И пусть на наших могилах вырастут цветы.

1 июня 2000 год. Мунго.

— Вы не единственная, кто переживает подобное, — целительница сочувственно улыбнулась, — Мистер Харрис решил, что для вас будет полезна наша новая программа психологической поддержки пострадавших после войны. Мы искренне считаем, что вам стоит туда сходить, учитывая, что уже сейчас мы видим начало проявления вашей социализации, — Она поправила скатившиеся на переносицу очки, — Точное расписание вашей группы вам принесут чуточку позже. — Спасибо, — Чуть слышно прошептала Гермиона, поправляя выбившуюся прядь из косы.        Она злилась, ужасно злилась. Казалось бы, куда ещё хуже? Терпеть этих полоумных придурков в ядрено-салатовых халатах — это уже очевидно запустившийся мазохизм, что уж говорить о больных людях?        Ей совершенно этого не хотелось. Всё нутро Гермионы отвергало эту идею. Ей претила сама мысль о том, что она окажется в месте, где страдающие слабаки изнывают от своей боли. Она не такая, не из них.       Им давно стоило бы это понять.        Она не станет посвящать кого-либо в глубины своей души. Там нет места лишним людям, а все они ими и являлись. Кучи безликих имен и фамилий.        Но, несмотря на это, именно сейчас она стояла перед дверью небольшой палаты, что находилась на два этажа выше её. Гермиона ощущала себя вышвырнутой на побережье неизведанного острова. Одиночество, страх, ненависть ко всему окружающему миру буквально растекались по её телу.        Грейнджер толкает дверь, громко выдыхая. Они все смотрят на неё, десятки пар посторонних глаз. Она сжимается. Неуютно. Но назад дороги нет: если сейчас Гермиона попытается сбежать, её быстро поймают и силком приволокут обратно. — А вот и мисс Грейнджер, — Ухоженная светловолосая женщина, на вид которой невозможно было дать более сорока лет, в больничном халате и с пергаментом в руках привстает, не обращая внимания на съехавшие ближе к переносице очки, дружелюбно улыбается, — Добрый вечер! — Добрый, — Гермиона дёргает плечами, пытается замаскировать парализующую неловкость. — Рада видеть вас здесь, я миссис Килз, — Женщина приглашающим жестом указывает на один из свободных стульев, расставленных по кругу, — Присаживайтесь.        Грейнджер медленно подходит к остальным, настороженно вглядываясь в лица присутствующих. Она никого из них не знала. Гермиона садится на стул, расправляет плечи и поднимает голову. Она не будет прятать своё лицо, ей это ни к чему. — Итак, дорогие друзья, сегодняшняя тема — это наши потери, которые мы переживали во время войны, — Целительница убирает в сторону пергаменты, обводит взглядом образовавшийся круг, — Так уж вышло, что практически каждый из жителей Магической Великобритании столкнулся с данной проблемой. Все мы тяжело переживали суровое время войны, томя внутри себя жгучую, остервенелую боль. Мы теряли и хоронили близких нам людей, мы видели смерть каждый день, мы сталкивались с жестокостью и насилием в свою сторону. Все мы пострадали внутри, я понимаю, что тяжело переносить это через себя, говорить об этом, но нужно. Ваши души жаждут успокоения, так дайте же им его, — Она кладет руку на сердце, — Покажите мне, что сидит внутри вас, вашего сердца, — Миссис Килз выдыхает, — Кто хочет начать?        Гермиона сжимает ладони в кулак. Воцарившееся молчание вокруг давило. Они смотрели на неё, казалось, что они узнавали в ней ту самую грязнокровную принцессу, живущую по новым правилам своего правителя. Девушка знала, что её лицо не один раз красовалось на всевозможных выпусках газет. Чёрт.        Они презирали её. — Год назад я потерял свою семнадцатилетнюю дочь, — Мужчина, которому на вид было не больше сорока пяти, сидел на стуле согнувшись. Небрежная отросшая борода перекрывала половину его лица. Его голос был спокойным, размеренным, — Так уж вышло, что ей приглянулся маглорожденный мальчишка, живущий через улицу, несмотря на мои наставления о том, что сейчас опасно связываться с подобными ему, она сбегала практическую каждую ночь с ним в лес. Первая серьезная влюбленность, понимаете же? — Его покрасневшие глаза обвели взглядом каждого из присутствующих, — Как-то раз их выследила кучка Пожирателей, они издевались над ними одному только Мерлину известно как, ведь нашли их только спустя трое суток. От моей милой Камиллы практически ничего не осталось: они оторвали ей ноги до середины… — Всхлип мужчины рассекал тяжелую тишину, — Извините, я не могу.        Боль. Боль. Боль.        Гермиона слушала чужие истории, ощущая, как от каждой из них сквозило леденящее страдание. Как бы ей не хотелось этого признавать, но то, с чем столкнулись сидящее здесь люди, было ужасно.        А их осуждающие резкие взгляды в её сторону буквально заставляли выпрямить спину до боли в позвоночниках.        