Гайдзин

      Япония — закрытая страна. Даже несмотря на то, что ее экономика подконтрольна другим странам и их влияние уже давно просочилось в повседневную жизнь обычных граждан.       Япония была и остается страной традиций. Двадцатый век почти закончился, а двадцать первый уже маячит в доступной близости, так что прогресс все же сумел ужиться в закостенелом нраве гордых потомков самураев. Действительно, кто откажется от беспроводного телефона, с которым можно расхаживать по всему дому. Или компьютера. Или факса. Или бытовых приборов: посудомоечной машинки там, пылесоса, электроплиты, рисоварки…       Но прогресс прогрессом, а традиции — незыблемые киты, на которых держится все японское общество.       Поэтому такая возмутительная, порочащая чистоту крови вещь, как хафу, была непростительным бельмом на глазу. — Что еще за хафу? — недовольно осведомилась Карен, когда впервые услышала от дочери это слово.       «Хафу» — от английского «половина». Японцы такие японцы, вечно все слова перековеркают под свой лад. Заимствованных слов так много, что вполне могли бы уже и на английском начать говорить. Но нет, так же, как и все — учат, и японцам английский дается сложнее: это тебе и другое построение фразы, выворачивающее мозг, и из каждого правила бесконечность исключений, да еще и звуки непривычны, слова читаются совсем не так, как пишутся, а уж заимствования и вовсе вызывают горькие слезы — ты вроде и знаешь написание и смысл слова, но предсказать, как оно будет звучать в оригинале, попросту невозможно. — Мне учительница сказала, что я — хафу, — насупившись, тихо пояснила Эма.       С Изаной таких проблем никогда не было… Но он мальчик сильный, быстро объяснит всем неправым, почем фунт лиха. Эма же была тихой девочкой, даже блеклой на фоне своих братьев. Но почему-то проблему в этом видела одна только Карен. Остальные члены семьи воспринимали поведение Эмы как должное. — Женщина и должна быть такой: тихой и покладистой, — со знанием дела увещевал дед Мансаку. Карен злилась, обижалась, первое время рвалась доказать чужую неправоту, но быстро убедилась в бесполезности этого занятия. Шиничиро считал точно так же; как и его друзья, как и родители других детей, с которыми Карен приходилось контактировать, а с некоторыми и дружить.       Все они считали Эму очень милой, послушной и воспитанной. Удивительно даже, учитывая, что воспитывает ее мать-гайдзин.       Так что, насмотревшись и наслушавшись обо всех расовых предрассудках, Карен решила отдать Манджиро и Эму в одну школу, в один год. Но не получилось. Семи лет еще нет? Пусть дите еще немного порезвится, насладится беззаботным детством. А то как в школу пойдет, то всю оставшуюся жизнь и останется, что работать, работать и работать, пока не умрешь от бессилия прямо за офисным столом.       Мальчишки семьи Сано учились в разных школах. Ссорились братья по любому поводу, а если такового не находилось, то дрались просто так — за старые обиды.       Шиничиро лишь посмеивался да пускал ситуацию на самотек. Мальчишки же — сами разберутся. Да и не принято лезть в чужие проблемы, будь ты хоть кем: братом, сыном, племянником, лучшим другом…       А как по-другому детей воспитывать? Они должны свои собственные шишки набить, научиться общаться и взаимодействовать с разными людьми, и неважно, нравится тебе человек или нет. «Притирка» может происходить болезненно или даже посредством кулаков, но рано или поздно конфликт будет решен и все будет нормально. Но самое главное, что до всего дети должны дойти сами. Взрослые могут только дать совет, когда их об этом попросят. Но вмешиваться… Ками упаси! Что тогда из таких детей вырастет?       Карен была не согласна. В смысле, сами? Они дети еще, и мы, взрослые, за них отвечаем. Если они живут как кошка с собакой, то вина здесь целиком наша. Твоя, Шиня, что молчаливо одобряешь такое недостойное поведение. Моя — что не дала ремня еще давным-давно.       Но вызовов в школу не хотелось. Здесь с образованием строго: если ученик создает проблемы, то его исключают. И дорога тогда только в специализированную школу, без всякого права занять в будущем достойное место.       Так что в первый класс Манджиро отправился не туда, куда уже ходил брат Изана.       И школа у него была близко от дома — каких-то пятнадцать минут на велосипеде. — А на байке всего пять, — делился мыслями с друзьями Майки. Он не раз представлял, как Шиничиро подарит ему самый лучший из своих мотоциклов и Майки сам будет им управлять. И в школу на нем тоже приедет — вот все обзавидуются!       Но тут же вздыхал, вспоминая, что мотоцикла ему «не видать, как ушей своих». Чувствовать тяжесть чужой заботы на своих плечах иногда было так обременительно!       Мамаша не разрешит на байке. Она и велосипед пережила с трудом. Тротуаров почти нет, с утра все спешат на работу — зашибут ребенка и не заметят. Вот десять будет, там посмотрим, а пока пусть пешочком, ножками ходит. Ходить — оно полезно.       Дед возражать не стал, хотя Майки втайне на него очень рассчитывал. Но Мансаку счел, что проще согласиться, чем выслушивать потом каждое утро нытье этой ведьмы. Да и денег в семье не так чтобы много: один велосипед они еще могут себе позволить, но где достать средства на целых три?       Шиничиро попробовал убедить Карен все же разрешить Майки купить велосипед, но был засыпан аргументами. Он пробовал контратаковать, выдвигать собственные доводы. Но в баталиях Сано Шиничиро никогда не везло. Это знали все. Даже девчонки. Как оказалось, к словесным это тоже относилось. — Я потом с Карен поговорю, — пообещал он Майки. Попросил набраться терпения.       Эма знала, что надолго терпения братишки Майки точно не хватит. Ведь ему было так жаль расставаться с идеей приехать в свой первый день в школу на мотоцикле, и неважно: водителем или пассажиром.       