Моя, твоя половина дома

Кавех язва. Опухоль дома аль-Хайтама. Его мирного пространства, где все было продумано, разложено по своим местам, где царило некое умиротворяющее спокойствие. Раньше Хайтам, сидя за книгой в гостиной, слушал, как дышит его дом, как замирает в полуденной тишине пространство. Он точный по всем осям координат. Он видел чертежи. Он точный потому, что был построен по его собственному исследованию о улучшения качества жилищных условий. Важно создать вокруг себя оптимальный режим. Например, температура влияет на физическую и умственную работоспособность, поэтому Хайтам ежедневно проверяет градусы, удерживая в спальне рекомендованные 20-22 градуса, кухни и туалете 19-21, а гостиной, где работает и отдыхает строгие 21 по цельсию. На его кухни стоят пять фильтров для воды, а в холодильнике лучшие продукты первой свежести, и он готов за это переплачивать. За качественные материалы одежды, за свежайшие фрукты, рыбу и мясо. В его библиотеке, также есть книга «Влияния цвета на психику человека в интерьере», потому он долго думал перекрасить все стены в чистый белый цвет, вычитав про чистоту, покой, целомудрие, сосредоточенность и совершенство, про чувство превосходства при его избытке. И потому что за дизайн отделки отвечал Кавех, расписывая в чертежах и цвета, а Хайтаму очень хотелось в то время избавиться от всего с архитектором связанного. Но, в конце концов, секретарь оставил старую отделку. Все же мастерство Кавеха аль-Хайтам никогда не отрицал. Смотрелось недурно. Хорошо. Теплые оттенки кухни, спокойная прохладная спальня, оживляющая зеленовато белая гостиная с деревянной отделкой и яркими витражными окнами, выложенными шахматной голубо-зеленой мозайкой. Аль-Хайтам не проходил курсы теории цвета, дизайнерских основ и какие контрасты, нюансы, акценты, доминанты в его доме не знает. И не надо ему. Выбирая позже мебель, он руководствовался только качеством и бабушкиными приговорками «На светлом пыль не видно!» Это хорошее дерево, качественное, дорогое — значит, подходит. А это просто подушки, ими спину подпирают неважно какие они. Стул нужен, чтобы на нем сидеть, а не разглядывать. Красный, белый, черный — не критично. Одинаковые четыре и со столом похожи — вот оно дизайнерское решение аль-Хайтама. Нелепый кактус на столике, разросшийся фикус, возникший в углу, узорные, мать его, наволочки, на его диванных подушках, пахучие свечи по углам и устройство, раз в минуту плюющее клубом пара. Все оно — Кавеха, все оно стоит не как надо, потому что не Хайтам это ставил. Все это давит, мешает, мажет буквы перед глазами, когда вот-вот аль-Хайтам уловил смысл высказывания, начал оспаривать в голове эту мудрость, эту «заумную» книжку и п-ш-ш. Минутка тишины и п-ш-ш. Настроился на работу, господин действующий секретарь? П-ш-ш-ш-ш. Я же вам не мешаю? И издевательское п-ш, п-ш, п-ш. Эта коробка под гидро инфузией над ним смеется. — Увлажнитель воздуха, — назвал его Кавех и поставил в центре комнаты, — А то тут сухо у тебя. Хайтам вопросительно вскидывает бровь. В его доме идеальный показатель влажности, а у Кавеха нет денег. Где он его достал? Неужели таскал из дома в дом? Спал с ним на улице? — Глаза сохнут, дышится странно. Здоровье портит. — В моем доме оптимальная влажность. — А так еще лучше станет! Вот этот малыш — ве-е-ещь! Ладно. Допустим. — А растения зачем притащил? — Ну, — Кавех почесывает затылок, оборачивается на фикус, — Они мои. Не выкидывать же… Столько растил. Помню, его во-о-от таким, — говорит он, приблизив ладони к друг другу. Кавех явно преуменьшает. Такого размера и горшка не найти, — А сейчас смотри, как вымахал Фархад. — Это имя фикуса? — Ага, мне на четвертом курсе хербад Фархад подарил росточек от своего фикуса. Живучий росточек жесть, весь в отца. Профессор свой фикус поливал остатками кофе и чая, а мы, бывало, лили воду с баклажек в горшок, когда до раковин лень идти было. И этот что только не пережил. Его как-то со второго этажа сбросили, а вот он какой цветет благоухает и все ему не по чем! — А этого как зовут? — тычет Хайтам в кривой кактус. — Алия. Хайтам откладывает книгу, смотрит, как архитектор ходит с леечкой, поливает их, что-то приговаривает, будто с детьми нянчиться. Фархадик и Алиюшка. Хайтаму дурно. — Ты всегда в честь даривших цветы называешь? — Ну-у, в честь тебя бы не назвал. Аль-Хайтам так себе звучит. — Я бы тебе не дарил. Боже упаси, слушать твои сюсюканья со цветком и слышать мое имя. Кавех смеется, ухмыляется. Аль-Хайтам заново вспоминает, как особенно он это делает. — Хай, — говорит блондин на полувздохе, брови смешливо ползут наверх, — там, — причмокивает губами, и, о Архонты, поднимает голос на, — чик! Хай-там-чику хочется убить его. Придушить его узорными подушками, заколоть его кактусом, а после закопать по частям в огромном горшке его фикуса и поставить рядом плюющийся увлажнитель воздуха с нацарапанной рожей и датой заместо надгробной плиты.

