Гайдзин

      Манджиро недолюбливал мачеху. Таких словосочетаний, как «подлая разлучница», в его речи пока не звучало, но еще год-другой, Манджиро подрастет и поймет, что разница с младшей сестрой в десять месяцев — это нифига не круто.       Не любил он Карен, скорее, следуя настроению в доме. Ее не любил дед, первое время терпеть не мог и Шиничиро. А вот Эма — понравилась. Забавная такая, с миленькими хвостиками. И волосы-то у нее необычные, светлые такие, и имя красивое — звучное. Манджиро тоже такое захотелось. Вот он и стал, недолго думая, Майки.       Но мачеха отчего-то, смеясь, звала его Мишкой.       Медвежонок — домашнее прозвище, коим наградила его мамаша, было способно разрушить репутацию и подорвать авторитет сильнейшего и непобедимого, если выйдет за пределы их дома.       По счастью, глупой тетке хватало ума называть его так только наедине: трепала по волосам, смеясь легко и так раздражающе, что никаких сил не оставалось злиться. — Чужачка она — гайдзин, — с тяжелым вздохом как-то пояснил дед. — Так что смотри на ее поступки со снисхождением. Она не виновата, что никогда не сможет нас понять.       И ладно — и черт с ним, с чужим невежеством. Но прознай об унизительном прозвище ее бака-сынок, Майки бы точно житья не было.       С Изаной отношения тоже не клеились. Повод подраться находился любой. Правда, потом мамаша-Карен растаскивала их по разным углам, ставила лицом к стыку двух стенок и строго-настрого велела не поворачиваться, пока она не разрешит.       Майки слушать ее, разумеется, не собирался. И все ждал, что это разозлит злую мачеху и у него, наконец, появится повод с ней поругаться. Но Карен равнодушно пожимала плечами и ровно бросала: — Как хочешь. Раз ты не считаешь себя мужчиной и не можешь отвечать за свои поступки, то, конечно, я тебя не задерживаю.       Вот всегда она так говорила, как со взрослым. Терпеливо объясняла, почему носиться с друзьями во дворе, топча ее «рассаду» — это плохо, настолько ужасное, непростительное деяние, что каралось прополкой этих самых грядок. В компании тех же самых друзей, которым так и не удавалось ни разу придумать достойную отмазку, почему они не могли возиться вместе с Манджиро в черноземе. Тяпок и перчаток хватало на всех — Карен закупилась как-то на распродаже.       У Вакасы-сана, на его беду, в том районе была какая-то важная встреча, так что с рынка они вернулись вдвоем поздно вечером, с набитым под завязку багажником и даже задним сиденьем. Чего там только не было! В основном — все для уничтожения их сада, который осквернила и разрушила своим присутствием неугомонная мачеха, но и для ребят тоже вещички нашлись: Изане и Майки достались футбольный мяч, четыре теннисных ракетки и набор воланчиков, Эме — кукла-Барби в розовом платье принцессы, Шиничиро джинсы, «а то ходит в одних и тех же что на работу, что на свидания». И откуда только узнала его размер?       Про деда Карен тоже не забыла: томик Достоевского «Преступление и наказание» с пестрой закладкой, заложенной на главе об убийстве старухи-процентщицы, был торжественно вручен Мансаку прямо за ужином. Дед почему-то подарка не оценил, но втайне от невестки зачитывался.       А чистить зубы, напротив, по мнению Карен, было отчего-то хорошо. И, оказывается, не потому, что у взрослых какой-то бзик и смысл жизни — заставить делать детей то, что им не нравится, а просто нечищенные зубы превращаются в кариес, а кариес приводит прямиком в кабинет стоматолога с его ужасной жужжащей бормашинкой. А стоматолог — это, между прочим, больно и страшно! Это не драки, в конце концов, там уж даже взрослые дяди в костюмах трясутся и плачут. Майки сам видел такого: хмурого и представительного, в сером пижонском костюмчике и дурацком галстуке, испугавшегося настолько сильно, что никак не мог расплатиться за лечение.       