По законам степей

Столь щедро организованное Великим ханом празднество затянулось до глубокой ночи и завершилось лишь тогда, когда большая часть съехавшихся на той тарханов забылась во хмельном бреду и едва была способна ворочать языками или самостоятельно переставлять ноги. Усилиями верных сабразов и сотников, поддерживающих своих господ под руки, тюркские военачальники, возблагодарив кагана за его гостеприимство, все же смогли благополучно добраться до своих шатров. Растерявший последние остатки достоинства и окончательно упавший в глазах Суна после неудачной попытки выслужиться перед Великим ханом, предводитель отряда «медведя» и Шад, о количестве выпитого вина которым можно было судить по его раскрасневшимся щекам, — Шээр никогда не умел пить — покидали ханскую юрту в числе последних. И лишь твердо стоящий на ногах тегин соколиного войска никуда не торопился. Свой тостаган за весь вечер он поднимал в воздух бесчисленное множество раз, дабы выказать уважение отцу и собравшимся соплеменникам, часть из которых, вне всяких сомнений, его откровенно недолюбливала, другая боялась, а третья всячески пыталась заручиться его поддержкой в личных целях. И потому среди таких гостей он лишь несколько раз позволил терпкому вину промочить пересохшее горло. Сейчас ему как никогда нужна была ясная голова. Внезапное возвращение Ту Кашэ не стало для тегина сюрпризом, но и отнюдь не обрадовало. Откровенно говоря, ханский отпрыск был вовсе не против, если бы по пути этот докучливый, вечно путающийся у него под ногами и мешающий его планам, вепрь свернул себе шею. Но даже при сложившихся обстоятельствах жизнь предводителя отряда «медведя» была им, Ашиле Суном, отмерена ему. О последней, спланированной соплеменником западне, из которой тегин соколиной дивизии выбрался чудом и не без помощи верного Муджина, он помнил до сих пор и вряд ли когда-нибудь забудет. И потому собирался воздать Ту Кашэ сполна по его поступкам, ибо только так у него самого будет шанс на то, чтобы выжить. И готовящийся в скором времени поход на Шочжоу подарит ему небывалую прежде возможность поквитаться с «медведем», а заодно и пообломать зубы самонадеянному «волку», лишив его надежного союзника. О том, чтобы не встретиться с самим Шадом на поле боя, но по разные стороны, Сунэр молил Тенгри почти еженощно. Он все еще не был уверен, что его рука не дрогнет. Где-то на задворках своей души он все еще бережно хранил те теплые детские воспоминания, в которых они все еще называли друг друга братьями. Где маленький Шээр плакал от бессилия, когда Великий хан запретил ему видеться с матерью, и жался к родичу в поисках защиты и поддержки, оставшись совершенно одиноким в этом огромном мире. Тогда совсем еще юный сын принцессы Ичэн плакал первый раз, а второй и последний, когда отец внезапно решил разорвать их некогда крепкую дружбу и убив волчонка Шээра, украсил его шестью «плечи» сыновьего лука. Шад сыпал проклятьями и обвинениями, а Сун принимал их, как должное, ибо пусть лучше Шээр ненавидит его, чем будет взращивать в себе ненависть к своему дяде. Ничего хорошего бы из этого не вышло. И пусть их пути в тот день разошлись, но отчего-то кочевнику хотелось верить, что это не навсегда. Сун глубоко вздохнул, прощаясь с воспоминаниями, и поднял глаза на усыпанный мириадами звезд небосвод. Сегодня они были видны особенно четко и тегин соколиной дивизии поистине наслаждался этими минутами спокойствия, когда весь лагерь спит и лишь изредка где-то доносятся голоса часовых, обходящих стан, да стрекотание сверчков. С годами он все реже обращал внимания на красоту и очарование родной степи, но стремился сохранить такие мгновения в памяти надолго и потому сейчас продвигался к своему походному шатру не короткой дорогой, что петляла меж юртами, а длинной, пересекающей почти весь лагерь Великого хана. Воины у входа бодро встрепенулись, заметив своего тегина и почтительно склонились, когда ханский сын проследовал мимо них, поднимаясь по деревянным ступеням своего походного жилища. Внутри царил полумрак, разгоняемый лишь тусклым светом десятка свечей, а воздухе витал легкий запах благовоний, которыми ежедневно окуривались шатры во избежание сглаза или проникновения