6. Freedom loves silence.
29 апреля 2024 г., 14:53
8 июня 2000 год. Мунго.
— Поттер, — он непроизвольно вздрагивает и оборачивается, — Расскажи мне, что ты знаешь о моих родителях. И вот опять, снова этот обжигающий, словно раскаленная сталь, голос, что каждый раз сокрушает его. Тупая боль проносится внутри, в области груди, там, где, как ему хотелось бы верить, до сих пор остаётся его душа. Такая родная, но и в то же время чужая Гермиона Джин Грейнджер. Он снова натыкается на безразличный взор карамельных глаз, она снова хмурится, смотрит так, будто бы перед ней стоит по- настоящему опасный противник, готовившийся наброситься и уничтожить. Нет, чужая — это слишком мало для того, чтобы описать его уже новую знакомую. В ней нет ничего из того, что было в их Гермионе, его лучшей подруге, можно даже сказать, что не кровной сестре. Девушка, которую они достали из-под обломков Астрономической башни, являлась лишь скомканным напоминаем о той неуклюжей, занудливой, своенравной, но и всем сердцем любимой гриффиндорки. Её даже тенью не назвать — совсем другая личность. Если внешне в ней практически не произошло каких-либо масштабных изменений, то внутри… Гарри отходит от окна и делает шаг в сторону больничной Гермионы, он видит, как она напрягается, как сгибаются её пальцы в кулаки и как она ведет безмолвную борьбу сама с собой. Он останавливается, выдыхает и пытается придать своему лицу максимальную непринужденность. — Что бы ты хотела узнать? На его памяти она впервые спрашивает у него о чем-то подобном, личном. — Они живы? — Я не могу ответить на этот вопрос, потому что ты предпочитала тщательно скрывать местоположения своих родителей: ты боялась того, что возможна утечка и Пожиратели смогут найти их и… — Убить, я поняла, — она закусывает губу, хмурится, — Как их звали? Кем они были? — Твою маму звали Джейн, а отца Джон, они маглы, работали дантистами, — слова легко соскакивают с его губ перед тем, как он успевает проанализировать сказанное, — ты знаешь, кто такие дантисты? — Нет, но могу с точностью сказать, что это связано с чем-то не особо приятным, ведь так? Это смешит его, он улыбается. — Отчасти: это целители, которые квалифицируются на лечении зубов. Гермиона вскидывает бровь. — А как маглы лечат людей? У них же нет магии, палочек, зелий и всего подобного. Что-то заставляет его проделать еще несколько шагов и сесть слева от девушки, он почувствовал, как напряжение между ними пусть медленно, но начинало спадать. — У них и без магии существует уйма способов излечить человека, начиная с народных методов, заканчивая новыми, современными технологическими приборами, — переводя на неё взгляд, он обнаруживает неподдельный интерес, — Вообще, как мне кажется, маглы с легкостью компенсируют отсутствие магии в своей жизни различными изобретениями. — Не знаю, наверное для тебя это покажется странным, но я совершенно не умею пользоваться палочкой и магией в целом, — голос Гермионы становится тише, — нам всегда давали магловское оружие для того, чтобы совершать убийства, говоря о том, что мы оскверняем магию самим своим существованием, что не имеем право пользоваться ей, — Она смотрит в сторону окна, — Конечно, я понимаю, что это отличная отговорка для того, чтобы облегчить контроль над скотом, чтобы сделать его еще более послушным и смиренным, ведь легче выбить ружье обычным экспеллиармусом, чем иметь дело с опытным волшебником. У него нет слов для того, чтобы передать то, насколько же сильно ему было жаль ее, их. Всех тех людей, что столкнулись с ожесточающим режимом обезумивших фанатиков, слишком много страдания было в словах Гермионы, чересчур много недосказанности, боли и обиды стояло между ними, между их прошлым. Создавалось ощущение, что их отделяла друг от друга масштабная непробиваемая стена. — Если хочешь, я могу попробовать тебя научить пользоваться палочкой, — Рациональная его часть прекрасно сознавала, насколько же безумным являлось это предложение, ведь, какие бы чувства он ни испытывал к ней, она все еще оставалась подсознательно верна своим «хозяевам», перед ним не та лохматая кудрявая девчонка, что плакала от