Она знала, что они осуждали её. Знали, кто она такая, чем занималась. Они сторонились Гермионы, как прокаженной, всем своим видом демонстрируя, насколько же сильно она выбивалась из их сложившегося коллектива. Лишняя. — Мисс Грейнджер, ваша очередь, — Миссис Килз всё ещё подбадривающе улыбалась ей, и у Гермионы складывалось ощущение, что женщина и вправду не чувствовала накаленную атмосферу. — Я… — Слова с трудом продирались сквозь пересохшее горло, — У меня все хорошо, я не жалуюсь на данную проблему. — А вот так дело не пойдет, Гермиона. Я же знаю, что это ложь, вы ещё совсем недавно насильно находились в кругах Пожирателей смерти, — Целительница смотрит своими серо-голубыми глазами на неё, — Не нужно закрываться, прятаться, здесь вас не обидят.        Гермионе хотелось рассмеяться: не обидят, как же. Каждый из присутствующих готов был разодрать её на кусочки, выгрызть из неё все. Они ненавидели, презирали и не понимали. Им всем совершенно наплевать на судьбу Грейнджер, на её переживания и надежды. Для их однобокого разума маглорожденная девчонка навсегда зафиксируется как омерзительное напоминание о военных днях. — Я не знаю, какие у меня могли бы быть потери, ведь большую часть своей жизни я не помню, — Гермиона вскидывает голову, — Я не могу потерять того, чего нет. — Я в корне не согласна с вами, мисс Грейнджер, вы потеряли намного больше, чем все мы: вы потеряли себя, — Кажется, что миссис Килз только сейчас обращает внимание на съехавшие очки и поправляет их, — Мне очень хочется верить, что это временно, что в скором времени вы сможете назвать себя целостной личностью, у которой жизнь не раздроблена на две полностью отрезанные друг от друга истории, — Отвернувшись от Гермионы, женщина обращается к залу, — Знаете, я слышала такую довольно примитивную фразу, но именно она так точно отображает всю черно-белую палитру нашей реальности: «Человек может уйти, сбежать от войны, скрыться, притворяться, подстраиваться, пытаться убедить не только окружающих, но и себя, что все в порядке, смахивая всё на временные трудности, но это не так». Война — это яд, который если хоть на каплю затронул организм живого существа, он разъест его целиком. Яд, проникший в ваши легкие, в ваши мысли, в вашу душу, останется с вами навсегда. Ничего не поможет, нет противоядия. Война проявляется в мелочах: в слишком громких звуках, движениях, фразах, в сельскохозяйственных вещах, экономии продуктов, коммунальных услуг, желании остерегаться окружающего мира и людей. Полное недоверие к ним. Все это будет преследовать нас всю жизнь, посттравматический синдром не уходит бесследно. И, к сожалению, единственное утешение, которое я могу вам предложить, — это принятие суровой реальности: вам надо пережить все эту боль, что внутри, — У Гермионы встает ком в горле, ей еще больше хочется свалить отсюда к чертям Мерлина, — Полная рефлексия себя — это верный путь к исцелению.        Гермиона перевела взгляд на свою довольно миниатюрную соседку. Темноволосая девушка с ярко выраженными чертами лица восточного мотива. На первый взгляд, Грейнджер могла бы сказать, что с ней все абсолютно нормально: нет никаких видимых дефектов, зажатости или внешней неуверенности. Расслабленная, можно даже сказать, что вальяжная поза: закинутая нога на ногу, уверенный взгляд, смотрящий на всех с высока. Но что-то в ней было не так. По её лицу ничего нельзя было прочитать, сплошной белый лист.        Внутри у Гермионы клубились смешанные ощущения от речи целительницы: казалось, что в ней проклюнулись первые сомнения по поводу собственной враждебной позиции — кто знает, может быть, и правда стало бы легче от того, что она выговорится кому-либо обо всем, что наболело. Но кому? Грейнджер качает головой: точно никому из присутствующих людоедов. Она бы никогда не доверилась подобным им. Джинни? Тоже сомнительное предложение: несмотря на всю ту опеку и заботу, которую предоставляет ей это рыжие безумие, девушка до сих вызывает собой слишком много вопросов — не стоит забывать, что в первую очередь она всегда будет на стороне целителей. И, если что-то в словах Гермионы покажется ей сомнительным, та без зазрения совести сдаст её. Такова правда.        Былая гриффиндорка закусывает внутреннею сторону левой щеки. А больше и нет вариантов из окружающих ее людей, кому бы она могла довериться. Одни подставные пешки. Было ли ей тоскливо от этого? Не сказать.        Она знает, что не одна в этом мире: где-то есть семья Малфоев, Драко, Пэнси, Тео и даже, прости Мерлин, Забини. Все эти люди дороги её сердцу, к каждому из них она успела прикипеть. Несмотря на то, что, будучи на стороне Тёмного Лорда, они были на разных социальных уровнях, где она пленница без прошлого и настоящего, а они чистокровные выходцы благородных родителей. Ничего. Это никогда им не мешало.        