злых духов по эту сторону мира, чтобы те не докучали живым. По крайней мере, если верить речам их старой племенной шаманки Цэрэн, что верно служила роду Ашиле не один десяток лет. Возможно, именно по этой причине ее слова безропотно брали на веру. Мужчина прошел вглубь юрты, на ходу развязывая пояс из воловьей кожи, когда за резной ширмой, отделяющей общую часть жилища от той, что предназначалась для сна, послышалось какое-то движение. Бесшумно вытащив из прикрепленных к поясу ножен короткий однолезвийный клинок, кочевник осторожно, но решительно двинулся вперед, намереваясь обойти преграду. Уверенно шагнув за ширму, степняк едва не рассмеялся, собственной мнительности подивившись. Вероятно, та самая капля хмеля из трех неполных тостаганов все же возымела свою силу, раз тегин и думать забыл о преподнесенном ему Ту Кашэ подарке, который Великий хан распорядился доставить в шатер нового хозяина. Вернув кинжал обратно в ножны и отложив его на узкий круглый столик аккурат рядом с подносом, на котором в избытке были финики, инжир и орехи самых разных видов, Сунэр задумчиво взглянул на спящую княжну, руки которой оказались все еще связаны. Качнув головой, степняк опустился на край сложенных друг на друга перин, набитых гусиным пухом, и укрытых сверху шкурами для большего тепла и осторожно потянулся к путам, развязывая узел, высвобождая тонкие запястья. К его удивлению девчонка даже не проснулась. Вероятно, слишком вымотанная, о чем явственно свидетельствовали залегшие под глазами тени. И все же каким умиротворенным сейчас казалось ее лицо. Впрочем, впалые щеки и неестественная бледность весьма красноречиво демонстрировали истинное состояние девушки. Кто знает, что она натерпелась будучи под «опекой» Ту Кашэ? Тегин плавно опустился рядом, опираясь на локоть, и аккуратно протянул руку, убирая выбившуюся из прически прядь волос, упавшую княжне на глаза, из-за чего ее веки беспокойно затрепетали, но все же остались смеженными. Откровенно говоря, Сун и сам до сих пор не понимал, насколько правильным было принятое решение, хотя и не привык в себе сомневаться. Но ведь он вовсе не собирался отвечать согласием на вопрос отца о том, оставит ли он себе эту девчонку или нет! Быть может, все дело было в неожиданно проявившемся характере невольницы, ловко унизившей предводителя Ту Ка и сбившей с него лишнюю спесь на глазах едва ли не у всего стана? Или же в подсознательном, истинно мужском стремлении обладать тем, что должно принадлежать другому или что другому до дрожи желанно? Ему неожиданно вспомнилось нахальное поведение Шээра во время тоя и тегин решил, что этот мотив собственного поступка так же имеет право на существование. Впрочем, был и еще один, но куда менее понятный для самого Сунэра. Не мог же он просто сжалиться над княжной, что стояла среди степняков такая одинокая, хрупкая и напуганная, словно жертвенный барашек, на которого вот-вот должны были накинуться стервятники? Подобных сцен в своей жизни он видел немало, ведь они были ее неотъемлемой частью, которую нельзя было просто взять и отсечь. Но отчего прежде горькие судьбы рабынь, большая часть из которых довольно рано оставляла этот мир, никогда не трогали его сердце? — Что же в тебе такого особенного? — чуть слышно произнес молодой мужчина, мягко огладив острую скулу юной наложницы, ее нежной кожи едва касаясь, словно бы опасаясь разбудить. Хотя и понимал, что именно это и должен был сделать и даже больше — должен был сделать ее своей окончательно и бесповоротно, как того требовали традиции и закон, которые им самим всегда свято почитались. Так неужели сегодня он будет готов попрать их? И ради кого — девушки, имени которой он даже не знает, но которая всецело принадлежит ему, и сейчас лежит на его ложе? Немыслимо! Кочевник над невольницей чуть ниже склонился, подушечкой большого пальца нижнюю губу княжны очертив. Мягкая даже на вид, на ощупь она казалась еще нежнее, словно бы он розовых лепестков коснулся, всю их бархатистость ощутив. Но были ли они столь же сладкими, какими он успел их вообразить? Желание узнать наверняка заструилось по венам, разгоняя горячую кровь степняка, внутри себя неожиданно жар ощутившего. И привыкший своего