Но в тот самый день ехать пришлось на дедовой машине — людей загрузилось много! И Ши-нии не смог успеть прямо к церемонии поступления.       В дурацком костюмчике, с самым позорным форменным беретом синего цвета, Манджиро ненавидел этот день, а потому сжимал ручку портфеля с такой силой, что корка на сбитых костяшках угрожающе натянулась, готовая вот-вот лопнуть.       Мрачных красок добавляла и суетящаяся рядом мамаша. — Какой ты очаровательный! — ворковала Карен, улыбаясь широко и очень-очень глупо. — Эй, Такеоми-кун, ну что там с фотоаппаратом?       Тон, которым мама обращалась к Акаши-сану был уже не такой гнусавый, скорее походил на возмущенный.       Дело в том, что у друга Шиничиро было двое младших: брат и сестра. И брату, как и Майки, пришла пора идти в первый класс. Эма с друзьями братьев почти не общалась — ее попросту не допускали в их мальчишескую компанию. Поэтому близко с Харучиё она была не знакома и могла лишь догадываться, почему у него такой смурной, совершенно безучастный вид. Да и какое ей дело до забот этих противных мальчишек?       Эма в светленьком сарафанчике с нежным цветочным узором и розовой курточке про себя оплакивала тот факт, что в школу ей предстоит пойти только в следующем году.       Но с другой стороны, когда братиков не будет по полдня, то в магазин к Шиничиро будет ходить она.       Эма давно мечтала, как любимый старший брат проведет день только с ней одной. Посадит на свой байк, как обычно сажает Изану или Майки, нахлобучит на голову шлем, в котором будет ужасно жарко и ужасно неудобно, а потом повезет кататься по городу. Эма очень хотела, чтобы шлем был не черным с дурацким схематичным рисунком дракона, а розовым: с цветочками и бабочками. Она же все-таки девочка!       Шиничиро, посмеиваясь, обещал, что покрасит какой-нибудь шлем специально для нее.       Но в школу все равно хотелось. Братик Изана был таким серьезным, когда делал уроки, а уж когда показывал ей, как писать кандзи, то вообще казался ей самым умным. Эма тоже хотела стать умной, как братик Изана. И иметь много друзей, как Майки.       Он и в первый класс идет с другом.       Харучиё стоял, весь напряженный и нервный, пока Карен поправляла ему воротничок и синенький берет. Он не привык к такой заботе и суете вокруг себя. Он только год как прибился к компании братца. Акаши-сан его привел.       Несколько зайцев сразу убил: нашел мелкому и полезное занятие — пристроил в дедушкину школу, и приятеля по детским играм, считай — друга детства. Общительный Майки быстро принял Харучиё в свою малолетнюю банду. Кейске-куну, правда, новый приятель понравился не сразу. Но Харучиё был спокойным, умел признавать чужой авторитет, не спорил без особого повода… короче говоря, гармонично влился в уже устоявшийся тандем лучших друзей.       А потом произошла та самая история. Шиничиро подарил брату радиоуправляемый самолетик. Но батарейки садились в нем очень быстро, поэтому в основном мальчишки бегали с ним по двору, держа в руках. Но в тот день батарейки поменяли и самолетик запускался, как положено. И едва не случилось трагедии — самолетик вдруг запыхтел, ненормально завибрировал и летел он как раз на Харучиё!       Наблюдающая за ними с крыльца мама зычно крикнула: — Ложись!       Голос у нее дрожал от паники, с лица разом схлынули все краски. Она бы не успела добежать до детей, как вряд ли бы ей хватило сил и меткости что-то бросить, чтобы сбить дурацкую игрушку.       Дети, испугавшись грозного окрика, тут же попадали на землю, и это спасло от трагедии. Самолетик, конечно же, отправился на помойку. А переживающему потерю любимой игрушки Манджиро был подарен твистер и пара настольных игр.       Но эта история почему-то очень сблизила Майки и Харучиё, ведь Майки потом просил прощения у друга: если бы он так не увлекся, то и не возникло бы «травмоопасной ситуации» — как выразилась мама. А уж представив, что могло бы произойти… Нет, об этом лучше не думать!       Так что в школу Харучиё захотел пойти именно с Майки. С тех пор он стал для него героем, кумиром, айдолом и всем-всем вместе взятым.       Эме было жаль, что Кейске-куна отдали в другую школу. Их мамы посовещались и решили, что так будет лучше — меньше головной боли, а то чего доброго, разнесут, чертята, школу всего за неделю.       Кейске-кун Эме нравился. Растрепанный, правда, и улыбка у него клыкастая, как у вампира какого-то, но Эме казалось это милым и смешным. Мама тоже так считала, но дружить с ним все равно не разрешала — хулиганье же, «зашибет и не заметит. Вырастет когда, ума поднаберется, то вот тогда видно будет».       А поскольку уже было решено, что в следующем году она пойдет в школу, где учится Майки, то теперь уже точно не получится подружиться с Кейске-куном. Вот если бы они учились вместе, тогда бы он защищал ее, помогал с уроками, носил ее портфель…       Эма представила, как, наверное, и Баджи-сан сейчас поправляет пиджачок на своем сынишке, как Карен, чтобы сфотографировать в его первый день в школе. И наверное, ему это тоже не слишком нравится…       Майки должен был уже привыкнуть и смириться с заботой, но он упрямо уворачивался от материнских рук, шумно пыхтел и возмущался. — Ну Миша, ну солнышко. Мы сделаем только одну фотографию — на память, — уговаривала его Карен постоять спокойно хоть две минуты. Эма знала, что одной фотографией дело не ограничится. Маме захочется сфотографировать их по всякому разному… — Вот в старости будешь смотреть, вспоминать, как в школу пошел. Детям, внукам хвалиться.       От такого заявления Майки опрометчиво растерялся, и был наконец пойман. Платок прижался к его чумазой щеке и тут же безжалостно начал оттирать липкий след бобовой пасты.       Майки зажмурился; уши запылали. Такое унижение, да еще на глазах у всех!       