Злая мачеха без труда находила все прорехи в защите и безошибочно знала, куда давить.       Конечно, Майки — мужчина. Он самый сильный среди ребят в их районе. И совсем скоро у него будет своя банда, как когда-то у Ши-нии… Конечно, он может ответить за любой свой поступок!       Так что приходилось стоять лицом к углу, изредка перекидываясь, как казалось Майки, остроумными подколками с Изаной, который безропотно стоял в другом конце комнаты в точно таком же углу.       Но вот наказание заканчивается, и Карен зовет их обедать.       Сестренка Эма уже сидит за столом, болтая в воздухе ножками в новых цветастых носках.       Носки вручаются и им с Изаной. У Майки пара с Пикачу. У Изаны — с красным рейнджером.       И дело бы снова закончилось дракой, ведь как так-то! — все знают, что Майки всегда играет за красного рейнджера во время игр с друзьями, но мамаша как-то подозрительно оскалилась в их сторону, извините — улыбнулась, улыбнулась, конечно же! И под этим прищуренным взглядом сразу как-то расхотелось ругаться с навязанным братцем. Потом опять стоять в углу — скууука! — Побегаете в этих, потом я постираю — поменяетесь, — нашла «блестящее» решение их проблемы мамаша. — Еще чего! — заупрямился Майки. — Ничего я ему не дам! — неожиданно поддержал его Изана. Переглянулись и, фыркая, поспешили отвернуть в разные стороны головы, обиженно насупившись. — Ну надо же, какие вы, оказывается, жадины, — покачала Карен головой. — Эма, солнышко, мы же не делимся с жадинами вкусностями, правда? — Да! — с важным видом кивнула девочка. — Какими вкусностями? — с подозрением, вкрадчиво осведомился Майки. — О, я купила шоколадные батончики, таяки, пирожных, и Шинечка обещал вечером арбуз принести.       Изана тут же поднял взгляд, с надеждой взглянув на мать. Он любил арбузы, хоть никогда бы не признался в своей слабости. Глядя на Майки, как его легко можно было подкупить любимым лакомством, Изана клятвенно пообещал себе, что ни одна живая душа не узнает о его предпочтениях в еде. Правда, мама-Карен все равно как-то узнала. Ну, и Шиничиро знал. Он ведь — любимый старший брат. Все объяснит, всему научит, во всем поддержит. Не то что этот мелкий бака.       Почувствовав неладное — темную ауру, исходящую от братца, Майки посмотрел на Изану: сначала с удивлением, затем с подозрительным прищуром. — Че вылупился, наа? — грубо, как это делал Такеоми-сан, изрек Майки.       Но мамаша все еще была поблизости, и слух у нее был как у кошки. За «язык без костей» и «если я еще раз услышу эту похабщину — рот тебе с мылом промою!», Майки ел отдельно от семьи на кухне, а еще получил полотенцем по пятой точке. И не один, между прочим, раз!       Изане тоже досталось. За чрезмерное веселье над страданиями ближнего своего. — Вы — братья! Не родные пусть, ну и что? Семья — она же не по крови, а по духу. Делить вам нечего и некого. Так, может, лучше дружить и горой быть друг за друга, чем друг на друга обиды выдумывать?       Нет, конечно же, не лучше! Они еще не взяли с Кейске реванш за тот раз, когда Изана со своим дружком Какучо на них наехали. А ведь они почти выиграли, если бы этот дурак Изана не мухлевал! Да и старше он, как-никак… На таких надо с умом идти, все хорошенечко взвесить, план продумать, а если все равно все пошло по одному месту, то драпать ни в коем случае нельзя: лучше с честью умереть и не потерять лицо!       