добиваться тегин, останавливать себя более не стал, уста спящей наложницы своими накрыв. Девица в поцелуй испуганно «охнула», усталые веки распахнув, когда бесстыдный язык тюрка меж губ скользнул и по плечам его, что было сил заколотила, за безрассудство себя коря. Это же надо во вражьем стане сном забыться! Слишком дорого ей недолгий сон обошелся. Тяжесть мужского тела прочно ее к пуховым перинам придавила — не вырваться. Неужели так все и случится? По чужой прихоти и воле ее вопреки? Вдоволь она в дороге на поруганных девок насмотрелась и о том, что поруганью предшествовало не хотела и думать. Так неужели участь ее — их горькую судьбу разделить? Верила ведь она когда-то, что лишь со своим суженным ляжет, с кем до конца дней проживет и любить его будет всенепременно, потому что русом он будет и одною с ней веры. А, значит, и быть по-другому не может. Лишь теперь под ханским наследником отчаянно трепыхаясь, последние силы истратив, понимает, как наивна была и смешна. Сколь же скоро ее кара настигла за то, что на жениха покойного роптала, что собой он дурен, да и стар! За свою неблагодарность данной Богом судьбе теперь в пору принимать наказание, внутренне от ужаса холодея, что «детство» ее заберет захватчик и нехристь. Даром только, что статен он и молод, губы у него ненасытные, а руки сильные. Ей ли со степняком тягаться, что так крепко ее в своих «медвежьих» объятьях сжимает? Тегин в своей страсти, жаром охваченный, казалось, забылся, тонкую лебединую шею короткими поцелуями покрывая, свежестью юного тела наслаждаясь, лихорадочно пытаясь края многослойных юбок нащупать, обнаженной кожи желая коснуться. Не замечал он вовсе, что девчонка плакала под ним уже почти навзрыд, что-то на своем наречии судорожно бормоча и лишь тогда сладостный морок с него спал, когда с губ ее задушенный вскрик сорвался, стоило аккуратную, но уже явственно оформившуюся грудь сквозь ткань платья пальцами легонько сжать. Поднял он глаза, в припухшее от слез, раскрасневшееся лицо русской невольницы глядя, как самого внезапно невиданное доселе гадкое чувство затопило, с головой накрывая, остатки былого желания на корню подавив. Многих прежде он знавал женщин, но ни одну из них силой не брал. Стремясь в его объятия, они приходили к нему сами. Не в его чести было насильничать и если даже проявлял грубость, то не во вред любовнице. Ведь нет для мужчины власти слаще, чем та, которую он обретает над женщиной на ложе. А обнимать рыдающее полено мало радости. В памяти все еще были свежи воспоминания о первой ночи, что он провел с наложницей, выбранной лично отцом. Тогда он был еще слишком юн и кроме с ума сводящего желания, жаждущего выхода, что иногда накатывало на него, будто волна, мало что понимал. Она все сделала сама. Сама раздела его, на устланное верблюжьей шкурой ложе толкнула, ласкала без устали, новые грани удовольствия открывая, сама его руки по ее телу несмело скользящие направляла. На ухо ему его имя сладко шептала, поощряя. Учила всему, что знала сама, тайны женского тела одну за другой раскрывая. Но распластанная под ним девчонка чуралась его, не хотела, словно на дикого зверя полными слез глазами смотрела, слабыми руками в крепкие плечи упиралась и степняк отпрянул, на ноги поднявшись. Напоследок он княжну, что показалась ему внезапно столь жалкой и раздавленной, взглядом окинул, чтобы уже через мгновение потерять всякий интерес и скрыться за ширмой с одним намерением — покинуть ставшую душной и тесной для них двоих юрту. Наполненный ночной прохладой воздух немного остудил разгоряченное тело и привел мысли в хоть какое-то подобие порядка. Хотя поведение новой наложницы, как и собственное от того более понятным не стало. Признавать, что он попросту спасовал перед девичьими слезами очень не хотелось, но и объяснить свой поступок иначе у Суна не получалось. Шээр бы в лицо ему рассмеялся, если б узнал и почти наверняка всю оставшуюся жизнь потешался бы, приняв решение родича оставить рабыню за слабость. Впрочем, ядовитые слова Шада уже давно не трогали тегина соколиной дивизии. Ему была известна истина, заключающаяся в том, что он вновь решил поступить по совести, а это главное. Хотя и нельзя было отрицать того, что