Эма тихо посмеялась, прикрыв рот ладошками, но вздрогнула, когда неожиданно прямо над ней раздался грубый голос Такеоми-сана. — Ну все, фотик настроен. Давайте уже фоткаться и пойдем отсюда…       Такеоми хотелось курить. Но Карен запретила при детях.       «Если ты травишься — то это твое дело, но детишек травить не смей!»       И как она могла ему раньше нравиться? Карен — баба видная. У нее пышные формы во всех нужных местах, ноги от ушей, личико сердечком, аккуратный, маленький нос, глазища большие… И блондинка к тому же! В общем, в Карен было все, чтобы мужчины растекались перед ней счастливой лужицей, если заграничная колдунья обратит на них внимание.       Возможно, вне дома, где-то на улице, Карен была самой милой и самой обаятельной женщиной, но в домашней обстановке она никому не уступала лидерства. Хозяйство вела — как привыкла у себя, детей воспитывала в неправильных традициях, даже умудрилась Шиничиро с дедом Сано заразить своими идиотскими идеями.       Такеоми пробовал подкатить — впервые получил от ворот поворот. И это ударило по его самолюбию настолько сильно, что он бы предпочел не общаться с Карен после этого вообще. Но ее было все равно слишком много: приведет брата в додзё, а там она; к Шиничиро в магазин — и там Карен. Вездесущая. Как проклятье для него, Такеоми, человека, не знающего отказа от женщин. Тоже мне, сыскалась заморская цаца, всю репутацию испортила, и, будто ей этого было мало, так вечно перед глазами мелькает, не давая забыть. Улыбалась, будто ничего не было; ресницами своими хлопала, обрамляющими ведьминские ее зеленые глазищи, не понимая и не разделяя чужих забот и тревог. И ладно, можно было простить такой красавице один единственный отказ — Шина, вон, постоянно посылают, и ничего — все еще надеется. Но потом Карен открывала рот и начинала болтать без умолку, вот тогда вся влюбленность схлопывалась, словно мыльный пузырь, и Такеоми с досадой признавал — нет, ничего у них не получится.       Но стоит отдать колдунье должное, благодаря ей Шиничиро взял себя в руки, начал учиться, а за отсутствием свободного времени перестал хандрить по поводу вечных неудач на любовном поприще. И будто как по волшебству сразу девушка появилась. Нет, они не встречались — просто ходили на одни и те же подготовительные курсы. Шиничиро она, конечно же, понравилась, а девица не послала его сразу. Может, чего и выйдет у них… — Так, Манджиро, встань поближе к Харучиё. Да не бойся ты, Хару, лапочка, не укусит он тебя. А теперь улыбнитесь, фотографирую! Такеоми-кун, будь душкой, сфотографируй нас всех вместе. Ой, и с тобой тоже надо фото сделать… Молодой человек, вы нас не сфотографируете?..       Такеоми с отчаянием понимал, что если не закурит сию же секунду, то точно кого-нибудь убьет. Но пытка даже и не думала заканчиваться, и Акаши начинал медленно, но верно сатанеть. Плюнуть на все — и дело с концом. Но ведь не бросать же младшего брата на милость этой ведьмы? Да и Карен потом припомнит этот необдуманный побег.       Вот угораздило папашу Шиничиро связаться с этой бестией! И как у него только получилось-то…       Такеоми опустил взгляд, встречаясь с солнечно-улыбающимся личиком Эмы, когда ее маленькая ладошка неожиданно коснулась его руки. О, как же она была похожа на свою мать. И если глаза Карен напоминали взгляд коварной колдуньи, то Эма выглядела словно ангел: чистое и безгрешное существо, с этими милыми светлыми кудряшками… Подрастет — настоящей красавицей будет. Эх, и повезет же тому парню, в которого эта малышка влюбится. — Устала? — поинтересовался Такеоми, уже чувствуя в себе гораздо меньше раздражения, чем за секунду до этого. Эма, немного подумав, кивнула. — Есть хочется…       Как и думала Эма, одной фотографией не обошлось. Мама сфотографировала мальчишек по одному, потом и ее саму поставила между братом и его другом. Потом сфотографировала ее с Майки, потом сама к ним встала…       В общем, занятие пяти минут растянулась на все двадцать. Зато потом мама пригласила всех в кафе. Там и Шиничиро с Изаной подъехали. Братец Шин не мог оставить магазин, чтобы успеть к церемонии поступления, вроде как именно на этот час была назначена доставка нового товара. Изана помогал, конечно же. Не пойдет же он сам, по доброй воле поздравлять Майки?       Эме очень хотелось, чтобы братики дружили. Тогда бы не пришлось тайком бегать от одной компании к другой. Иза-нии с друзьями не могли общаться с бандой Майки, а те, в свою очередь, на дух не переносили более старших ребят. И ведь не объявить войну, как давно следовало бы! Война — дело долгое, муторное и к тому же у всех будет на слуху. Неровен час еще мама прознает и, подключив к разбору их «неправоты» маму Баджи, всем мало не покажется. Баджи-сан не терпела, когда сынок приходил домой весь чумазый, с новой заплаткой на школьном пиджаке и наливающимся фингалом под глазом. Но больше всего она не любила, когда Кейске-кун начинал воодушевленно делиться своими «боевыми» подвигами.       Конечно, играть Эма могла еще с Шиничиро, но он был совсем взрослый. И друзья у него были тоже слишком взрослыми, чтобы в их компании было действительно интересно.       Чаще всего Эма молчала, когда к Ши-нии приходили друзья. Если мамы не было дома или она была занята, то чай для компании друзей готовила именно Эма. Не то, чтобы им правда был нужен чай. Но пили его всегда с удовольствием.       Такеоми-сан спрашивал у Эмы про ее балетную школу — было приятно, что такой взрослый дядя помнил, как зовут ее учительницу и ту противную девчонку, которая получила главную партию.       Вакаса-сан дарил конфеты. А Кейзо-сан трепал по волосам, портя так хорошо получившуюся косичку. В конце концов, Эма научилась ускользать из-под его руки под одобрительный смех всей компании, но как же злило!       Подруг у Эмы не было — другие девчонки не принимали ее. — Они просто тебе завидуют, — утешала дочку Карен. — Ведь у них нет такой белой кожи и таких мягких, светлых волос. Одни глаза чего стоят: большие, выразительные. Ни у одной японской девочки нет таких.       