Вакаса-сан иногда делился своей мудростью. Ведь дожил до тех лет, когда сменил чиненный-перечиненный байк на спортивную тачку с откидным верхом. Для мамаши-Карен это был бо́льшим показателем успешности в жизни, чем любые другие таланты и умения Имауши.       И вот день решающей схватки настал! Все было на их с Баджи стороне. Но на беду мамаша Карен возвращалась домой из магазина. И Шиничиро был с ней!       Впрочем, аники поймет — сам учил его драться, хоть ничего в этом ровным счетом не понимал, но ругать бы точно не стал. А мамаша побросала пакеты, кинулась к ним, проворно уцепив обоих сыновей за уши. — Ах вы негодники! Ах вы бандиты!       Попытавшиеся было слинять Баджи и Какучо были остановлены одним грозным окриком: — Стоять!       Мальчишки замерли, опасливо поглядывая на мачеху Сано. А Карен, отпустив уже порядком покрасневшие уши сыновей, окинула всех четверых строгим, пасмурным взглядом.       Через полчаса все четверо уже были в магазине у Шиничиро. Там требовалось провести генеральную уборку. Араши-сан порешал там что-то с кем-то, и завтра будет оформлена новая витрина, так что место надо расчистить, вытереть пыль, до блеска натереть полы и полки.       И как отлично, что у них оказалось столько сил и энергии! Надо, надо пристроить ее в нужное русло — на благо общественности.       Шиничиро, сидящий у кассы, загадочно улыбался, молча наблюдая за отбывкой наказания.       Карен запретила трогать мотоциклы и, когда наконец собралась уходить — Эмочку пора забирать из балетной студии — строго-настрого наказала Шиничиро «детей к дорогой технике не подпускать!» — Знаю я ваши шаловливые ручонки. Нет уж! Сначала дело, а потом уже пойдете играть. На улицу, Кейске-кун, на улицу: твоя матушка не для того горбатится на трех работах, чтобы потом за мотоцикл платить, до которого ты еще даже не дорос!       Кейске руки тут же спрятал за спиной, насупился, напустив на себя страшный вид. Но на мамашу Майки это не произвело никакого впечатления. Она привычно улыбнулась, вроде как даже умилилась. Баджи огорчился, что его страшное, как он считал, лицо, не произвело на неправильную взрослую должного впечатления.       Мамашу-Карен он тоже недолюбливал. Но пирожки ее любил. Они у нее получались просто чудо как хороши! И с мясом, и с яйцом, и даже с капустой! Но больше всего ему нравились яблочные.       Майки тоже они нравились, а еще с джемом, но он ни за что в этом не признался бы вслух.       Только Карен все равно знала, что Майки съедает все, не успела она даже замесить вторую порцию. — Не налегай на мучное, а то потолстеешь, будешь не медвежонком, а колобочком.       Один хрен, — думал про себя Манджиро, но вовремя прикусывал язык. Ему хватило той страшной недели, когда он впервые ругнулся матом: всю неделю он мыл после ужина посуду.       Как только Карен ушла, мальчишки выждали для верности с минуту — не дай Ками ведьма что-то забыла, — а потом дружно побросали тряпки и наперебой начали костерить мачеху. — Вам еще полы мыть, а вы даже с полками не закончили, — терпеливо напомнил Шиничиро. — Аники, на чьей ты стороне! — возмущенно воскликнул Манджиро. — В этот раз она права, — будто нехотя произнес он. — Нравится нам это или нет, но мы семья. И навсегда ей останемся. Давайте попробуем жить дружно? — Это ты у мамы этих фразочек понахватался? — подал голос упрямо молчавший до этого Изана.