нежелание княжны уязвило и заметно остудило его пыл. Такое с ним случилось впервые и Сунэр откровенно растерялся. Потому, вероятно, и поспешил покинуть жилище, ибо негоже ему, тегину соколиного войска, свою слабость показывать. Женщине надлежит являть только свои сильные стороны. Впрочем, на сегодня для потрясенной девчонки событий и без того оказалось слишком много. Оставленная в шатре кочевника в полном одиночестве княжна все еще пыталась прийти в себя, к каждому шороху, доносящемуся с улицы прислушиваясь, словно бы опасаясь звуки мужских шагов заслышать. Почему степняк оставил ее, так и осталось для нее загадкой, но верить в его честность и добрые намерения Мирослава отказывалась. Все они, вражьи сыны, одинаковы и веры им никакой быть не может! Ее губы все еще горели, а участки кожи, которой касался тегин, казалось, ожогами вот-вот расцветут. Какой же стыд и позор! Судорожно она вздохнула, на ложе приподнявшись и ладонями остатки соленой влаги по щекам растерла, когда взгляд неожиданно поблескивающую в свете свечей рукоятку клинка, подле подноса лежащего, выхватил. Вот он ее шанс на спасение! Никогда прежде девица на такой грех не решилась бы и чужое красть не стала, да и к оружию бы ни за что не прикоснулась. Да только страх ее на сей безумный поступок толкнул! Ближе к столику она подобралась и руку протянула опасливо, пальцы на кожаных ножнах сомкнув. Осторожно за стальную ручку Мирослава схватилась, остро заточенное лезвие на свет извлекая, содрогаясь от мысли, сколько же крови на этом вычищенном до блеске эфесе. Со стороны входа в юрту внезапно раздались голоса и девушка, судорожно вздохнув, поспешно спрятала кинжал под платьем, как раз в тот момент, когда из-за ширмы показались две женщины средних лет, одетых похожим образом, что Дуйгу и Ешиль, в обществе которых она провела весь вечер до наступления тоя. Кочевницы в недоумении застыли на месте и опасливо переглянулись, отметив неприкосновенность девичьего наряда и почти сохранившую свою целостность прическу княжны. Сомнений в том, что этой ночью их тегин не прикоснулся к новой наложнице теперь не было никаких, но почему? Чем она могла так прогневать его, что он лишил ее своей милости? Предводитель соколиного войска слыл своим спокойным нравом и был справедлив. Не нашлось бы в стане ни одного человека, способного хоть как-то очернить его поганым словом. Так что же должна была сделать эта русская рабыня, чтобы вынудить его покинуть собственный шатер и велеть им увести ее? — Идем с нами, — мягко изрекла одна из женщин, глядя на княжну с одним лишь ей понятным сочувствием. В отличие от привезенной Ту Кашэ девицы, та понимала, что незавидна судьба той наложницы, что господин отверг в первую же ночь. Строптивых здесь не привечали. Их жизнь была слишком коротка и ничем, кроме сожалений и страданий не полнилась. В лучшем случае они оставались прислуживать другим, а в худшем отправлялись заниматься совсем черной работой. Помнится, когда в их краях свирепствовала чума, нескольких излишне дерзких рабынь отправили присматривать за хворыми, где они сами в итоге загинули. Неужто не понимает эта неразумная, что сама себе дорогу к смерти прокладывает? — Идем,— уже намного тверже повторила степнячка и жестом указала девушке подняться. Та, впрочем, подчинилась, но косилась на женщин угрюмо, опасливо, словно бы в любой момент подвоха ждала. Глупая. Сама себе она больше прочих навредить сумеет. Кочевницы привели ее в просторную юрту, где помимо нее находились еще пятеро девушек, что сейчас мирно спали, не подозревая о скорой встрече с новой товаркой, что с ними отныне кров и еду делить будет. — Жить и спать будешь здесь, пока тегин не призовет, — указав на сложенные друг на друга перины, укрытые расшитым красными нитями покрывалом из войлока, изрекла одна из женщин. — Если призовет, — съехидничала вторая и головой качнула, на неразумную девку насмешливо глядя. Сострадания к новой наложнице Сокола она не питала ни грамма и была уверена, что та только одни проблемы доставит. Что покоя в их стане не будет отныне. Не привыкнуть некогда вольной княжне к их обычаям, никогда она степь не назовет своим домой, да и с Гэрэл ей не ужиться. Та, как только о новой рабыне узнает, так со свету ее сразу изжить попытается и вступиться за нее будет некому. Своими руками она сегодня тегина от себя отвернула, а без его благосклонности на сытное и безбедное будущее не придется рассчитывать. — Вырвать бы твой ядовитый язык, раз ни на что кроме злословия он не способен, — раздраженно прицокнула языком степнячка и за предплечье спутницу подхватила, прочь ее уводя.