Эма и сама знала, что нет. Что взрослые тети ложатся под нож к хирургу, чтобы иметь такой же разрез глаз, как у нее. Но несмотря на все внешние преимущества, девочки все равно ее обижали.       Эма горько плакала по ночам в подушку и не знала, что сделать, чтобы стало лучше. Мамины советы не работали — не обращать внимания не получалось, а только хуже становилось. Будто ее молчание лишь сильнее раззадоривало обидчиков, и те не стеснялись даже толкнуть ее, чтобы привлечь внимание.       Она ничего не рассказывала дома. Но мама все равно откуда-то узнала. Разговор с классным руководителем ничего не дал. Учитель не собирался вмешиваться в дела детей — такой у чистокровных японцев способ воспитания подрастающего поколения.       Мама грозилась написать жалобу во все инстанции, и Эма не знала, написала ли или только собиралась. А может, над ней посмеялись и там?       Как бы то ни было, сегодня в ее портфель вылили сок. А ведь там была очень важная домашняя работа, которую она не смогла сдать. Учитель отговорок не принял, встал в позу и на уступки идти отказался.       Поэтому сегодня Эма плакала, спрятавшись под одеялом и надеялась больше никогда не вылезать отсюда.       В таком плачевном состоянии ее и застал Майки.       Обычно несерьезный, сейчас брат был слишком хмур и в какой-то степени даже зол. — Ты маме не говорила? — спросил он. И Эма растеряно качнула головой. — Хорошо. Не говори. Сами разберемся.       В чем именно собрался разбираться Майки, Эма так и не поняла, а уж тем более, кто это «сами». Она не смогла решить свои проблемы, а если подключит к их решению одного из братьев, то и вовсе будет выглядеть жалко и над ней будут смеяться еще больше.       А оказывается, братишка вовсе не собирался ни с кем церемониться: выловил тех, кто обижал его дорогую сестру и провел «серьезный» разговор.       Девчонок он не бил, нет. Зато их братьев, которые кинулись разбираться, с чего это вдруг какой-то хулиган пристает к их любимым сестричкам, — вполне охотно.       Изана же, сам как-то прознавший о трудностях Эмы, действовал куда жестче. Что именно он сделал, Эма так и не узнала, но все ее обидчицы тут же перевелись. А Эму больше никто не обижал. Но и не дружил с нею. Короче говоря, делали вид, что ее попросту не существует.       Все время, проведенное в младших классах, Эма чувствовала себя очень одиноко: подруг не было; друзья братьев не желали водиться с девчонкой. А приятели Шиничиро были слишком взрослыми, чтобы с ними было интересно. Так что только и оставалось, как придумывать себе занятия: шить там, научиться, рисовать…       Ну, и конечно же, единственной страстью и отрадной в ее жизни была балетная студия, куда мама отдала ее, когда ей было всего четыре года. Они только-только переехали в новый дом и все для Эмы было новым, непривычным, непонятным, но очень интересным.       Ходила она туда чаще всего сама: от школы было совсем недалеко, но забирали ее непременно либо Шиничиро на своем байке, и тогда все провожали их завистливыми взглядами; либо мама на дедовой машине.       Маму Эмы все называли гайдзином. Эме не нравилось это слово. Ровно, как и «хафу». Они не какие-то там «половинки», а такие же люди, как и все остальные. И она, и Иза-нии родились в этой стране и никогда не покидали ее пределов; так же как и других детей их отдали в подготовительную школу, затем в первый класс… Все, что их отличало от других, это предки, жившие в другой стране и говорившие на другом языке. Чистокровные японцы не могли похвастаться таким богатым наследием. Наверное, им было завидно, а раз завидно, то и выбирали своими жертвами именно их, «людей-половинок».       Не все, конечно, были такими жестокими и недалекими. Вот Майки, например, принял Эму без разговоров, будто они прожили вместе под одной крышей с самого рождения. Он даже имя поменял ради нее, и теперь мало кто знал, что на самом-то деле в документах он никакой не Майкл.       Кейске-кун тоже поддержал этот своеобразный протест против предрассудков общества. Себя он обозвал Эдвардом, но почему-то его так никто не называл. Да и по имени, честно говоря, звали не часто — в основном по фамилии. Может, это потому, что он не стал красить волосы, как братец Майки?       Или друзья Изаны… Они дорожили их дружбой, повсюду ходили за братом, интересовались его мнением на те или иные вещи. И будто никто из них не знал, не замечал, что Изана тоже, как и она, хафу.       Тогда почему не дружили именно с ней? Может, из-за мамы-гайдзина?       Карен действительно отличалась от других матерей. И Эма не могла объяснить в чем именно заключались различия, но точно знала — это так и есть.       В балетной студии мама развела целую самодеятельность: организовала родительский клуб. Они собирались каждую вторую и последнюю субботы месяца, обсуждали детей, их успехи, собирали деньги на пошив костюмов, мусолили местные сплетни… После таких встреч мама возвращалась домой всегда веселая, в хорошем настроении. И даже забывала проверить оценки сыновей за неделю. Так что зря Майки подкладывал лист со своим тестовым заданием в стиралку — зубрежка формул в прекрасный воскресный день обошла его стороной.       Но сегодня Карен вернулась домой по-настоящему раздраженной и злой.       Дело в том, что в скором времени в их студию должна была нагрянуть важная комиссия, отбирающая детей для постановки «Щелкунчика». Считай — мечта, которая откроет тебе дорогу на большую сцену. Танцевать главную партию во время концерта для комиссии претендовали сразу две девочки: сама Эма и зазноба Миюки.       Во время собрания клуба, конечно же, разгорелся спор на эту тему: обе родительницы доказывали, что именно ее чадо будет танцевать на Рождество на большой сцене. Дело чуть не дошло до совершенно несолидной, безобразной драки, но воинствующих женщин удалось вовремя разнять.       