***

      Карен не такая плохая, какой казалась Майки с самого начала.       Когда впервые его опекунов вызвали в школу, именно Карен приехала на разборки.       В руках она держала увесистые пакеты: в них ее дурацкие банки с овощами в уксусе. Ого, приехала травить руководство школы средь бела дня. Не такая уж мамаша и безнадежная… — А вот — аджичка, наша, домашняя. Директор Такемура, вам обязательно понравится. С мясом — самое то! — расхваливала Карен свои кулинарные изыски, улыбаясь так широко, что Манджиро все казалось, что ее щеки вот-вот треснут и улыбка поползет к самым ушам. Хотя, чего уж там… Большую часть времени она лыбилась, как Джокер.       Потом очередь дошла и до темы внезапной встречи: ей сообщили, в чем был виноват Майки. Подрался с их отличником за то, что тот толкнул Эму и велел ей уезжать из страны вместе с ее мамашей.       Карен молча выслушала, но лицо внезапно сделалось холодным, улыбка, сползшая на мгновение, вновь появилась на лице, но была едва заметной и слишком напряженной. — Надеюсь, ты ни перед кем не извинялся, Манджиро? — спросила она, пока завуч с пеной у рта доказывал, что Майки обязан принести извинения. — Нет, — ответил он. — Молодец. — Что?! — опешил от такого заявления завуч. И по глазам было видно, что понятно, так он и знал, что гайдзинка ничему хорошему научить не может. — Давайте подытожим: моя дочь никого не оскорбляла, не обижала, у нее по всем предметам хорошие оценки, и тут ваш со всех сторон положительный мальчик без повода обижает девочку. Ее старший брат, разумеется, за нее заступился. Я правильно поняла ситуацию, директор? — Это неслыханно! Нобу-кун — гордость школы. Он победитель математической олимпиады среди младших классов. А Манджиро-кун находится на грани отчисления!       Майки молчал, ожидая, что вот сейчас мамаша спохватится, согласится с учителями. Конечно, для учителей намного важнее, кто как учится. У кого ровный столбик «отлично» по всем предметам, тот и прав. А таким пропащим хулиганам, как Манджиро с друзьями, правды среди взрослых точно не сыскать.       И Карен должна быть такая же. Просто она — чужачка, не сразу поняла, не сориентировалась в ситуации. А сейчас, когда ей сказали, наверняка посмотрит на него строго и хмуро и потащит за руку на виду у всей школы к этому ботанику извиняться, а дома придумает очередное глупое наказание.       Но Карен положила руку ему на плечо, слегка приобняв в жесте защиты и поддержки. — Двойные стандарты — такие двойные… — печально вздохнула она, возведя глаза к потолку. — Разве оценки определяют, хороший человек или плохой? Нет, я не виню ребенка: в конце концов, его воспитывают родители, которые, очевидно, поощряют такое поведение сына. Ну, выиграл он олимпиаду, а что дальше? Ценности-то хромают на обе ноги, так что вопрос-то висит, а каким человеком сможет вырасти такой ребенок? А наш Манджиро свои приоритеты расставил: оскорбляешь кого-то — сумей ответить. А не можешь, так варежку не разевай. Настоящий мужчина растет. И я горжусь им.       От криков закладывало уши. Все учителя во главе с завучем до хрипоты, до слюней, летящих во все стороны, доказывали свою точку зрения.       Только Карен не кричала: отвечала спокойно, но холодно так, что дрожь пробирала. Говорила, не стесняясь, обнажала всю нелицеприятную правду. И ни секунды, ни мгновения не усомнилась в правильности того, что он сделал.       Ее рука все это время лежала у него на плече, пальцы ее некрепко сжимались, слегка поглаживая на тех моментах, когда во время спора вопросы адресовались лично ему. — Почему приехала ты, а не Ши-нии? — спросил Майки, когда они наконец покинули учительскую.       На неделю он был отстранен от занятий. Мальчишка Нобу, полезший к Эме — на три дня. — Шиня в библиотеке. Скоро ведь экзамен. Наверное, и телефон-то дома забыл… — будто извиняясь, сказала Карен.       Майки дернул плечом, когда осознал, что рука мачехи все еще лежит у него на плече. — Я бы сам смог разобраться! — Ты уже разобрался, — так же убийственно спокойно сказала она. — И был не прав, что бил кулаками. Словами надо было. Иногда они намного больнее.       