неразделенной любви к их общему другу, нет, не она. Эта девушка была совсем неизвестна ему, незнакомка в теле когда-то близкого человека. Пусть Орден и согласился принять ее, но это не означало, что кто-либо стал ей доверять. Он сам не единожды пытался вдавить в голову Джинни, чтобы она была осторожна с Гермионой, что ей пока нельзя полностью открываться, но что же он делал сам? Внезапный порыв, вызванный столь странным откровением, выбил его из колеи. Ему искренне хотелось верить ей, доверять и быть рядом. Один раз ему уже пришлось потерять ее, поверить в то, что другого выхода нет, но не теперь. Чем они будут лучше Пожирателей Смерти, если и дальше будут удерживать Гермиону в этой комнате без какой-либо связи с миром? Если не помогут ей научиться всему тому, чем она превосходно владела в прошлом. — Ты серьезно? — Она выглядит довольно удивленно, можно даже сказать, что шокировано, ее взор устремлен прямо в его глаза, будто бы она пыталась прочесть в них подвох, обман, может быть даже, что издевку, — Тебе разве разрешат это сделать? — А почему нет? Насколько мне известно, тебя нет в списках преступников, тебя не собираются судить, могу даже больше сказать: Орден Феникса согласился сотрудничать с тобой, а это что-то да говорит, — Гарри подмигивает ей, а после понимает, что, наверное, это впервые за все время пребывания Гермионы здесь, когда он видит ее улыбку, не оскал, не искривлённые в издевке губы, не напускное безразличие ко всему окружающему, а радость. — Спасибо тебе, Гарри Поттер, буду пытаться быть достойной ученицей.000
12 июня 2000 год. Мунго.
Каждое утро Гермиона терзала себя вопросами о том, почему же именно она должна сражаться. За какие такие грехи ей была отведена столь суровая судьба? Почему каждое утро, когда она вынуждена подниматься с кровати, ей приходится сталкиваться с настоящим безумием? Гермиона подавляет болезненный стон и, облокотившись рукой о железное изголовье кровати, закрывает глаза. Как же сильно у нее болела голова, по ощущениям, это было равносильно тому, если бы ее голову подрывали бомбардой на протяжении нескольких месяцев без перерыва. Это было невыносимо. — Сука! — Она со всей силы ударяет правой рукой по стене, виски пульсируют, — Как же больно, — Гермиона хватается обеими руками за голову, запускает свои пальцы в волосы. Ей хочется выть от этих мучений, сжаться в жалкий комок и разрыдаться. Что они с ней сделали? Почему спустя месяц ее стали атаковать эти странные боли? Почему всем было на это совершенно наплевать? Гермиона каждое утро жаловалась на то, что по ночам она не может спать, не может дышать, а ее грудь сковывают пульсирующие боли, которые перекликаются с головной. Какого черта ее добродушным и заботливым целителям в одночасье стало на это чхать? Лицемеры. Все. Они. Жалкие отродья, которые только на вид казались милыми, на деле же они все поголовно являлись кусками второсортного дерьма. Мерлин, она их ненавидит, как же они ей омерзительны! Гермиона переводит взгляд на тумбочку, на которой все еще валялся волнующий ее выпуск Пророка. Его выпустили неделю назад, и если верить ее подсчетам, то это очень плохо. На обложку вставили колдографию изнеможденного, местами даже избитого Теодора. «Трепещите! Точная дата казни Теодора Нотта, скользкого Пожирателя Смерти, генерала одной из армий Волдеморта, была подтверждена Визенгамотом, и она состоится…» — Ублюдки, — ядовито выплевывает Грейнджер, не находя в себе сил дочитать до конца. Очередной приступ боли не заставляет себя ждать, ей кажется, будто бы ее голову погружают в вакуумную мясорубку. Гермиона зажмуривает глаза, трет хаотичными движениями виски, параллельно неосознанно покачиваясь из стороны в сторону. Убьют Тео, они решили избавиться от него так, будто бы он ничего не стоящая фигура во всем этом спектакле. Прилюдная казнь, прилюдный суд, забавно, люди, которые стремятся к полному равноправному, свободному обществу, не боятся марать руки об средневековые варварства. Как же Гермиона всех их ненавидела, как они раздражали, жалкие черви, стремящиеся к власти, к славе, к всемирному обожанию. Они действительно пытаются