***

Пик желание Аль-Хайтама убийства архитектора настигает вечером, на первом совместном ужине, когда тот отодвигает стул ногой, держа в руках сковородку и тарелку с салатом, в зубах вилку, а подмышкой мельницу для специй. Стул валиться на пол. Конечно, он валится на пол, когда его пинают, балансирую на одной ноге. Иногда Хайтаму кажется, Кавеха воспитали в цирке Снежной с дрессированными медведями. Мычит он вполне по-медвежьи. Это «помоги», «подними» или «ну блин»? Хайтам знает сорок восемь языков, но он не понимает диалектов идиотов. Каким бы гением он не был, Кавеха ему не понять. Кавех ставит все на стол, поднимает стул, садиться, сыпет специи, которых и так достаточно в блюде. — Ты портишь омлет. — Я все равно весь его сейчас съем. За весь день ничего не ел. Вчера съел всего два бутерброда! Ладно. Допустим. Свою половину омлета аль-Хайтам уже наполовину съел. А почему Кавех не взял еще одну тарелку… Вилка скрипит по дну сковороды. Кавех ест прям так. Набивает рот омлетом, закидывает салат и жует, глаза блаженно прикрывая. Конечно, это так вкусно. Это же готовил аль-Хайтам. — Ешь с тарелки. — Я все равно все доем. Помою сковородку потом. Мы с Данте всегда так питались. — Ты не у Данте. Здесь еду едят с тарелки. — Ну и ешь свою еду с тарелки. — Ешь мою еду в моем доме с моей тарелки, а не так. Кавех, о, Кавех, отрава воздуха, ядовитая добавка еды. Он встает, он тянет свою руку на другой край стола. Широкие рукава рубашки чуть не попадают в кисэ с острой морковью. Хайтам отвлеченный этим пропускает момент, когда вилка подцепляет кусочек его омлета с его тарелки. Хайтам глядит, как Кавех ухмыляется, жует, спешно глотает. — Твоя еда с твоей тарелки. Спасибо, было очень вкусно! — он вскидывает руками, смотрит сверху вниз и, насладившись своей выходкой с полна, садится обратно. Сколько лет прошло? Самодовольный мальчишка, повзрослевший, отточенный временем, глядит на Хайтама. Ты хотел эту булочку? Ну, извини. Я съел ее так быстро. Возможно, мой рот такой же на вкус. Хочешь попробовать? Хайтам откладывает вилку в сторону. Хайтам хочет вырвать позвоночник человека перед собой и заточить под зубочистку. Но он разумный человек. Аль-Хайтам, ты разумный человек, в отличие от некоторых. Он поднимается, молча подхватывает тарелку и смахивает остатки в мусорное ведро. Там и не осталось толком ничего, последний большой кусок омлета съели за него. Не страшно. Кавех прожигает его спину. Хайтам домывает тарелку, оборачивается, сушит руки кухонным полотенчиком и невзначай говорит. — Я думаю, есть еду с тарелки, приятнее, чем с мусорного ведра. И аль-Хайтам побеждает. Кавех злиться, Кавех кипит, поднимается, берет тарелку с шкафчика, выкалывая взглядом глаза секретаря. Он перекладывает омлет на тарелку и ест, громко скрипя вилкой по расписной керамике. Зажевывает недовольство огурцами и помидорами, листьями салата, сыром и оливками и снова млеет, потому что, блять, как же это все вкусно!