Моя, твоя половина дома

Аль-Хайтам ожидал стука в дверь, лежа в тишине своей гостиной на диване. Он наслаждался последними моментами своей мирной и спокойной жизни, рассуждая стоит ли то, что ждет его после стука, ее потери. Он закрывал глаза и представлял, какого будет смотреть каждый день в глаза тому самому восходящему гению, уникальному юноше с неповторимым виденьем, чутьем на все прекрасное и ещё много-много эпитетов, что наговаривал на себя сам Кавех — его бывший коллега в студенческие года. Впрочем, эти же эпитеты цитировал позже и сам мудрец Кшахревара. Золотые его руки хвалили каждый день и все. Фальшивым нотам в его голосе на выступлениях хлопали, а он улыбался со сцены так ярко, будто и правда хорошо спел. Нелепые его танцы, фразы и словечки, совсем неуместный флирт, то ли стиль общения, то ли интересовали его все сразу. Он был везде. Активист, волонтер, спортсмен даже! Записался на баскетбол. Все рвался в сборную. Вот только мячи его вечно отлетали от корзины. Но даже так его хлопали по плечам и хвалил за чистый дриблинг. Но ведь не забил! Мог пасануть тогда Рише, опытному сильному точному открытому, но не пасанул, захотел сам. Он ведь такой особенный. Баскетбол — командная игра. Со своей особенностью шел бы в теннис, хотя и там командами тоже играют. Поэтому, когда Хайтам, забредя в таверну и случайно наткнувшись на старого знакомого, выслушивал пьяный лепет про великолепнейший дворец Алькар-сарай, вышедший из-под руки Кавеха, отреагировал никак, но, когда архитектор, подливая себе еще, назвал это все «самой главной ошибкой» и «неудачей», заинтересовался. Кавех, что сейчас сидел перед ним, совсем не был похож на старого, на яркого и громкого. Ему рассказали про цифру в шесть нулей, покрытую только на жалкие процентов семь от продажи квартирки, некогда его семьи. Рассказал и как у Риши он жил неделю, но пришлось уйти из-за внезапной аллергии на котов; как он перекантовался пару дней у подруги Алии и ушел, высказав, что в жизни маленького кричащего младенца себе не заведет, уж лучше убивающие его кошки; в красках описал, как последний месяц он жил у Данте, там ни кошек, ни младенцев, там какой-то глупый спор и взрывные два характера, что расшибутся в лепешку, друг друга загрызут, но не проиграют. Не перегрызли, Кавех просто съехал. Уж лучше компания уличных бродяг. Архитектор ночевал на скамье две ночи, вцепившись в сумку, там дорогие инструменты, там перья, циркули, набор треугольников, заказные рапидографы, линеры и новая дорогая акварель, что он купил на радостях, получив "аванс". Ох, какой красивый шестизначный "аванс". Над ним сжалился какой-то мужичок с большого базара, нашел комнатушку у местного театра. И сейчас Кавех ютился, нет, медленно сходил с ума в пространстве метр на метр, куда даже не поместились его планшеты, не мог нормально работать, горел по следующему проекту и мыл посуду в закусочной за копейки, чтобы хоть питаться, а остальное пропивал вечерами. Аль-Хайтам такого не ожидал. Он смотрел на бормотавшее в отключке лицо того самовлюбленного мальчишки дарования, сохранившегося в памяти, и видел его померкшим, пережеванным жизнью, в глупом чупчике, грязном фартуке. Когда-нибудь это должно было случиться. Пытаешься прыгнуть выше — жди падения. Хайтам это Кавеху говорил. Просил действовать более вдумчиво и не бежать сломя голову с криком «Все смогу! Всем помогу! Все сделаю!» Перспектива нынешней жизни довела бы архитектора окончательно, решил секретарь. Кавех же дышит творчеством и не может жить, как нормальные люди. Ходить на работу, следить за бюджетом, откладывать, банально вдумчиво заключать договор, чтобы не попасть на мору. Этот идиот вообще заключал договор? обговаривал работу? Как? Что? Почему? Как он умудрился попасться на таком? Отгрохать целый дворец и вместо оплаты получить извещение о выплате заказчику?! Ох, нет! Хайтам прикрывает глаза и видит, как Кавех слышит одно только слово «дворец» и тут же убегает творить и на все, и на всех ему плевать. Кавех ослепляющий прожектор (ослепляющий, видимо, и себя) грандиозного зала, расписанного фресками, в золоте, в мраморе, в камнях и бархате. Подвешенный на язык, колкий, своеобразный. Острые линии, мягкие вязкие липучие слова, глаза — спицы, глаза — облака. И он точно будет мертв к концу месяца в такой-то ситуации. Если только...