Гермиона искренне никогда не понимала, отчего такая забота с их стороны. Почему именно она? Там было миллион заключенных, жаждущих такую же своеобразную опеку и поддержку со стороны. Но из всех них выбрали именно ее. И это было странно. Сам Волдеморт избрал именно грязнокровку под кодом 376. Было ли это случайностью или, учитывая обстоятельства, в которых раскрывалась отлично сложившаяся дружба с Поттером и его свитой, это был хорошо продуманный стратегический ход? — Проклятье на проклятье! — Сквозь зубы прошипела сидевшая вдали от всех старуха, что была укутана в плотную черную мантию, практически полностью скрывающую морщинистое лицо, — Миссис Килз, я давно вам говорила, что у вас слишком мягкое сердце, которое зачастую вас подводит: вы дошли до того, что в наш светлый круг людей с трагичной судьбой впустили прожжённую гнилью крысу. — Не смейте так отзываться о моих пациентах, миссис Уилсмар, — Перебив речь пожилой женщины, она с уверенностью заявила, — Война окончилась, а жизнь продолжается, пора бы нам всем перестать делить людей на черное и белое: никакая сторона никогда не была идеальной, а люди в ней тем более. Каждый человек заслуживает того, чтобы его выслушали, поняли и приняли, независимо от того, какой идеологии он придерживался раньше, — произнесла Миссис Килз, — А ещё я хочу вам напомнить, что Гермиона Джин Грейнджер не по своей воле была замешана во многих злодеяниях, она находилась в плену, лишенная собственных воспоминаний, ей помыкали, как хотели, ломали, издевались, а она стойко это все выдержала и смогла вернуться обратно «к своим». — Да она жалкая шпионка и обманщица, запудрила всем глаза, отбелив тем самым свою репутацию. Эдакая невинная крошка, жертва войны и рук Пожирателей смерти, — Старуха ухмыляется, — Ага, верим, видали мы таких! Иуда в чистом виде! — Да что вы себе позволяете?! — Очки миссис Килз опять съехали на переносицу, но она, к слову, совсем этого не замечала. Целительница сверлила взглядом стервозную бабку, не обращая внимания на что-либо ещё, — Если вас что-то не устраивает, я прошу вас удалиться и не срывать мне сеанс. — Я поддерживаю мнение миссис Уилсмар, — В диалог вклинилось ещё одно лицо: смуглая женщина с огромным шрамом на лице, который брал своё начало от правой брови и продлевался до конца подбородка и представлял собой жуткое зрелище. Заметив её, Гермиона со стопроцентной вероятностью могла сказать, что та напрямую имела отношение к армии Ордена Феникса. Повадки, взгляд и действия выдавали в ней солдата, — Мисс Грейнджер всё ещё является опасным лицом для окружающих её людей. Мы не знаем, чего от неё ожидать. А если брать в учёт, что она всецело поддерживает политику Волдеморта, то это вдвойне опасно.        Гермионе хочется рассмеяться в голос, насколько же они все безнадежны. Все это представление — это просто потеха для её уставшего от единообразия мозга. «Какие смешные ребята». — А знаете, вы, конечно, правы, все вы, — Откинув руку на спинку стула, Гермиона принимает расслабленное положение, а на губах расцветает улыбка, — Я не такая, как вы, я не одна из тех подлиз, что слепо следует за бестолковой легендой о шрамоголовом очкарике, — Она, откровенно насмехаясь, смотрит в глаза смуглой девушке, — И что вы мне сделаете? Посадите в Азкабан? Давайте, я не против. — Мисс Грейнджер, успокойтесь. Падма Патил определенно не это имела в виду, вам не желают здесь зла, мы все хотим помочь друг другу, — Было откровенно смешно смотреть за тем, как же неумело целительница Килз пыталась затушить уже разожженное пламя. — Мисис Килз, не стоит, я прекрасно осознаю, что моё присутствие далеко не каждому здесь приятно, — Гермиона окидывает взглядом весь зал, — Беспомощные овцы всегда боялись волков.

000

16 сентября 1997 год. Астрономическая башня.

       Желание насладиться свежим воздухом и просмотром звезд легко сошло на нет, когда девушка, ещё будучи на лестнице, услышала голоса, которые доносились с самого верха. Стараясь не обратить на себя внимания, Гермиона как можно тише поднималась выше, едва дыша, пытаясь расслышать суть разговора и понять, кому же они принадлежат. Юркнув в впадину между лестницей и комнатой обзора, Грейнджер прижалась как можно плотнее в к стене. — Ты уверен, что он вас в ближайшее время не будет трогать? — Голос был больше похож на шипение уличной кошки. — Я не знаю, правда не знаю, — отвечает кто-то другой. — Когда дело начинает касаться «его», я не могу быть в чём-то уверенным.        Затем следует тихий смешок. — Как же это всё паршиво звучит, ты хоть осознаешь это? Я иногда задаюсь вопросом, а был ли у нас вообще шанс избежать всего этого? — Салазар, не будь таким наивным, «избежать»? Каким образом? У нас никогда не было права на выбор, это наш долг. Мы должны выполнить его во что бы нам это ни стало.        Гермиона пытается сосредоточенно следить за нитью разговора, внимательно вслушиваясь в голоса. Она практически наверняка знает, кто стоит там и о чём они разговаривают. Она определённо точно попала в змеиную яму. За стеной стоят Малфой и, судя по всему, Забини. Уж больно похож второй голос на его. Грейнджер готова была боготворить и проклинать самого Мерлина и Моргану за такое везение. Какова была вероятность того, что именно в это время, в эту ночь, на Астрономической башне будут вести светскую беседу два слизеринца? — Мы могли бы сбежать в другую страну, притаиться там до какого-нибудь определённого момента, когда уже будет понятно, что и как, — Тихо произносит Забини, — Всегда есть выход.        