это так странно, — Тэхён ладони расцепляет, трёт лицо нервно, словно пытаясь стереть с него своё беспокойство. — Я словно себя обрёл, а вернувшись домой, потерял это ощущение, — Чимин понимает, что речь о волчонке.       Для омеги странно, что Тэхён в свою жизнь смог так быстро впустить того, с кем даже поговорить ещё не удалось. Отчего-то скрежет ревности о рёбра чувствует. Альфа всю его жизнь был рядом, большую часть своего внимания и времени ему дарил, а теперь это всё наверняка придётся делить с кем-то, если не полностью отдать в чужие руки. — Джин рассказывал что-то такое, — жмёт омега плечами. — Это нормально, когда выбранная тобой пара не рядом. — Знаю, но... — альфа замолкает, не находя подходящих слов, чтобы описать свои чувства. Их слишком много внутри, к чему Тэхён не привык, а пробовать в них разобраться, точно снежок из сугроба откапывать. — Дело не только в этом, — он и сам понимает, что оставлять волчонка не стоило, отчего беспокойство к вечеру стало куда сильнее. Волк просился наружу, где Тэхён уже не смог бы его в полной мере контролировать и вернуться к поселению омеги не составило бы труда. А сейчас альфа и вовсе места себе найти не может, всё причину ищет, чтобы остаться на месте и не сорваться среди ночи к омеге, нарушив данное себе же обещание не быть слишком навязчивым.       Чимин на это понимающе кивает, ловит себя на мысли, что глубоко внутри него что-то тоже хочет испытать такие же чувства, хочет обрести с кем-то похожую связь. Лёгкий укол зависти отражается на лице усталой улыбкой.       Альфа глубоко дышит вечерним воздухом, прислушиваясь к стрекотанию сверчков и редким возгласам сыча у края леса. И кажется, что всё так же, как и всегда: по соседству слышатся визги волчат и детей, протестующих родителям в просьбах отправляться в постель; кто-то до сих пор не зашёл домой, так и не успев занести дров или воды на ночь, тихо разговаривая с соседями. Даже шелест сада всё тот же — его размеренные перешёптывания с деревьями леса знакомы с юношества, являясь неотъемлемой частью его деревни. Всё вокруг осталось неизменным, однако Тэхёну кажется, что краски всего этого поблекли, словно им не хватает важной составляющей, чтобы вновь стать такими, как прежде: броскими, живыми. И отчего-то он уверен — справиться с яркостью мира в одиночку ему будет не под силу. Всё нутро требует от него разделить всё в своей жизни на двоих так, чтобы его паре достались только лучшие части.       Мысли вновь к волчонку возвращаются. То ли сознание зло подшучивает над ним, то ли альфа за этот день умом тронулся: на корне языка иллюзорно ощущает запах омеги, что никак нос уловить не может. Тэхён нервно трёт лицо ладонями снова, выдыхая, точно себя в рассудок приводит. — Знаешь, мне кажется, — альфа на нарушивший безмолвную тишину голос Чимина вздрагивает, тот словно насильно его выдернул из размышлений, — тебе стоило бы больше проводить времени в теле человека, — омега серьезен, как и его взгляд, обращённый на друга. — О чём ты? — Тэхён заламывает брови, не совсем понимая, куда клонит Чимин. Омега отворачивается к лесу, кутаясь в кофту сильнее от подступающей после ухода солнца уличной прохлады. — Так ты бы мог узнать того омегу куда быстрее, а в волчьем обличии... — он неопределённо плечи вверх вздёргивает, на что альфа лишь хмыкает, возвращая взор на сад. — Впервые я не могу что-то контролировать, — и ему стоило бы злиться на себя, того, кто всегда не только себя в узде держал, но и всё, что его окружало, но не выходит. Не выходит убедить себя, что закалённый годами волчий нрав должен не прахом к ногам оседать, стоит образу волчонка под веками появиться, а взять ситуацию в свои руки. — Впервые я не хочу что-либо контролировать, — от озвученного, того, что на уме какое-то время вертелось и не давало покоя, становится немного легче. Так и должно быть. Его волк знает, что делает, и Тэхён готов пойти по проложенной им дороге, готов не гнаться на перегонки с самим собой за первенство. Он доверяет инстинкту, доверяет себе. — Посмотри на себя, волчара, — брезгливо кривится омега. — Ты же такими темпами слюни при первой же возможности пускать начнёшь и забиваться в угол при каждом косом взгляде других альф, — от своей же шутки омеге смешно становится. В таком виде Тэхёна представить невозможно, но упустить удобный случай поиздеваться над ним не может, как и того, чтобы не разрядить обстановку, начавшую угнетать даже его самого.       Альфа же на смех друга улыбку давит, придавая своим словам бо́льшую серьёзность. — Надеюсь, вы подружитесь, — ревность омеги не разглядеть сложно, она неприкрытая, искренняя, словно сама просится, чтобы её заметили. Однако альфа понимает, что как бы там ни было, Чимин рад за него, пусть и показывает обратное. — Это вряд ли, — фыркает Чимин наигранно. — Да и с чего такая уверенность, что у вас что-то получится? — совсем по-детски, наивно, точно не отдаёт себе отчёта в бессмысленности собственного вопроса. — Я просто знаю, — альфа отчего-то голос понижает, и Чимин не может взять в толк, что переменилось за одно мгновение в его настроении.       Альфа в лес, сквозь деревья, смотрит неотрывно, напрягается всем телом, и дышит глубоко, словно лёгким привычной порции кислорода больше недостаточно, жадно вбирает в себя воздух. Тот знакомой сладостью на языке оседает, и потребность впитать его в себя глубже кажется навязчивой необходимостью, точно не сделай он это запах пропадёт, забирая с собой надежду почувствовать себя вновь.       Чимин его спрашивает о чём-то ещё, но Тэхён всего себя отдаёт тому, что видит по ту сторону опушки, боится отвлечься и упустить из вида. Думать о том, что ему кажется и образ среди деревьев лишь его разыгравшееся воображение, не смеет. Пусть и нечётко, далеко и с такого расстояния это может быть кто угодно, но Тэхён знает, кто там наверняка. Чувствует нутром, что он рядом, сам пришёл к нему. Какова на то причина, не знает, да и не хочет знать. Само нахождение волчонка поблизости выбивает из головы все посторонние мысли, приковывая к себе всё внимание альфы.       Внутри беспокойство не отпускает, а только сильнее становится, что альфу настораживает. Что-то не так. Только сейчас понимает, что тревога не только его, но и волчонка, стоящего у границы с деревней. Он чувствовал её весь день, не находя корня, а теперь он так близко, что всё само собой на место становится.       Со ступеней поднимается, влекомый внутренним волком, стремящимся успокоить омегу, забрать его переживания. Вот почему он так рвался наружу, обратно к волчонку, тогда как Тэхён останавливал.       Юнги же альфу замечает не сразу, как нашёл дорогу сюда, лишь единожды пройденную, сам не осознал. А опомнившись, находит себя у чужой деревни в лесу, где мглой затянуло дорогу позади.       Звук быстрых шагов привлекает внимание омеги, отчего тот теряется, стремительно покидающую его решительность ощущает физически. Уходя, она за собой утягивает добрую часть сил, что отзывается слабостью в ногах и покалыванием в груди. То сердце в панике заходится, просит вернуться назад, пока их первая встреча в человеческом облике не остановила его ритм вовсе.