С тех пор была объявлена холодная война за место в главной труппе. Мамаша Миюки — богатая дама из высшего общества — не стесняясь средств и методов, стала распространять слухи. А какие слухи могли быть болезненнее правды?       Миюки-чан — чистокровная японка, семья у нее правильная, с безупречной репутацией; ее старший брат заканчивает Тодай и уже в следующем году станет прокурором.       В противовес — Эма. Девочка-хафу из неблагополучной семьи, да к тому же рожденная вне брака. А уж братья у нее все — как на подбор: хулиганье, бандиты, драчуны…       Крыть было нечем: все так — семья у них действительно неполная и неблагополучная. И мальчишки — одно сплошное огорчение. И старший сын семьи все никак не перерастет свои трудные подростковые годы.       Карен ходила, нервно расхаживала по кухне, выговаривая за несправедливость жизни самому неблагодарному слушателю из всех возможных — деду. Да кого вообще волнует, в браке родился ребенок или нет? Все это уже давным-давно никому не интересные условности. Вроде вы, японцы, хотите жить по-западному, а в своих дурацких традициях увязли так крепко, что уже бесполезно барахтаться.       Эмочка не хуже, а даже лучше других. Она красивая, умная, талантливая; вырастет — всего в жизни добьется. Захочет актрисой великой быть — станет, ученой быть надумает — мозгов точно хватит. Ну и чего все уперлись, что она Курокава, хотя отец у нее Сано? Как будто только это все решает в судьбе человека: состояли ли родители в законном браке или по большой любви все случилось?       Дед Мансаку понаблюдал-понаблюдал за страданиями несостоявшейся невестки, вздохнул чему-то и, на следующий день забрав свидетельство о рождении Эмы, куда-то уехал, ничего и никому не сказав и не объяснив.       А вернувшись, обрадовал новостью: Эма теперь не Курокава, а Сано. Вообще, ответственность за нее надо было взять семье еще давно. Но столько всего произошло, столько случилось…       Карен тогда расплакалась и крепко обняла старичка. Тот слабо отбивался, но Карен шепнула: «Спасибо, отец», и как-то сразу расхотелось возмущаться.       Пусть Эма и хафу, и братья у нее не отличники, но зато все в их семье друг за друга горой. А что у вас в жизни ценного, кроме репутации?       В итоге комиссия выбрала совсем другую девочку. Бывшие соперницы всплакнули да помирились.       Но осадочек остался неприятный. А потому Карен с пугающим всех домашних энтузиазмом всерьез взялась за своего старшенького. Надежда сделать из него прокурора или на худой конец адвоката воспылала в Карен с утроенной силой. — Изаенька, надо тебе каким-нибудь делом заняться, а то что целыми днями пропадаешь со своими друзьями?       Изана такого поворота разговора не ожидал, не готовился к нему, а потому серьезная тема застала его врасплох. — Чего это ты? — нахмурился он. И на мать поглядывал с опаской, лихорадочно перебирая в мыслях: где допустил промах, какой именно поступок стал ей известен.       Конечно же, он не знал, что первопричиной стало банальное женское соперничество, а потому поднятая тема всколыхнула в нем самые неприятные чувства. Изане вообще не нравилось, когда его стыдили. Бывало это редко, и исходило в основном всегда от Карен, реже — от Шиничиро. Обоих он любил, уважал их мнение, особенно маму, а потому берег ее от всяких нервных потрясений, знать которые ей было вовсе ни к чему. — Да вот смотрю я на других ребят: все делом заняты. Вот друг твой, к примеру, светленький такой, патлатенький — Шиничиро в магазине помогает. Приятель его, консультант «Эйвон», вроде? Ходит всегда в костюмчике, с чемоданчиком…       Изана прыснул, но, чтобы совсем не уронить лицо, сделал вид, что закашлялся.       Коконой — продавец дешевой косметики? Ну а что… вполне себе хорошая отмазка, надо посоветовать ему таскать с собой пару тюбиков какого-нибудь крема и каталог.       Но маме врать не хотелось. Изана и не врал ей никогда. Зачем? Все равно она рано или поздно все узнает, и уж лучше он сам преподнесет ровно столько правды, чтобы на него не пала даже тень сомнения. А потому он честно сказал: — Он не косметику продает, а информацию. Ему деньги очень нужны.       Карен понятливо покивала, ничего не уточняя и не спрашивая. То, что у сыновей друзья все как на подбор — неправильные, она уже смирилась. Даже помогала всем по мере сил. Кормила, там, с уроками иногда помогала, одежду штопала, чтобы их родители не огорчались.       Карен любили. Взрослая тетка, а не ругает за то, за что бы непременно отчитал любой нормальный взрослый. Бегали к ней то со своими проблемами: очередная контрольная безнадежно провалена, что делать? — то чего вкусного перехватить, а иногда просто попросить прикрыть перед родителями.       Если Карен простила даже такое…       Началось все с простого детского ябедничества. Эма, обиженная на Изану за то, что он отказал ей в ее законном праве стать принцессой его королевства, — уж больно хотелось ей стать частью компании братьев, тем более есть же девушки-хулиганки! — пожаловалась матери, что тот по ночам убегает и дома не ночует.       Карен разволновалась. Побежала в спальню к сыну, а там правда — никого. Пришлось звонить Шиничиро. Тот, как обычно, засиделся в своем магазине, но примчался, как только услышал, что непутевый братец пропал.       Карен порывалась звонить в полицию, пожарную, во все больницы и даже морги. Шиничиро насилу ее уговорил сесть и выпить успокоительного. Сам обзванивал друзей: не видел кто Изану?       Видел Вакаса. И по его нежеланию делиться подробностями было понятно, что ничего хорошего в этом рассказе не содержалось.       Карен выхватила у Шиничиро трубку. — Где мой сын? Я не буду его ругать, лишь бы был жив! Вакаса, миленький, не бери греха на душу, просто скажи, где он?