Майки вскинул голову, с удивлением посмотрев на мамашу. Как так? Либо тебя ругают за твой поступок, либо хвалят за него. Но так, чтобы советы давать, как неправильный поступок сделать правильным… Интересно, как же эти гайдзины там у себя живут, у них же все с ног на голову!       Но словами Майки не умел, к своему огромному сожалению. Ногой с разворота — и быстрее, и эффективнее, и доходчивее.       Изана вот умел и руками, и словами. И как только совмещать получалось? По мнению Майки, большего болвана природа создать просто не могла. Мысль была настолько поразительной, открывающей прямо бездны перед ним, что Майки неосмотрительно отвлекся, а мамаша Карен, воспользовавшись его заминкой, проворно ухватила за руку.       Все его вялые протесты были проигнорированы, и Карен вела его по пустому школьному коридору в сторону выхода и попутно объясняла, что надо больше читать. Тогда словарный запас будет расширяться, в голове заведутся правильные мысли: пока пусть чужие, но потом они непременно прорастут и превратятся во что-то другое — свое.       Братец и правда частенько сидел, уткнувшись в книжку. Потом он пересказывал прочитанное своей мамаше. Когда возвращался Шин, он и с ним умудрялся обсудить ровно то же, что уже рассказал Карен. Как болванчик повторял одно и тоже.       А Майки стоял в стороне, растерянно хлопая глазами, и не знал, как привлечь внимание. В разговоре поучаствовать хотелось, а ничего умного в голову не приходило. Но до того, как в нем поднималась жгучая волна обиды, его замечала мачеха. Звала, улыбаясь неприлично широко.       Как сейчас, например: — О, Мишка, иди сюда. Сейчас чай пить будем. Я тебе твоих любимых рыбок купила. Хочешь рыбку? — Майки я, — машинально поправлял он уже почти без злобы — дань привычке, скорее.       Рыбки и правда были вкусные: свежие, мягкие, сладкие. Ему досталось целых две, и он принялся с удовольствием их уплетать.       А мамаша тем временем во всех подробностях рассказывала Шиничиро, какой он молодец, как не побоялся попереть один против мнения толпы, отстоял честь сестры и свои принципы. — Настоящий мужчина растет, — с гордостью подытожила Карен. И был у нее такой вид, с застывшими в уголках слезами, будто он был ее родным сыном, за успехи которого она и была сейчас так горда.       Очередной кусочек любимого лакомства встал комом в горле, Майки с трудом сглотнул, неверяще покосившись в сторону мамаши.       Почему она звучит так, будто он ей не безразличен? Почему она ведет себя так, словно он ее родной сын? Ведь если припомнить, то она помнила о том, что он любит из еды и чего не любит; Карен обрабатывала его синяки и ссадины, ругалась хоть, а все равно на пощипывающую ранку заботливо и нежно дула. Одежду ему стирала, штопала все прорехи после очередной драки, с уроками пыталась помочь, в школу давала всегда много: и для него, и друзей угостить. И вот сегодня — заступилась за него перед всеми этими взрослыми: одна чужачка против всех них. И так уверенно говорила, что Майки и сам поверил, что ни в чем не виноват.       А его родная мама… как бы она поступила? Майки представил, как его тоненькая, маленькая мама с болезненно-желтоватым цветом лица сгибается в поклоне, заверяя, что примет все необходимые меры; руку она держит не у него на плече, а на макушке, вынуждая и Майки согнуться в поклоне, извиняясь за то, в чем извиняться ему вовсе не следовало.       Он вздрогнул, помотал головой, отгоняя прочь такие крамольные мысли. Мама… его любимая мамочка ни за что бы не поступила подобным образом. Она так же, как и эта Карен, приняла бы его сторону…       Нет, не приняла бы. И Майки с сожалением был вынужден это признать. Мама ведь не была гайдзином, она никогда бы не смешала правильное с неправильным, как делала это Карен. И из этой смеси непонятной жизни, странных принципов и в корне неверно расставленных приоритетов получалось нечто, что Майки так отчаянно захотелось постичь. — Что такое, дорогой? — ласково спросила Карен. — Ничего, — буркнул Майки, обращаясь к нетронутой чашке чая. — Майки, все в порядке? — забеспокоился Шиничиро.       