Послышался тяжелый вздох. — А потом, Блейз, что потом? Как ты вообще себе это представляешь? Конкретно мои мать и отец никогда бы не согласились на подобную авантюру, и что мне предлагаешь сделать? Бросить их и бежать? — Послышались тяжелые и резкие шаги, — Ты хоть знаешь, что бывает за подобное предательство? — Мы бы придумали что-нибудь, Драко! Я не могу на это смотреть, я вижу, что оно делает с вами! Вы разрушаетесь с каждым днём всё больше и больше, такими темпами вы и до двадцати не дотянете! — Значит, такова наша судьба…        Гермиона прислоняется головой к стене ещё ближе. Этот разговор ошеломляет её. Как ей это всё понимать? Сначала ссора Нотта и Паркинсон, а теперь это. Что происходит? Почему Малфой и кто-то ещё, как сказал Забини, разрушаются? Почему он так встревожен? Насколько это все опасно для Ордена? Что ей стоит делать сейчас? Если кто-нибудь из них решит покинуть комнату Астрономической башни, то они однозначно столкнутся с ней. И тогда Гермионе крышка. Девушка растирает замерзшие пальцы. — Тогда я не верю в судьбу, я не могу допустить того, чтобы два моих лучших друга сдохли, как натренированные шавки, подобные тем, что я видел летом, — В голосе Забини слышится отчаянье, — Я помогу вам сбежать, мы сделаем это всё тихо, инсценируем смерть, придумаем что-нибудь. — Я никуда не пойду, — произносит Малфой надменным голосом, — Я уже сказал тебе, что здесь мой дом и моё место, я пройду все эти блядские испытания и стану лучшим среди них всех, я клянусь тебе, Забини.        Раздается звук, как будто что-то с грохотом падает на пол. — Самоуверенный придурок! — шипит Забини. — Если хочешь выполнить роль заботливой и оберегающей мамочки, то возьми под своё крыло Тео, он явно оценит твои старания, — выплевывает Малфой, и его голос сочится сарказмом, — А меня оставь в покое. — Да ты посмотри на себя: на тебе живого места нет! Я не хочу знать, чем ты там занимался все эти дни, кого ты убил или пытал, — Голос Забини звучит очень напряженно, и Гермиона вслушивается в каждое слово, — Отбрось свой цинизм подальше, сейчас явно не до этого.        Малфой издает мрачный смешок. — Я не собираюсь оправдываться перед тобой, — Насмешливо произносит слизеринец, — Знаешь, не всем повезло так, как тебе: меня никто не отмазывал от службы, не договаривался о том, чтобы я заканчивал Хогвартс, а после отправлялся куда-нибудь заграницу, чтобы обучиться на колдомедика. Не сравнивай меня с собой: мой отец — правая рука Тёмного Лорда, а я его полноправный наследник, я не смогу всё бросить к чертовой матери и бежать. Открой глаза, Блейз, мир не такой красивый и красочный, каким ты его себе придумал. — Да пошёл ты.        И тут Гермиона начинает слышать приближающиеся к ней шаги. Звук каблука отскакивает от кафеля, и кажется, что бьет прямо по ушам девушки. Она испуганным взглядом обводит своё временное пристанище: жалкая впадина в стене была не настолько глубока, как хотелось бы. Её в любом случае будет видно.       Чёрт.        Раз. Два. Три. — Подожди, Блейз, — гремит голос Малфоя, заполняя комнату, Гермиона замирает.        Гриффиндорка заставляет себя вдохнуть через нос и выдохнуть через рот. И это не помогает ей успокоиться. — Что? — Они хотят его отправить в следующий раз в лагерь, я не знаю, как на нём это отразится, — Набравшись храбрости, Гермиона выглядывает из своего укрытия.        Малфой, уперевшись о поручни, смотрит куда-то вдаль, а его длинная мантия, в которой девушка с ужасом узнаёт мантию Пожирателя смерти, развевается на ветру, обнажая кроваво-красную подкладку. К сожалению, она может рассмотреть его только сзади.        Забини же стоит чуть поодаль, сверля взглядом Малфоя, у него плотно сжаты кулаки, и он одет по форме: на нем всё еще школьный жилет и галстук. Грейнджер, убедившись, что ее раскрытию ничего не угрожает, прислоняется обратно к стене. — Он мне не говорил об этом, блять. — Ему очень тяжело даются задания, — Голос Малфоя серьёзен, — Я боюсь, что лагерь сломает его. — Как же дерьмово это звучит, я помню тебя, когда ты вернулся оттуда, — смугловатый слизеринец срывается, — Это очень херовое зрелище. — Они думают отправить его с другой группой в следующем месяце, на сколько — неизвестно. Я пытался отпроситься у отца поехать с ними, но он, конечно же, наотрез отказался. — Где сейчас Нотт? — У Пэнси, они вроде бы помирились.        Гермиона плотнее закутывается в халат, хотя бы для того, чтобы чем-то занять свои руки. Ей нужно уходить. Пока не поздно.       Она ещё раз выглядывает из-за стены, проверяя местонахождение змеенышей, Грейнджер выдыхает, когда видит, что оба стоят спиной к ней. У неё есть время.        Девушка медленно выходит из-за своего угла, еще раз оборачивается в сторону слизеринцев и плавно, стараясь не шуметь, движется в сторону двери.        Когда Гермиона оказывается на лестнице, то переводит дух, обманчиво радуясь тому, что смогла улизнуть. — Неужели ты думала, что мы настолько тупые, грязнокровка?

000

3 июня 2000 года. Палата Гермионы в Мунго.