***

      В эту ночь произошло слишком много событий, способных буквально выбить почву из-под ног, перевернуть всю дальнейшую жизнь или просто довести до нервного срыва.       Правда, об этом задумываешься потом: через день, два. А пока адреналин стучит в висках, когда энергии внутри плещется столько, и страх за драгоценную судьбу подстегивает вперед, лишь здравый смысл удерживает от нарушений всех мыслимых и немыслимых правил дорожного движения.       Оглядываясь назад, волей-неволей будешь думать, а что было бы, если…       Во-первых, приехавшая на заброшку, адрес которой ей скинул Вакаса, Карен едва успела до полиции. За мальчишкой Инуи велась слежка, и он, сам того не ведая, привел за собой «хвост». А таким хорошим сперва показался… Карен нарадоваться не могла, что в окружении сына затесался хоть один порядочный мальчик: учился неплохо, Шиничиро помогал возиться с байками — считай, готовый работник подрастает.       Вот только этого «хорошего и правильного» оперативно скрутили и доставили в участок для разбирательств. Настроение у следователей, должно было быть не ахти какое: скрупулезно готовили операцию, предвкушали повязать всю банду с их главарем, поймав с поличным… А тут такой облом! — Надо его вытащить! — кричал Коконой, толкая спинку водительского кресла. Карен едва ли не силой затолкала его на заднее сиденье машины, велев молчать, и пока они не доберутся до дома не произносить ни слова. Компанию ему составляли хмурый Какучо и бледный, словно полотно, Изана.       Конечно же, Хаджиме быть паинькой не собирался. Лучший друг в опасности, а он тут, как последняя крыса бежит с корабля. Пусть и не по своей воле.       Сейшу в итоге вытащили. А как было бросить? Мальчишка, хоть и оболтусом оказался и дурак-дураком, а все же давно свой, и душа за него переживала. Карен сперва развести детей по домам собиралась, ну, право, не тащиться же всем вместе в участок: таким взвинченным и подозрительным? Но даже упрямо хранящий молчание Какучо запросился с ней. Один только Изана молчал, словно в рот воды набрал. И правильно, и пусть лучше молчит. Карен еще не знала, что с ним сделает по прибытии домой, но была уверена в одном: ремень — это никогда не поздно, даже если ее дитятке уже скоро стукнет целых шестнадцать годков.       В участке Карен заявила, что Сейшу ночевал у них, но поссорился с ее сыновьями и убежал. Домой наверняка идти не хотел, вот бесцельно и шатался по всем злачным подворотням, воображая из себя крутого хулигана. В свете ярко освещенного полицейского поста лицо Карен было очень бледным и очень уставшим. Еще бы! Волноваться, ездить по всяким пугающим местам, а потом среди ночи в полицию мчаться, вызволять глупого ребенка, решившего зачем-то поиграть во взрослого.       Прибежавшие по звонку следователя родители Сейшу лишь бестолково хлопали глазами, не понимая, а что, собственно, вообще происходит и почему их сын сейчас сидит в камере предварительного заключения. Что он сделал такого, что ему не позволяют даже поговорить с родными? Так что им только и оставалось, что поддакивать каждому слову Карен и уповать на то, что она знает больше, а потому способна сделать хоть что-то, чтобы улучшить ситуацию.       Да только Карен и сама ничего не знала. Если бы знала, если хотя бы могла предположить, что такое может случиться, то разве она допустила бы, позволила произойти подобной нелепице? Абсурд. Дурацкий сон. Но сколько себя ни щипай, проснуться не получится. Увы. — Наркотики? Какие наркотики, начальник? Малолетке только в брюхе и доверят такой товар везти! Да и то в другую страну, где потом местные братки труп в лесочке прикопают. А что вы так на меня смотрите, у меня на родине еще и не такое бывало…       Улики, и правда, были все косвенные, да и Сейшу хватило ума все отрицать, но отныне пацан был взят на карандаш, и упаси Ками он еще хоть раз попадет в поле зрения стражей закона: точно повесят на него какой-нибудь висяк, потом ни один адвокат не докажет, что он даже мимо не проходил. Но тут уж, как говорится, сам виноват. Сейчас главное, что в тюрьму не упекли и даже в личное дело не поставили соответствующую пометку, что привлекался по такой неприятной статье. — Да и хрен с ними. А хоть бы и вносили! — возмущался вслух Сейшу несправедливости жизни. Мать его плакала у отца на плече, пока тот заполнял необходимые бумаги.       Карен не сдержалась — отвесила пацану подзатыльник, да такой, что Инупи, растерянно ойкнув, схватился за пострадавшую голову. — Язык чтоб у тебя отсох, неблагодарный. Мы тут бегаем полночи, его, кретина малолетнего, от нар спасаем, а он еще и острит…       Сейшу хотел было что-то добавить, даже набрал в грудь воздуха, но передумал, когда мать особенно громко всхлипнула, согнулась в поклоне, благодаря за снисхождение к ее непутевому отпрыску; зажмурился, опуская низко голову. Болезненно-красный румянец тронул скулы, пополз к ушам и шее, некрасиво оттеняя шрам.       Лучше уж в тюрьме сидеть, чем наблюдать за всем вот этим. Хотя нет, конечно же, не лучше. Угоди он сейчас в тюрьму, какое будущее его бы ждало? Только к якудза и подаваться после отсидки. А зачем он им, солидным бизнесменам? У них и без него, сидевшего, своих козлов отпущения хватало.       Инуи забрали родители, а Карен развезла остальных «соучастников» по домам, передав с рук на руки их семьям.       Изане она так и не сказала ни слова. Тот тоже хранил молчание, боясь поднять взгляд, встретиться с разочарованием матери. Она столько для него сделала, стольким пожертвовала. Могла ведь бросить, выкинуть на обочину жизни, как ненужного котенка, которого не хватило духу утопить. Но Карен не оставила его, а любила, заботилась едва ли не больше, чем о родной дочери. А он так ее подвел…       Его детская игра в «Королевство» выросла вместе с ним, стала привлекать к себе все больше людей. Те играли свои роли, а приказы уже выполняли настоящие, те, за которые платили деньги. Иметь собственные деньги — это замечательно! Столько возможностей сразу открывалось. И как это было приятно — чувствовать себя сильным, важным, тем, перед кем почтительно склоняли головы и с благоговением ловили каждое слово.       