— Идем! Недолго удалившимся женщинам Мирослава вслед глядела, устало на перины опустившись, надежно меж ними украденный клинок укрыв, убедившись, что все прочие девушки спят. Спиной на мягкое покрывало она прилегла, взгляд в куполообразный потолок шатра устремив, ощущая, как невысказанная боль снова комом к горлу подкатывает, да только некому излить ее и душу свою облегчить. Одна она совсем отныне в этом огромном и чужом для нее мире. «Матушка, помоги мне! Укрепи меня и дай силы все выдержать!» — мысленно взмолилась девушка, одинокую слезинку по виску скользнувшую кончиком пальца смахнув, в беспокойный сон погружаясь. А проснулась от взгляда черного, на нее прямиком недобро устремленного. На локтях от испуга княжна приподнялась, все еще сонные веки пытаясь размежить, на вставшую подле ее ложа девицу глядя. Смуглая, черноволосая с глазами раскосыми, в платье цвета спелого персика с рукавами воздушными облаченная. Высокомерно та острый подбородок вскинула и осведомилась холодно: — Ты что ли новая рабыня Суна? — Верно, она это, Гэрэл-ханум! Зул и Сайна ее под покровом ночи сюда привели. Отослал ее прочь от себя тегин, — рассмеялась одна из наложниц, за низким столиком в центре шатра восседающая, с сочной виноградной грозди ягодки отрывая. — Немудрено, — молвила другая, каштановые волосы черепаховым гребнем расчесывая. — Только гляньте на нее. Мышь полевая. Тощая, глаза бесцветные, а кожа бледная, будто хворая она. Тегин Ту Кашэ, очевидно, зрением совсем слаб стал из-за своих походов, раз решил, будто она стоит усилий на такой долгий путь затраченных. — Потому и не захотел ее тегин. И получаса в юрте наедине с ним не провела. Дружный девичий смех разнесся по шатру и лишь двоим не до веселья было. Гэрэл, что на внезапную соперницу по-прежнему пристально глядела и Мирославе, что насмешки в свою сторону поняла и без помощи толмача. Угольно-черные глаза с кристально-серыми встретились и фаворитка Сокола молвила вновь: — Сколько дерзости в твоем взгляде плещется, но ничего. И не с таких спесь сбивала. Молча княжна на ноги поднялась, косы длинные за спину перебросив, со степнячкой в росте сравнявшись. Зарумянилось лицо Гэрэл от гнева, а дыхание тяжелее сделалось. Ей бы этой невоспитанной девчонке звонкую оплеуху отвесить, дабы место свое раз и навсегда запомнила, да только полог юрты внезапно в движение пришел и на пороге Сайна показалась, что гаремом тегина заправляла. — Гэрэл-ханум? — удивленно изрекла кочевница, но голову с почтением склонила. — Не ожидала вас здесь увидеть. — Неужели? — усмехнулась фаворитка и рукой отмахнулась простодушно. — Не переживай, Сайна-ханум. Я лишь хотела убедиться, правдивы ли слухи? Гудит ими ханский лагерь. Какие из них истинны, а какие ложны, сложно узнать наверняка. — Но теперь-то, полагаю, вы знаете? — строго молвила степнячка, вынудив Гэрэл уязвленно губы поджать. Ответа ее вопрос не требовал. На княжну она взгляд перевела и на пару шагов приблизившись, небольшой узелок с вещами ей в руки всучила. — Надень это, — распорядилась женщина, подспудно понимая, что непросто будет объяснить девочке, что от нее требуется. — Покуда не возлежал с тобой на ложе тегин, будешь работать, как все. Таковы правила. Суровы степи и без дела в стане сидеть никому не позволено, кто на то высочайшей привилегии не имеет. С превосходством на княжну Гэрэл взглянула, драгоценную шпильку в и без того ладной прическе нарочито поправив. — Ты уж проследи, Сайна-ханум, чтобы на совесть девчонка работала. Хоть какая-то польза от нее будет, раз Сунэра счастливым сделать не смогла, — важно изрекла фаворитка и юрту покинула, горделиво ступая. — Одевайся, — едва различимо, жутким шипящим говором, но зато на родном для княжны наречии молвила Сайна, на изумленную девушку с искренним сочувствием воззрившись.