— Приятно видеть тебя живой и здоровой.        Гермиона с изумлением рассматривает вошедшего к ней мужчину, это был никто иной, как Римус Люпин.        Один из главнокомандующих Ордена Феникса. — Насколько это можно ожидать.        Грейнджер замечает, как неловко мужчине. Он кашляет в кулак, смотря на неё. Слишком неуютно положение для человека, который, по рассказам, был причастен к тому, что её перестали искать. — Не думала, что когда-нибудь вас увижу в живую, — а вот тут уже правда: девушка бы никогда не подумала, что один из самых главных стратегов Ордена Феникса, будет стоять вот так, тут, на пороге её палаты. — Мне искренне жаль, что тебе пришлось через всё это пройти.       Гермиона вскидывает брови от удивления, наклоняя голову вбок. — Вы для этого пришли? Сообщить мне данную новость? — Ты и правда очень изменилась, — Люпин медленно выдыхает, — мне нужно с тобой поговорить. — Если вы не обратили внимания, то мы уже с вами разговариваем, — Гермиона ухмыляется, она принимает сидячее положение, откидывается на спинку кровати, но в руках всё ещё держит один из последних выпусков Пророка. — И то верно, — Мужчина проходит вглубь комнаты и присаживается на стол, стоящий рядом с кроватью, — как ты себя чувствуешь? — Странно, очень странно, — девушка всё ещё изучающее обводит взглядом мужчину, — Меня пичкают неизвестными препаратами, зельями, нравоучениями и небылицами. Кстати о них, давайте и вы мне сейчас расскажете историю о том, что когда-то мы с вами были лучшими друзьями и устраивали пикники на берегу океана. — А ты забавная, — он улыбается, — стоит отметить, что мы и вправду были знакомы, но на пикники точно не ходили. Я какое-то время был твоим преподавателем по Защите от Темных искусств, в Хогвартсе. — Звучит скучно. — Ну как сказать, мне нравилось в каком-то смысле даже, — Смотря на него, Гермиона всё никак не могла понять, как этот мужчина мог быть тем, кем являлся? На вид же ну настоящий тюфяк! Она помнила, какие были Пожиратели Смерти на высоких должностях: полнейшая противоположность этому Люпину. — Зачем вы пришли? — Тебя вызывают в штаб: у нас общее совещание, и ты обязана там быть, — Он осматривает её своими добрыми глазами, — Возможно, что я сейчас покажусь тебе бессердечным, но ты располагаешь довольно важной для нас информацией о Пожирателях. Нам нужен твой отчёт, — Голос становится более мягким. — Сожалею.        «Совещание». Она хмыкает. Очаровательное объявление. При мысли о том, что ей нужно будет рассказать обо всем пережитом каким-то чумазым дядькам из Круглого стола, становилось дурно. Гермионе в мгновенье захотелось закричать или забушевать либо то и другое одновременно.        Гермиона с самого начала осознавала, что им важна. Девушка была свидетельницей самых темных деяний Пожирателей. Она знает их слабости, их пробелы, их стратегии, а возможно даже, что и их укрытие. Грейнджер невольно вспоминает о Драке и его семье. Ей известны и самые глубокие раны этой семьи. — Мне плевать на ваши приказы, — Она выплёвывает эти слова, — Передайте и всем остальным, что мисс Грейнджер предпочитает отказаться от подобной аудиенции.       Было слишком опрометчиво кидаться такими словами перед лицом главнокомандующего. Девушка это понимала, но её мысли уже неслись вперед, к Блейзу, Тео, Пэнси и Драко. Она не сможет их подставить никогда и нигде. — Ну что ж, спешу тебя огорчить, но твоё мнение здесь не учитывается, нам нужна информация, поэтому у тебя всего лишь два пути: дать нам её нам добровольно или же, — Он делает вид, что задумался, — мы примем совершенно другие меры. Завтра утром за тобой зайдут, будь благоразумна, мисс Грейнджер.        Гермиона наблюдает за тем, как мужчина уходит, и, как только дверь за ним закрывается, она с яростью швыряет в неё подушку. — Чёртов мерзавец!

000

4 июня 2000 год. Мунго.

       Гермиона практически не спала, всепоглощающая тревожность буквально сжигала её изнутри. Девушку охватывало предательское волнение перед предстоящей встречей. Остаток ночи она провела, глядя на щель между занавесками и наблюдая, как разгорается рассвет. И сейчас Грейнджер едва ли могла спокойно сидеть или стоять, ожидая в своей скромной палате сопровождающих. Нервно теребя края легкого молочного оттенка кардигана, что так добродушно ей одолжила младшая Уизли.       В последнюю неделю, несмотря на поступившее лето, погода оставляла желать лучшего. Непроглядный дождь буквально атаковал Лондон с яростным настроем.        Ей искренне хочется послать всех их куда подальше, лечь обратно в постель и притвориться, что весь окружающий мир совершенно не интересует Гермиону. Настолько было не то что бы страшно — скорее это походило на настоящий ужас. Она прекрасно понимала, что конкретно ей перед этим допросом вольют в глотку львиную дозу веритасерума, а этого максимально не хотелось.        Она прекрасно осознавала, что, по сути, у неё нет той информации, которую весь совет Ордена хотел бы услышать. Грязнокровкам не доверяли какие-либо секреты. И все-таки это не облегчало положение Гермионы: были и те тайны, которые ей совершенно не хотелось разглашать. Никто о них не должен был узнать. Пока не должен, ещё не пришел тот самый момент, когда козырь всплывает наружу, оголяя свои внутренности.        Грейнджер проводит руками по волосам, медленно приглаживая их. Ей совершенно не хотелось здесь находиться, дышать больничным воздухом, общаться с представителями Ордена Феникса, и уж тем более ей категорически не хотелось участвовать в их мероприятиях, совещаниях, вылазках.        