упаковать прогнившую целиком конфету в блестящую упаковку. Насколько ей было известно, Теодор практически с самого начала образования Ордена Феникса являлся активным его участником. Он разделил себя на два фронта, был переносчиком. Он не сосчитать сколько раз вытаскивал их всех из такой глубокой задницы, о которой даже думать было страшно. Это вот так вот Орден отплатил ему за верную службу? Если бы не он, никакой бы победы не было! Гермиону практически трясло от злости, какие же они идиоты, если рассчитывают на ее поддержку их стороны, она лучше вскроется, чем встанет на сторону лживых, самовлюблённых кретинов… Перед глазами непрошено всплывает образ вежливого, сдержанного Гарри Поттера, который буквально четыре дня назад сидел на ее кровати и рассказывал об обычной жизни маглов, а после предложил научить ее пользоваться магией. Гермиона трясет головой, пытаясь снять с себя наваждение, пока перед ней не всплывает другая картинка: заливисто смеющаяся Уизли, параллельно рассказывающая какой-то случай, произошедший с ней в стенах Хогвартса. Заслуживали ли они её ненависти? На удивление, у нее не находилось ответа на это вопрос. Какая-то, наверное, самая наивная часть неё, упорно старающаяся верить в честный и добрый мир, где не существовало бы зла, человеческой жестокости, лицемерия и боли, где не было бы никаких войн, притеснения и ненависти, где они все смогли мирно существовать, возможно даже дружить и общаться, где уж точно не был бы приговорен к смерти Теодор Нотт, а местонахождение дорогих её сердцу людей не скрывалось за завесой тайны, надеялась, что они смогут перешагнуть все это и жить счастливо. Ничтожно глупо, учитывая реальность, в которой все они находились. Правду говорят, что война разрушает, уничтожает города и страны, истребляет огромное количество человеческих душ, по-другому говоря — сжирает все на своем пути, не оставляя за собой практически ничего. Пустоту. Все они теперь это просто пережитки жестокого времени, без прошлого, настоящего, а у некоторых даже и будущего. Война омерзительна, чудовищна, ведь она наносит разрушение не только внешне, но и внутренне. Не осталось семей, где людям не пришлось столкнуться с этим по-настоящему кровавым отродьем, монстром, остервенело поглощающим какую-либо надежду и веру. Какой бы она была, если бы ее руки не окрасились во въедающийся алый цвет? Как сложилась бы жизнь без мира магии и чудес? Смогла бы она прожить среднестатистическую жизнь маглы, у которой родители работали бы обычными целителями зубов? Гермиона издает тихий сон, очередная вспышка проносится по её затылку, забирая вместе собой все здравые крупицы ее рассудка.000
Гермиона морщится, когда из непроницаемой темноты вновь доносится голос. Нет, он не был похож на те предыдущие паршивые имитации человеческих звуков. Он был другой. Он не такой мелодичный, манящий, зазывающий. Этот словно раскат грома в летнюю ночь, резкий, звонкий, пронзительный, издевающийся, живой и такой знакомый. Он не пытался соблазнить ее, обмануть, заставить поддаться желанию, напротив, казалось, что он ругает её. — Ты обещала мне! — крик доносится до её ушей. — Ты поклялась мне! Клятва? Какая чушь, даже уже не смешно. Ей чуждо понятие клятвы, она не могла кому-либо что-то обещать. Паршивые паразиты из темноты вновь пытаются ее обмануть и завлечь в свои сети. Гермиона разочарованно отворачивается от стороны, откуда доносился столь необычный этому месту голос. Ей нужно идти дальше, попытаться найти место, где она сможет избавиться навсегда от навязчивых бредней. Она делает несколько шагов прежде, чем до нее вновь доносится крик. — Ты поклялась мне, что не забудешь, будешь помнить и жить, но ты не живешь, ты медленно, но исчезаешь. Исчезает? Тьма вновь собирается играть с ней в игры, после которых, к собственному удручению, она получает долгожданное забвение. Сладостное облегчение и умиротворение. — Не будь такой идиоткой. Тебе слишком многое пришлось пережить для того, чтобы сдохнуть здесь. Давай же. Не обманывай саму себя, ты жаждешь намного больше, чем жалкое забвение. Ты хочешь жить! Гермиона закрывает глаза, позволяя