Изана хотел быть значимым, ему нравилось поклонение и обожание людей. А еще душу грела мысль, что не Майки, а именно он стал главой Драконов, созданных когда-то любимым старшим братом. Он мечтал сделать «Черных Драконов» той силой, с которой будут считаться, которую будут уважать и бояться. Он воображал себя королем, которому дозволено все; тщательно отбирая людей в свое ближайшее окружение, он обещал возвысить и их, обещал им богатство и власть.       Кажется, он слишком сильно заигрался. Не заметил, забыл, что в любом Королевстве всегда найдется перебежчик, сыщется Иуда, который променяет все те блага, что ты даровал, на презренные деньги.       В его же случае за него даже денег не просили…       Иллюзия пошла трещинами, затрещала по швам и осыпалась к ногам осколками, по которым предстояло теперь пройти босиком.       А мама по-прежнему упрямо молчала, и это вызывало беспокойство, пожирающее откуда-то изнутри.       В молчании они доехали до дома, зашли внутрь, и там их настигла новая страшная новость: магазин Шиничиро ограбили. Пытались, вернее сказать. Двоих незадачливых воришек уже задержали. И оказались ими те, кого Карен хорошо знала, кого принимала с распростертыми объятиями в своем доме и относилась чуть ли не как к сыновьям.       От такой новости, от всех нервных потрясений, Карен упала, прямо там, где стояла; рухнула, как подкошенная, Изана едва успел ее подхватить.       Вокруг поднялась суматоха: все бегали, наперебой кричали, что делать, как лучше поступить. Но Карен пришла в себя сама. Дрожа и хватаясь за голову, она сидела за столом, смотрела в одну точку и не произносила ни слова. — Мама, прости меня, — с сожалением произнес Изана. Хотел до плеча дотронуться, но тут же одернул руку — не поможет. Да и не чувствовал себя вправе.       Майки тоже подавленно молчал. Новость о том, что его лучшие друзья сотворили такую страшную глупость, просто выбила почву у него из-под ног, перевернула привычный мир, и что думать, что он должен сейчас чувствовать, Манджиро уже не знал.       И совета ни у кого не спросишь: мама не в том состоянии, чтобы беспокоить ее своими проблемами, а Шиничиро в полицейском участке, пытается вызволить двоих покусившихся на его добро идиотов. И дедушки тоже не было: он всегда в августе брал пару недель отдыха и уезжал на горячие источники — старые косточки погреть и успокоить нервишки. Общение с невесткой ему давалось нелегко.       Майки с робкой надеждой взглянул на Изану; наблюдал какое-то время, как он судорожно рыщет в их внушительной домашней аптечке, ища успокоительное, а найдя, дрожащими руками капал в стакан для мамы.       И Майки зачем-то считал сколько капель упадет: много? мало? — Мамочка. — Эма, не испытывавшая всех тех моральных терзаний, что ее братья, подошла к ней, обняв за шею. — Не плачь, пожалуйста. Мы же все здесь, живы-здоровы, а ты сама говорила, что это самое главное.       Карен вздрогнула, будто очнулась, с удивлением покосилась на Эму — когда это дочка успела вырасти? А потом обняла ее, прижав к себе, и спрятала лицо на ее плече.       На целую долгую минуту повисла гнетущая, выжидающая тишина. Но была нарушена, когда Изана поставил перед мамой стакан с успокоительным. — Вот, мамочка, выпей, — попросила Эма, сама беря стакан и протягивая его Карен.       Женщина послушно выпила все до капли, отставила стакан подальше, чтобы ненароком не смахнуть. Отдышалась, будто пробежала целый кросс.       Она оглядела присутствующих: на Эму посмотрела с едва заметной улыбкой и теплотой во взгляде, погладила ее по кудрявым, светлым волосам и с нежностью поцеловала в щеку; затем взгляд ее упал на Манджиро — на него Карен смотрела с сожалением, с легким налетом усталости и грусти, но потом, когда ее взгляд скользнул в сторону Изаны, то сделался тяжелым и странно потемневшим. — Изана, — позвала она. Изана заметно вздрогнул при звуке ее голоса и еще ниже опустил голову, стараясь даже случайно не встретиться с ней взглядом. — Сколько с тобой было в том здании?       Он не сразу понял смысл ее вопроса. — Девять, — буркнул он. — Девять, — повторила Карен. — И все могли оказаться в тюрьме. По твоей вине.       Я знаю, — хотел сказать Изана, но промолчал.       Карен продолжила: — Считаешь себя взрослым, ответственность за других берешь… Так почему же ведешь себя как самое настоящее неразумное дите?       Изана не выдержал, вскинулся, напрягся всем телом, словно для прыжка; в глазах его заплескались удивление и обида. Нет худшего оскорбления для подростка, чем сравнить его с ребенком. И нет ничего гаже, когда чувствуешь себя настолько виноватым, что не смеешь ничего возразить. Да и нечего — заслужил. С Шиничиро бы он еще поспорил, а вот с мамой — не посмел.       Карен вздохнула. Бесполезно уже учить жизни. Раз не научила за шестнадцать лет, то какой смысл пытаться сейчас в пустую голову что-то вдолбить, если человек сам не хочет принимать ничьих советов? Потом они оба успокоятся, сядут, поговорят спокойно, без лишних свидетелей.       А сейчас важнее было совсем другое: — Если бы с тобой что-то случилось, если бы тебя отняли у меня, то как бы я жила?       Это был удар под дых. Нечестный прием — бьющий, убивающий буквально на поражение. Изана отвернулся, зажмурился, удерживая предательские слезы за сомкнутыми веками. Стыдно. Было так непередаваемо паршиво, что отчаянно захотелось выпустить этот скопившейся внутри ком: швырнуть пустой стакан в стену, стол перевернуть, разломать что-нибудь, а потом, отдышавшись, предаться своему разочарованию. Перед мамой было мучительно стыдно за то, что не оправдал ее надежд; стыдно было перед Шиничиро — брат доверил ему свое наследие, а он, вместо того чтобы преумножить, запятнал имя Драконов. А ведь думалось, что наоборот, полезными связями и деньгами он возвышает, поднимает престиж банды…       За себя тоже было стыдно. За то, что оказался таким дураком: повелся на ложные представления о благе, предался эйфории вседозволенности, и совершенно забыл, что падать с любой высоты всегда больно, обидно и очень тяжело. Надо было с самого начала подумать, как сделать все правильно, как достичь поставленных целей другими, не столь опасными путями.       А тем временем Карен уже перевела взгляд на Майки. Он стоял бледный, подавленный, кажется, считая все происходящее каким-то абсурдом, сном.       