Единственное, что ей было жизненно необходимо все это время — это информация о том, что Драко жив, что он в порядке где-то далеко отсюда рядом с родителями. Гермиона закрывает глаза. Она желает ему всего самого наилучшего, несмотря на какие-либо внешние факторы.        Он, в ее понимании, всегда будет являться тем, кто достоин счастья намного больше, чем многие представители Ордена Феникса.        Первые дни в ненавистном лагере были подобны аду: она ничего не понимала, не знала, кто она и что вообще происходит вокруг. Будучи наивной девчонкой, Гермиона предпочитала верить, что кто-то придет за ней. Ей хотелось верить, что её не оставят гнить здесь в одиночестве. Грейнджер, будучи в одном лишь нижнем белье, лежала на боку, упираясь бедром и плечом в твердый пол, и ждала.        Она верила, что нужна кому-то, чувствовала душой, что не одна, её ищут. Не столько важно кто: будь это семья, солдаты Ордена Феникса, авроры или какой-нибудь герой, ищущий в недрах темного леса свою принцессу.        К огромному сожалению, героя не было, были лишь жестокие палачи, не брезговавшие ничем. Пока во снах она мечтала о теплых человеческих объятьях, наяву ей приходилось переживать ежедневные побои от различных мужчин, унижение, плевки, домогательства. Гермиона закусывает нижнюю губу.        Со временем надежда увядала, словно листья под солнечными лучами, сменяясь горьким и кроваво-красным бутоном обреченности.        Ванильные мечты проплывали мимо её камеры, смешиваясь с кровяной, грязной речкой.        Чувство никчемности буквально подавляло все, что когда-либо можно было назвать эмоциям. После всего пережитого Гермиона часто задумывалась: а что было бы, если бы однажды Драко не пришел бы и не спас её?        Как бы сложилась её жизнь? Выжила бы? На момент, когда Драко забрал её оттуда, она едва ли походила на человека: они сломали практически все в ней, но у них не получилось затронуть главное — стержень внутри неё.       Тот самый, который, несмотря на боль, продолжал гореть внутри. Драко спас её от безнадежности, и с того самого дня, как он забрал её, их жизни сошлись воедино. Он единственный, кто был все это время рядом с ней, на её стороне. И она это ценила. Драко Малфой показал ей, что мир бывает не только плохим, но и хорошим тоже, благодаря именно ему, она сейчас жива и сидит здесь.        А где же был он?        Он жив, Гермиона это знала точно. Драко не мог так глупо и просто умереть, не после всего того, что им пришлось пережить. Она вычитала вдоль и поперек все статьи Пророка, которые вышли после дня битвы. Его тело не нашли, а статус все ещё остается «пропавший без вести». Он был в розыске.       К своему собственному стыду, былая гриффиндорка признавала, что все ещё ждет и верит, что он спасет её ещё раз. Да, Гермиона наивно и по-детски ждала его. Ей хотелось знать, что всё ещё нужна ему, что он не забыл её. В глубине души девушка надеялась, что Драко, наплевав на опасность, риск, позабудет о собственных демонах и придет за ней.        Он всегда был её своеобразным холодным падшим ангелом. Пусть Драко и притворялся серьёзным, черствым и надменным мальчишкой, подобным остальным выходцам чистокровных семей, она все равно знала, что таится за этой оболочкой, какой он на самом деле.        Но треклятые глубинные, подобные язве, мысли все же проникали в её разум.       А вдруг он просто избавился от нее? Выкинул, как ненужную игрушку.       Зачем ему нужна грязнокровка?        Она правда отгоняла их каждую ночь, по крайней мере, пыталась гнать.        Но а что, если он не придет за ней в этот раз? Не спасет. Что тогда останется от неё и от её и без того травмированного разума? Сколько ещё Гермиона сможет выдержать окружающее безумие? — Доброе утро, мисс Грейнджер!        Вздрогнув от удивления, девушка оборачивается, всё ещё сидя на кровати. — Здравствуйте, — Озадаченно протягивает Гермиона, осматривая «гостей». С ней поздоровалась довольно низкая темноволосая девчонка с миловидными округленными чертами лица. Она была одета в строгий деловой серый костюм, в руках держала довольно увесистую стопку бумаг. Переводя взор за неё, она замечает двух стоящих мужчин в алых мантиях.       Парадная форма Аврората. — Я ваша сопровождающая на сегодня, меня зовут Кассандра Миллер, — она улыбается, смотря на Гермиону, — Надеюсь, что вы уже успели собраться и мы можем отправляться. — Да, я готова, — она слишком резко отводит взгляд от предстоящих спутников и встает с кровати, выравнивая несуществующие складки на синих джинсах.        Гермиона делает вдох, пытается взять себя в руки и успокоиться. Она справится. Орден Феникса не станет слишком страшной для неё угрозой. Ей известна своя собственная цель, нужно хотя бы постараться сделать вид, что она не против этого пагубного сотрудничества. Грейнджер хочется рассмеяться: она так говорит себе каждый раз, а после делает в точности да наоборот. Её цель — это получить как можно больше информации.        Стиснув зубы, она выходит из палаты, окруженная с двух сторон молчаливыми надзирателями.        Орден Феникса пропагандирует равенство между волшебниками, утверждая, что наличие какой-либо крови не делает тебя лучше или хуже. Они обещают, что сделают все возможное для того, чтобы никто не чувствовал себя чужим, потерянным или отчужденным. Гермиона слабо верила, что эта политика сможет долго продержаться, учитывая, сколько чистокровных волшебников на дух не переносят подобных ей.        Смогут ли они удержать власть и гармонию вокруг?