до тошноты противному тоненькому смешку обвиваться вокруг нее, дотрагиваясь и очерняя самые грани её сознания, параллельно неторопливо убаюкивая разбитые осколки ее нутра. — Ты же знаешь, что я никуда не отпущу тебя? Ты только моя, — тьма с нежностью обхватывает ее горло, слегка сжимая его, — Позволь мне поглотить тебя полностью. Гермиона сглатывает и качает головой. Ей больно. С каждым новым ударом со стороны тьмы боль трехкратно усиливается и ей становится невыносимо стоять. Слезы скатываются по её щекам, а губы беззвучно просят отпустить. Ей тяжело, так тяжело, что невозможно дышать. — Это твое сердце, львенок. Резкий голос возвращается, и сейчас он звучит намного громче. Четче, чем барабанный бой. Раз. Тук-тук. Два. Тук-тук. Три. Тук-тук. Ноги не выдерживают, она опускается на колени, опираясь руками в землю. Гермиона не может скрыться от этого звука. От боли. Звук эхом отдается повсюду, он вокруг неё. — Ты ведь слышишь его? Оно все еще бьется. Девушка морщится, пытается осмыслить, вглядеться в уже такой привычный мрак, туда, откуда мог бы доноситься стук сердца. Но ничего. Гермиона разочарованно выдыхает: она ничего не видит, вокруг по-прежнему пусто. — Грейнджер, перестань прятаться от себя. Овладей собственной болью. Используй ее в борьбе. Грейнджер. Звучит очень знакомо так, будто бы это выдох при смехе. Вдох перед прыжком, вскрик, когда вместо прыжка ты взлетаешь. Это вдох облегчения, раздражения, разочарования и влюбленности. Это шепот гнева и крик всепоглощающей страсти. Это она. Ее фамилия Грейнджер, а имя Гермиона. Она вовсе не рабыня тьмы. Она нечто совершенно другое. И этот голос ей поможет осознать, кем она является. — Ты такая забавная, — с нескрываемым смешком произносит он. — Нам предстоит много работы. Всего на секунду ее губы изгибаются в улыбке, потому что после она вскрикивает и изгибается в сторону от сокрушительной черноты. Она пародирует движения Гермионы, следуя за ней. Отныне для нее тьма является полноценным разумным и довольно коварным врагом. Неправильным. Чужеродным. Ведь она не должна быть здесь, где угодно, но не тут, потому что это место… Гермиона чувствует, что оно принадлежит только ей. Как и сердцебиение. Как и ее собственное имя. Девушка вновь выгибается, испытывая свою выносливость и силу, пытаясь расширить границы, возведенные мраком. Она встречает железное сопротивление, безумный смех и боль. А будоражащий в жилах кровь голос пропадает, вновь оставляя Гермиону в одиночестве.000
3 ноября 1999 год. Малфой-мэнор.
Когда взгляд Гермионы останавливается на знакомом лице одной из служанок Малфой-мэнора, она тут же начинает сожалеть о том, что вообще решила повернуть именно в эту часть крыла. Ведь в конце коридора стоит женщина, Эстель, мать малютки Нади. Она держит в руках швабру, очевидно, что служанка занималась уборкой до того момента, пока не заметила ее. Женщина застыла столбом, держа швабру в воздухе, совершенно не обращая внимание на то, как с нее стекала грязная вода на уже чистый пол. Эстель не отрываясь смотрела в глаза Гермионы, а лицо ее было непроницаемым, бледным, пустым, словно это просто маскарадная маска. И внутри у Грейнджер все сжимается от понимания того, насколько же сильно они были похожи с дочерью: те же круглые щеки, такие же темные, глубоко посаженные глаза, одинаковые темные вьющиеся локоны. Гермиона не хотела пересекаться с ней, не хотела смотреть на нее, думать и вспоминать о том, что произошло, ей хотелось забыть, вычеркнуть весь этот отвратительный кровавый эпизод из памяти. В особенности ту ночь, когда под пристальным взглядом Пожирателей Эстель заставили извиняться перед ней. Она слишком хорошо помнила, как женщина, с огромным трудом сдерживая слезы, говорила то, чего от нее ожидали. Благодарила Гермиону за спасение своей девятилетней дочери, за то, что показала ей истинный путь, за то, что освободила ее душу от грязной крови и ворованной магии, за то, что дала правде раскрыться. Слова Эстель были пустыми, и от этого становилось только тяжелее. Было бы намного лучше, если бы она набросилась на неё, обвиняла в жестокой смерти ребенка, в том, что