___

— Аль-Хайтам, спасай! — кричит воспоминание мальчишки первокурсника в его голове. Кавех хочет потрогать, пощупать акротерий. Он горит идеей, он больше не видит и не слышит. Вчера ему объяснили, что это, сегодня он хочет его увидеть, ощутить понять, эти лепестки, складки, узоры. Что ему картинки в учебниках, когда вот он здесь, выситься на здании самой академии. Прекрасная сумерская роза. Он двигается на полусогнутых ногах, чтоб с земли не увидели, тянется к теплому белоснежному камню, проводит по листьям, завиткам, оборачивается, смеется, светиться, пересчитывает лепестки, тянется к самому высокому и вдруг поскальзывается. Летит с крыши, не в сторону платформы, а туда, где до земли вся высота священного древа, туда, где он необратимо превратиться в безобразную кашу на зеленой траве. Кричат и охают люди, зовут помощь, а он висит на руке аль-Хайтама. Они впились в друг друга. Они оба дрожат. Они читают на лице друг друга свои же эмоции. Как хорошо, что Хайтам выбрал тяжелую атлетику, а не баскетбол.

___

Аль-Хайтам оставляет подле спящего записку. Стрекочет нечто у него в груди. Он уже подбирает особую интонацию для своего «Я же говорил», когда с жутким похмельем завтра завалялся к нему домой. «Я же говорил, что ты свалишься с крыши, что нас застукают, будут проблемы!» «Я же говорил, что ты прогоришь.» Глупый спор на эмоциях протекает сквозь пальцы, спустя каких-то три года он закончен. Да, он не стоил всего того и не должны они были рвать все концы так, но, в конце-то концов, победил аль-Хайтам. Он прав. Только опять никто его не послушал.

***

На него глядели спицы. Острые, подозрительные они воткнулись ему в переносицу, прокололи с ног до головы дорожкой любопытства. С выпуска Хайтам ничуть не изменился. Может, стал крупнее в плечах. А Кавех — очень. Если за формой всю широту его творческой натуры было сложно разглядеть, то сейчас она била ключом. Этими заколками, отросшими волосами до лопаток, аккуратной косичкой, сине-зеленым пером, подведенными глазами и, кажется, даже губами. Больно яркие, броские. Хочется стереть. Но это лучше, чем мертвец. Аль-Хайтам видит черные кратеры под глазами, но не смотря на них, Кавех выглядит бодро, хорошо, привычно задирает подбородок, выпячивает грудь, плечи расправляет. Он держит сумку за плечом и свою огромную точно метр на три папку. Хайтам не уверен найдется ли у него такого размера стол. — Ну, здравствуй, — говорит аль-Хайтам. — Ты правда хочешь мне помочь? Ты предлагаешь пожить у тебя?— не ходя вокруг да около, спрашивает Кавех. Острый взгляд колет все лицо. Архитектор, пытается раскрыть коварный план, которого нет. Есть коварная идея. Обдуманная несколько раз и нерешенная задачка. Слишком много неизвестных. Пустить Кавеха жить в его доме. Видеть каждый день на завтраках, обедах и ужинах. Бред. Полнейший бред. Хайтам свихнется. Он знает, какое чудо-юдо Кавех, расторопный, дерганный, идейный. Захочет приготовить торт из картошки кукурузы и паприки — приготовит, захочет в час ночи запеть — запоет. А Хайтам точно захочет его убить, но не убьет. Потому что он полная его противоположность, умеет сдерживаться, здраво мыслить и действовать обдуманно. Но, видимо, не в этот раз. Кавех только стоит на пороге, а уже на него плохо влияет. Хайтам собирался открыть дверь и отказать. Кавех бы и вопросов не задавал. Кавех знает, что Хайтаму неприятен. Хайтам знает, что неприятен Кавеху. Кавех молча бы развернулся и ушел. Хайтам вообще не был уверен, что он придет. Но пришел же. Стоит ногтем по лямке сумки шкрябая, глазами по видимому интерьеру рыская. Что ищет — не понятно. Может сам выдумывает причину, чтобы развернуться и уйти. — Я правда не против, если ты поселишься тут. У меня пустует свободная комната, и я давно подумывал ее сдавать. Тем более, часть этого дома твоя. — Да, — отзывается глухо архитектор, — та, от которой я отказался. — Верно, поэтому я ее тебе сдаю. Кавех сомневается, стоит точно на пороге между-между. Он морщит нос, чуть горбиться в плечах. Он смотрит на свою огромную папку. Там чертежи, ватманы, планшеты. Интересно, куда он запихнул свой драгоценный кульман. Эту огромную, несуразную бандуру. Уместиться ли он в той комнате? — Зарплаты с закусочной вряд ли хватит, а, если я все-таки успею сдать проект, то оплата придет только в конце месяца. Проект несложный, но объемный, а я отстаю от графика на неделю и придется отказаться от подработки. Сейчас у меня в кармане денег на две чашки риса. Весь следующий месяц мне нужно будет чем-то питаться. — Питание не проблема. А арендную плату отдашь в конце месяца. Ну сколько сможешь. — Еще один долг мне не нужен… — Могу засчитать поручения по дому, как часть оплаты. Кавех долго смотрит на него. Обдумывает, передумывает, взвешивает за и против, хмуря брови и загибая поочередно пальцы. Три на правой. Четыре на левой. Он закатывает глаза и усмехается. — Нашел же себе бесплатную служанку. А аль-Хайтам понимает, что тот принял решение. Чуть улыбается уголками рта, приглашает жестом проходить. Кавех входит широким резким шагом, оставляет огромную папку у стены, осматривается. — Планировку, надеюсь, не менял? — Все по-старому.