А Майки стало так стыдно, так тошно, что его видят сейчас таким подавленным и слабым. И еще гаже делалось оттого, что никак нельзя было поднимать голову, потому что от мыслей о маме в уголках глаз собрались предательские слезы.       Но вдруг заботливые, мягкие руки его обняли, притянули к груди. И слезы сами собой растворились в воротнике чужой одежды. Никто и не увидел — Карен отвернула его голову от всех остальных.       Она прижалась ухом к его макушке, нежно поглаживала по спине. — Я тебе спасибо не сказала за Эмочку. Она у нас самая младшенькая, и девочка к тому же. Ты правильно сделал, что защитил… Девочек всегда надо защищать. — Она же моя сестра… — пробормотал Майки. И почему-то не сделал ни единой попытки отстраниться.       А вечером, когда Карен пришла поправить ему одеяло — делала она это только в те моменты, когда Майки должен был уже спать — то застала его, сидящим на кровати и глядящим пустым, совершенно потерянным взглядом перед собой. — Ты не моя мама, — сказал вдруг Майки. От подобного заявления Карен так и замерла, где стояла. — Тогда почему ведешь себя, как она?       Он поднял взгляд, посмотрел на Карен совершенно несчастно.       Сердце женщины дрогнуло, и она села рядом с ним, протягивая руку и осторожно заправляя его осветленные волосы за уши. — Чужих детей не бывает. Так что я люблю вас как родных. — Но почему? — растерянно пробормотал Майки, уставившись на Карен. — Не знаю… Любить разве надо обязательно почему-то? — Она отвела взгляд, посмотрев на валяющиеся у его кровати фантики от чупа-чупсов. Наклонилась, подбирая их и запихивая в карман халата. Что она бурчала при этом на своем чудно́м языке, Майки так и не понял. — Изану я с пеленок воспитывала. Кормила его, купала, заботилась о нем. Он болел, а у меня сердце разрывалось. Потом отец его умер, и мы вдвоем с ним остались. Столько пережили…       Она вздохнула, опустив голову. Видимо, хотела что-то добавить, но вспомнила, с кем говорит. Не на ребенка душераздирающие подробности своей жизни вываливать ведь?       Карен снова повернулась к нему и светло, ласково улыбнулась. — Потом я твоего отца встретила, у меня Эма родилась. Твой отец — хороший человек, и я благодарна ему за то, что у меня есть такая замечательная дочка. Но его тоже не стало. И вдруг я узнаю, что дети мужчины, которого я любила, остались сиротами. Подумала, что, может, помочь чем могу. Шинечка ведь школу тогда заканчивал, ему о будущем надо было думать, а не о работе. Дедушка ваш же не мог один такой дом на себе тащить… А ты маленький еще был. Ну вот тут помощь моя пришлась как раз кстати. Вместе — оно ведь всегда легче…       Майки, честно говоря, мало что понял из ее сбивчивого монолога. Лишь через много лет, когда он и сам стал взрослым, вокруг него были его драгоценные друзья, за которых он был готов отдать жизнь, он понял, как важно, когда есть рядом люди, готовые поддержать тебя даже в самые черные дни. Вот тогда и вспомнилась мама-Карен. Ее улыбка, мягкий, пропитанный нежностью взгляд и успокаивающий голос.       Захотелось ее услышать, сказать что-то, чем-то поделиться…       Кенчик чуть не умер. В машине скорой его сердце остановилось. Но выжил чудом, а теперь восстанавливаться будет долго. Лекарства пить какие-то страшные, по рецепту с десятью печатями надо.       И сам Майки чуть не умер вместе с ним. Не физически, к сожалению… Так-то, если б ему предложили умереть, чтобы Кенчик жил, он бы, не раздумывая, согласился. Но в тот миг, когда сердце Дракена остановилось, Майки показалось, что мир замер, застыл и окрасился в кромешно-черные тона.       Теперь ему страшно, что такое может случиться снова. Кто-то еще из его друзей пострадает и, возможно, чуда больше не произойдет. Как справиться с этим страхом? Как смириться с той беспомощностью, с которой он впервые столкнулся?       Сидя за зданием больницы, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене, он выудил из кармана старенькую, побитую раскладушку, набрал знакомый номер и все, на что его хватило, когда на том конце аппарата раздался приветливый голос: — Мама…