допустила исход того, что ее малышку запытали круциатосом. Было бы проще, легче. Но Эстель отводит глаза и вновь принимается мыть пол, так сильно налегая на швабру, словно бы ей хотелось протереть в досках дыру. Раньше, когда Надя была жива, Эстель никогда не позволяла себе давать слабину, показывать, как ей тяжело приходится в рабстве, как сложно оставаться собой, когда вся твоя жизнь сужается до одного дня. Каждое утро просыпаться с мыслями о том, что тебя в любой момент могут убить, запытать, изнасиловать, унизить. Эта женщина была сильной, жизнерадостной, доброй. Она держалась всеми силами за своего ребенка, пытаясь уберечь ее от опасности, и не смогла. И в этом виновата только лишь Гермиона. — Грейнджер, — женский голос проносится у нее за спиной. Девушка отводит взгляд от служанки и оборачивается, не сразу понимая, кто ее позвал. Пэнси Долохов стоит у окна, одетая, на удивление, в примерно такую же одежду, что и Гермиона: никаких украшений, узкие черные брюки и белая хлопковая рубашка — хотя стоило отметить, что на ней эти вещи смотрелись намного лучше. Девушка хмыкает про себя: Долохов выбирала себе одежду сама, по своему размеру, а ей же пришлось надеть то, что принесли эльфы. Повернувшись к окну, она обеими руками опирается об подоконник, но смотрит в ее сторону. Волосы спадают ей на спину пышными черными волнами. — Что ты здесь делаешь? — Спрашивает Гермиона, подходя ближе, но двигаясь настороженно. Ей искренне нравилось думать, что она не боится их всех, что они равны с ними, ведь преследуют одни и те же цели, но даже так какая-то часть нее прекрасно сознавала то, как это глупо и наивно не испытывать страха перед ними. Пэнси на вид ничем не отличалась от всех тех напыщенных чистокровных кур, что часто окружали Нарциссу Малфой на различных встречах, но было в ней что-то не так, не снаружи, внутри. Она ехидно улыбается и переводит взгляд к небу. — Драко считает, что мне не мешало бы потренироваться в дуэлях: ему совершенно не нравится моя техника. — А Долохов знает об этом? Пэнси ухмыляется: — О нет, что ты, он бы убил меня, если бы узнал, что я провожу так много времени наедине с генералом Малфоем, занимаясь настолько ненужными для женского ума вещами. — Не думала, что кто-то может позволить ограничивать тебя в свободе. Миссис Долохов ничего не отвечает, лишь пожимает плечами. Между ними нависает молчание, и какое-то время они просто наблюдают за тем, что происходит за пределами окна. Гермиона помнила: когда впервые увидела Пэнси, у нее не были настолько длинные волосы, они едва ли доходили до плеч, ее лицо казалось более детским, невинным, если не учитывать ее светло-голубые глаза, которые яростно пытались просверлить дыру в Нотте и Малфое. — И как успехи? — произносит Гермиона. — Если честно, не особо, — девушка искоса смотрит на нее, — практическая часть всегда мне сложнее давалась, чем теоретическая, так завелось еще в Хогвартсе, но тогда у меня был человек, который с легкостью помогал мне устранять возникшие трудности, а теперь, — она замолкает, осознавая, что практически перешла проведенную между ними черту. — А зачем тебе вообще понадобились тренировки? Пэнси некоторое время молчит, лишь смотрит в сторону неба. — Никакой особой причины нет, мне просто захотелось предостеречь себя на всякий случай, не хочу оставаться беззащитной в такое сложное для нас всех время, — произносит она, а после поворачивается в сторону Гермионы, — Почему тебя так это интересует? Теперь наступает очередь Гермионы пожимать плечами. — Просто довольно необычное явление: зачастую все чистокровные девушки придерживаются более консервативной позиции, находя защиту в своём муже, — произносит она, а после добавляет, — а ты нет, ты не такая. — Тебя сегодня не было на собрании, — переводит Пэнси тему. И в её словах отчетливо прослеживается ядовитый намек, подтекст, который задевает Гермиону. — Я не собиралась пропускать собрание, просто… — Не волнуйся, Драко сказал, что ты плохо себя чувствовала, — перебивает она, но при этом смотрит на Грейнджер укоризненным взглядом, — Мне начинает казаться, что ты стала забывать, где и с кем ты