000

4 июня 2000 год. Главная штаб-квартира Ордена Феникса.

— Джинневра Уизли? — Произносит Гермиона, криво усмехаясь, — симпатичный костюмчик.        Она наблюдает за тем, как отстающая от остальных Джинни поправляет рукава облегающего ярко-пунцового жакета, скроенного в точности по меркам. Грейнджер обращает внимание на медали и знаки отличия на груди — металл и ленты. Девушка даже не сомневалась в их подлинности. Стоило отметить, что именно с ними рыжая девчонка выглядела впечатляющее. — Спасибо, мне правда приятно это слышать, — Младшая Уизли улыбается, параллельно продолжая ковыряться с рукавами, — На самом деле, мне дико неудобно в этой штуке.        Жакет и вправду обтягивал плечи и был подогнан в точности по фигуре. Но он не давал привычной для солдата свободы движений. Движений, которые необходимы в бою.        Гермиона смотрит на её ноги в таких же изящных брюках, заправленных в высокие сапоги. — Отвратительное место.        Джинни хмыкает. — Соглашусь, мне никогда не нравились вкусы верхушки, когда дело касалось выбора новой штаб-квартиры, — Она закусывает нижнюю губу, — с этим местом у меня только ужасные воспоминания.        Гермиона стискивает ладони в кулак, всей душой представляя, что её тело — это броня, которая защищает её от чужих взглядов. Она переводит взгляд на Гарри Поттера, шагающего впереди: парень держит голову высоко. Странный рыжеволосый парень, которого она уже успела повстречать в Мунго, — справа от него, Джинни — слева. Было заметно, как она пытается увеличить шаг в попытках догнать уходящих. Два причудливых аврора всё ещё сопровождали Грейнджер, вынуждаю ту держать значительную дистанцию от остальных. Впрочем, она и не была против, ей так даже больше нравилось.        Чем ближе они подходили к двери, тем отчётливее становился низкий гул сотен голосов. С каждым шагом он усиливался и заглушал всё вокруг, кроме оглушительно громкого биения пульса в ушах Гермионы.        Они останавливаются перед огромным кирпичным зданием, чей фасад украшен белыми колоннами и длинной верандой. Невольно у неё проносится воспоминания о тошнотворном особняке Ленстрейдж и о его грозных бронзовых воротах. Чистокровные всегда сходили с ума по красивым вещам, и это здание, по ощущениям, не являлось исключением. Опечатанный старинный особняк, колонны которого были обвиты диким виноградом, фиолетовыми цветами глицинии и благоухающей жимолости. Гермиона не знала, какой семье раньше принадлежало это здание, но она с точностью могла ответить, что отныне оно полностью принадлежит Ордену Феникса. Она поворачивает голову в левую сторону, обращая внимание на одетых в такую же форму, как у Джинни, бойцов.        Массивные деревянные двери из белой эмали распахиваются на хорошо смазанных петлях, словно повинуясь воле великого героя. Внутри своеобразная военная база всё больше становится похожа на владения какого-то богатого пижона. Грейнджер морщит лицо, отмечая, насколько же вычурно все выглядит вокруг. По обе стороны вестибюля вздымаются лестницы, ведущие в многооконную галерею. Лепные короны полностью украшают потолок, расписанный цветами глицинии. На полу лежит обычный паркет: в замысловатых узорах чередуются красное дерево, вишня и дуб. Но, как и в обычных офицерских домиках, все, что не привинчено к полу, исчезло. Она хмыкает. На стенах виднеются светлые пятна; в нишах, предназначенных для статуй или бюстов, стоят очередные для этого места авроры.        Лёгкий холодок по спине приводит Гермиону в чувства, ей страшно. Несмотря на пустые стены и красивые коридоры, она не прекращает думать о том, что ей ждет. Она пытается вбить себе мысль о том, что справится, сможет постоять и отстоять себя, понимая в душе, что это лишь пустой лепет.        Никто не станет её слушать. Им просто наплевать на то, что она такой же человек, как и они. Им нужна вся возможная информация, которая таится у неё в голове. Любая зацепка о том, где могут находиться чрезвычайно опасные Пожиратели Смерти, для них равносильна сундуку с сокровищами.       Возле дверей её все же решают оставить авроры. Мужчины ещё больше становятся похожи на сторожевых собак, когда занимают причудливую стойку, превращаясь в немых статуй по бокам от двери. Она заходит четвертой, невольно озираясь по сторонам. Зал совещаний отдаленно напоминает ей трапезную в поместье Малфоев. Длинный полированный стол, красивые мягкие стулья, отделанные нежно-желтым шелком окна, выходящие на довольно красивый миниатюрный пруд в саду. Стены здесь тоже пустые.        Они пришли самыми первыми.        Гермиона переводит свой взор на всех присутствующих. Давящая, напряженная атмосфера буквально оглушала все вокруг. Она заметила переменившуюся обстановку сразу же, как девчонка Миллер передала её в их руки. Грейнджер все еще хотелось смеяться с того, насколько же странная была эта Кассандра: какой смысл завязывать глаза человеку перед тем, как трансгрессировать через камин в Министерство магии. Расчет был на то, что она совсем ополоумела? Раз у неё настолько жесткая дезориентация, что она не сможет понять, куда её ведут? Бред.        