О, как она его понимала …       Карен протянула руку, ожидая, когда Майки подойдет к ней. — Манджиро, — позвала она, когда не получила в ответ на свою молчаливую просьбу никакой реакции. Только после этого Майки неуверенно приблизился. Карен поймала его за руку, взяв его похолодевшую ладошку обеими своими. — Ты о своих дружках бестолковых переживаешь?       Майки запоздало, неуверенно кивнул. Да, пожалуй, и правда беспокоился. — Не надо. Пусть для них это будет уроком. Если в голове пусто, то, может, хоть труд из мартышек сделает людей.       Майки поднял взгляд, нахмурился, пытаясь понять смысл ее слов. Радужка уже не казалась такой темной: в его глазах появилась некая осмысленность, будто он вернулся в реальность, которая наконец могла дать больше ответов, чем собственное подсознание и копошение в воспоминаниях в поисках первопричины.       Фраза показалась ему смешной — надо бы запомнить. Но сил смеяться не было, как и желания, поэтому он просто робко улыбнулся. — С ними и правда все будет хорошо? — Конечно, — уверенно кивнула Карен. — Ну подумаешь, в магазин влезли. Так мама Кейске им обоим такое потом устроит, что они никогда в жизни больше не помыслят подобные глупости делать. — Они это ради меня… — невпопад буркнул Манджиро.       Карен нахмурилась: — Не поняла… — Да блин, просто у всех есть байки, и только у меня дурацкий мопед. — Майки совсем, видимо, успокоился, а может, наоборот, был настолько рассеян, что забыл, где находится и с кем говорит. — А он максимум до сорока разгоняется! Плетусь вечно за всеми, а ведь я командир! Я должен вести всех за собой!       Легкий хлопок, послышавшийся рядом, заставил Майки похолодеть от ужаса. Осознание, пришедшее за тем, как ладошка Эмы впечаталась ей в лоб, пробежалось по спине колючими мурашками. — Мопед, значит? — вкрадчиво переспросила Карен. Потом поднялась из-за стола и, пошатываясь, дошла до кухонных шкафчиков. Наружу была извлечена бутылка коньяка и рюмка. Карен наполнила ее почти до краев и залпом выпила.       Немного помолчала, будто раздумывая: кричать или сдержаться. Нет, она не будет лупить детей. Во-первых, уже бесполезно, а во-вторых, в воспоминаниях все еще жили их милые детские личики, наивные глаза, смотрящие на мир с детским простодушием. Что ж, сама виновата, что вырастила таких неблагодарных чудищ. Себя лупить надо, Карен. Если дети ведут подобный образ жизни, то, наверное, первопричину искать надо бы вовсе не в них…. — Где ты вообще умудрился раздобыть мопед, я спрашивать не буду, — негромко произнесла наконец она. — Сердце — оно одно, знаешь ли, и, боюсь, больше потрясений на сегодня не выдержит… — Мама, — растерянно, с легким намеком на вину, пробормотал Майки.       Мопед ему «подогнал» Харучиё, а тому, в свою очередь, отдал Такеоми. То ли приятель у него ездил на нем, когда подрабатывал курьером, то ли девушка… На самом деле это было не так важно. А важно, что его починили, покрасили и отдали Майки в вечное пользование. И вроде полагалось радоваться вниманию, участию, но как-то не выходило. У всех были байки, а он, лидер самой крутой банды в городе — ездил на позорненьком мопеде, как какой-то сопливый первоклашка.       Но маме не объяснишь. Ей без разницы: байк, мопед, ролики… «Потом костей не соберешь».       Мопед стоял на парковке через пару улиц. Даже если бы Карен когда-нибудь увидела его, ни за что бы не догадалась, что он принадлежит ее младшему сыну. Так что решив, что маму проще не нервировать, чтобы потом не выслушивать, как он не прав, Майки решил не рассказывать о подарке вообще.       А сейчас так опрометчиво проговорился. И, видимо, правда мама слишком устала, волнений было слишком много для одного дня, ведь она даже в лице не изменилась…       Руки у Карен слегка дрожали, когда она убирала бутылку обратно в шкафчик. Была бледной: кровь отхлынула от лица, глаза не мерцали привычными смешинками.       Она давно говорила: «вот доведете вы меня…» — видимо и правда довели. — Мамочка, не сердись на Майки. Мопед — это совсем не опасно. Я сама на нем каталась, я знаю! — попыталась сгладить неловкость Эма.       Карен вздрогнула, передернула плечами. Рот искривился в раздражении: — Так, исчезните, мои белобрысые проклятия, и чтобы до утра я вас не видела и не слышала!

***

      Итоги той злополучной ночи были таковы:       У Изаны отобрали все деньги и больше ничего не выдавали на карманные расходы. Кроме этого Карен похлопотала, чтобы ее непутевого сынка приняли на работу в один ресторанчик, который держал ее знакомый. Отныне на выходных и после учебы он должен был работать там, а из заработанных денег платить свою долю за проживание: за комнату, которую занимал, за воду, за еду… Может, это его научит не относиться к деньгам с таким легкомыслием и даст понять, что все блага, которые он имеет, даются тяжелым, упорным трудом.       Карен настоятельно просила не жалеть пацана и из белоручки сделать трудоспособного члена общества.       Раз он так хочет лишних денег, то сначала должен узнать, что легко они не даются. Так пусть вкалывает, чтобы купить себе все, что ему нужно, трудом зарабатывает авторитет и людское уважение.       А Манджиро все же получил байк на свой день рождения. Шиничиро выстрадал это право — подарить брату то, что тот действительно хотел. Карен он уговаривал долго, нудно, и даже в какой-то момент думал, что переедет. Над магазином как раз комната сдавалась, ну и что, что наркопритон раньше был, всяко лучше, чем под одной крышей с мачехой.       Но в конце концов Карен сдалась, разве что взяла с Майки клятвенное обещание, что ездить он будет только в шлеме.       Она даже подарила ему такой: дорогой, какие у мотоциклистов на гонках были. Заказала покраску: с одной стороны схематичный белый дракон, как у Шиничиро на байке, с другой — его проклятущий знак «который просто похожий». Правда, в ее интерпретации он почему-то был красный и больше на хризантему походил , но так тоже было ничего. Символичненько.       Майки подарок понравился. И он честно выполнял свое обещание: ездить только в шлеме. Правда, хватило его лишь до пятнадцати лет. Ну кто же думал, что, запустив шлемом — единственным, что нашлось под рукой — в одного пытающегося сбежать от его справедливого возмездия утырка, он промахнется? Да так промахнулся — на добрый метр — аккурат под колеса проезжающей мимо электричке.       Но об этом маме знать точно было не нужно. Пусть думает, что на «Бабу» он садится только в шлеме. И уж эту правду Майки ей точно никогда не разболтает.