Грейнджер видела, каким взволнованным и до удивления холодным взглядом на протяжении всего пути одаривал Поттер Джинни. Тишина между ними отчетливо подтверждала догадку девушки. Казалось, что им всем в моменте перестала быть интересна сама идея преследования и наседания на Гермиону, они были слишком увлечены собой. Своим молчанием. И это радовало. Давало время подумать, поразмышлять и попытаться прикинуть хоть какой-нибудь план дальнейших действий — Гермиона, садись со мной рядом, — Дружелюбный, нежный голос Джинни вырывает Грейнджер из размышлений, она видит, как та, будучи уже за столом, зазывает её, — Мне будет приятна твоя компания. — Джинни, я не думаю, что это хорошая идея: на данный момент она не состоит в Ордене и она не является участником Круглого стола, — Парень со шрамом вновь начинает раздражать Гермиону, ежели он и вправду когда-то являлся для неё дорогим человеком, то девушке оставалось только сочувствовать самой себе прошлой. Как ей удавалось поддерживать связь с настолько душным человеком? — Рон, тебе не кажется, что я не спрашивала твоего мнения? — Джинни хмурит брови, переводя внимание на парня, — Гермиона ничуть не хуже всех присутствующих, я не хочу, чтобы она ощущала себя так, будто её на допрос притащили. Она должна чувствовать себя комфортно. — Вы серьезно будете спорить сейчас из-за этого? — Гермиона переводит свой взор в левую сторону, где Поттер, сложив руки на груди, опирается спиной о стену. Многочисленные медали украшают его грудь, а его генеральские регалии — три железных квадратика — прикреплены к темному воротнику, — Не кажется ли тебе, Джинни, что у нас с тобой есть боле волнующая тема для разговора? — Она впервые видела героя войны настолько раздраженным. — Я сказала тебе, Гарри, что оправдываться не собираюсь, — произносит Джинни в тон Поттеру, — Если ты не уловил суть нашего вчерашнего разговора, то мне остается тебе только сочувствовать, повторяться я не буду. — Ребят, успокойтесь, — Рон предпринимает безуспешную попытку вторгнуться в возникающую перепалку двух своих друзей, но его перебивает Гарри Поттер. — Не влезай, Рон, — Гарри отталкивается от стены и идет в его сторону, — ты хоть понимаешь, что она от меня скрыла? С чем жила все это время и молчала? — его голос жестокий, грохочущий, — Она предала не только меня, но и всех нас.        Гермиона предпочитает оставаться в стороне, занимая роль немого зрителя. Ей непонятна резкая перемена настроения в кругу настолько дружной компании. Но стоило отметить, что за этим было довольно интересно наблюдать.        Джинневра вскакивает со своего место, практически рыча. — Ты не знаешь, что тогда со мной происходила и чем я жила, — она тычет в его сторону пальцем, — Не смей меня осуждать, Поттер — Да-а? — Он произносит тянущим и показательно удивленном тоном, будто бы насмехаясь, — Какая же ты бедняжка, мне так тебя жалко, Джинни, это, наверное, так тяжело — находясь в твердых и теплых стенах Хогвартса, кувыркаться с блядским Пожирателем Смерти.       Что?        Гермиона удивлено смотрит на замершую девушку, она видит, как ее глаза наполняются слезами, Джинни едва сдерживает себя. — Гарри, ты ничего не знаешь, — Её голос дрожит. — А кто знает? Забини? Может быть, мне его еще раз напоить веритасерумом? Как ты думаешь, что он ещё мне сможет рассказать интересного? А, Джинни?! — Он практически кричит на девушку, плотно сжав кулаки. Грейнджер переводит взгляд на Рона, что завис между двух огней. Парень аккуратно кладет свою увесистую ладонь на плечо друга. — Не смей трогать его, — сквозь зубы рычит Джинни, а с её глаз предательски скатываются слезы, загнанный взгляд озирается вокруг, пытаясь найти поддержку. Она останавливается на Гермионе и, к своему собственному огорчению, сталкивается с леденящей пустотой. Уизли не находит в них ни сочувствия, ни каких-либо других чувств. Ей в эти секунды начинает казаться, что внутри некогда близкой ей подруги сожжены все возможные человеческие эмоции, словно та безвольная фарфоровая кукла.        Слова о Забини пошатнули устойчивое состояние внутри Гермионы, осознание того, что рыжая девчонка каким-то образом связана с Блейзом, приносило довольно смешанные ощущения. У неё складывалось впечатление, что это просто какое-то на удивление неудачное стечение обстоятельств. Просто сюр.        Забини у них. И от этого становится тревожно, его поймали. Теперь и Нотт, и Блейз в руках Ордена, а она ничего не может с этим сделать. Пока не может. — А то что? Этот урод тебе настолько сильно дорог, что ты готова перечеркнуть все то, что между нами было?! — Поттер натянуто ухмыляется. — Нет, Гарри, нет…        Дверь предательски громко распахивается, а на пороге появляются другие представители высшего командования Ордена Феникса в алых мундирах. Одного из них Гермиона смутно припоминала: она видела его изображение на одной из колдографий в Пророке. У него короткие седые волосы, водянистые карие глаза, и длинные трепещущие ресницы, и довольно худоватое телосложение. Мужчина часто моргает. Другая же девушка — темноволосая и смуглая, на вид ей около сорока лет, а сложена она подобно быку. Вошедшие удивлено осматриваются. — Что здесь происходит?