находишься, Гермиона. Когда проводишь с ним ночи, не забывай думать о том, что этажом выше спит его жена, а в подвале валяются практически полностью разложившиеся трупы таких, как ты. Её слова ударяют Гермиону под дых, отрезвляя. Прямолинейность этой девушки всегда было тем качеством, которое безмерно нравилось Грейнджер: Пэнси никогда не пыталась ходить вокруг да около, подбирать слова, пытаясь подстроится под настроение собеседника, — это не про нее. Она всегда рубила прямо, быстро, больно. — Я понятия не имею, о чем вы говорите, Миссис Долохов. Она ухмыляется. — Я надеюсь, что мы поняли друг друга, Грейнджер. — Она вновь смотрит на синее небо, — Я понимаю, что ты до сих пор пытаешься тешить себя сказками, в которых все заканчивается «жили долго и счастливо», но, увы, это не так. Это не тот мир, где есть место для чего-то настолько светлого, как твои чувства и твоя вера. — Пэнси хмыкает, а после отклоняется от подоконника, разворачиваясь в правую сторону, туда, где находилась лестница, но неожиданно даже для себя самой Гермиона хватает её за запястье, заставляя остановиться. — Невозможно вечно находиться в темноте: рано или поздно ты все равно наткнешься на свет, прочувствуешь его и поймешь, насколько же все былое было тусклым и пустым, — Гермиона выдыхает, а после добавляет, — Нельзя опускать руки, нужно верить в лучшее, в хорошее, ведь надежда — это единственное, что заставляет каждого из нас все еще дышать. Когда Грейнджер произносит эти слова, Пэнси качает головой, а после выдирает свою руку из ее цепей. — Запомни, что надежда заразительна и обманчива, — произносит она. — Если в тебе зарождается хотя бы крупица от нее, то она со стремительной скоростью распространяется по всему твоему телу, отравляя его, подчиняя себе и дурманя разум. Только настоящие глупцы захотят испытывать подобное на себе, учитывая нашу реальность.000
15 октября 1997 год. Хогвартс.
Гермиона кривится, когда пытается хоть как-то взять себя в руки, остановить дрожь, бегущую по рукам. Только вот тело и мысли совсем не хотят поддаваться её контролю, она полностью сконцентрирована на резкой боли в области предплечья левой руки. Девушка не может думать о чем-либо другом, кроме как о пылающей ране на коже. Дотрагиваться до кровоточащей руки было чертовски больно, но она продолжала сквозь жжение крепко сжимать мокрый рукав рубашки, чтобы удостовериться, доказать себе, что все случившееся с ней сейчас — это настоящее, страшная реальность. Ей не приснилось, не показалось, Гермиона не внушила ничего себе. Её рука — отчетливое доказательство этому. И ей хочется кричать. Болезненно громко, до хрипоты и срыва голосовых связок. Вопить от безысходности, которая свалилась на их еще совсем юные души, скулить от остроты порезов, появившихся из-за волшебного воздействия Амбридж. Гермиона была готова орать от несправедливости всего происходящего, ведь ей искренне не хотелось всего этого. Она прикрывает глаза, закусив щеку с внутренней стороны. Перед ней вновь всплывает образ несчастной и плачущей третьекурсницы с Хаффлпаффа, Луизы Джонсон, светловолосой девочки с очаровательными зеленоватыми глазами, изо всех сил сжимающей кровавую лодыжку. В ушах до сих пор стояли ее всхлипы, тонущие в отвратительном, мерзком смехе слизеринцев. Ярость до сих пор бурлила в венах гриффиндорки, будоража кровь. Мелкие ублюдки почувствовали власть, решили, что вольны вытворять что им вздумается, ведь вокруг царит полная безнаказанность. Гермионе даже в голову не приходило, что ей этим вечером придется сжимать пальцами уже не рану белокурой девчонки, а свою собственную. Мерлин, Грейнджер казалось, что она готова пожертвовать многим, лишь бы перестать ощущать невидимое лезвие, медленно рассекающее кожный покров. Едва справляясь с эмоциями и накатившими ощущениями, Гермиона стискивает зубы как можно сильнее, пытаясь сдержать рвущийся на волю вскрик. Все ее нутро молится о том, чтобы никто сейчас не нашел её в таком шатком состоянии. Она искренне надеется не наткнуться на знакомых или же любых других учеников: никто не должен видеть ее в таком жалком положении. Гермиона глубоко глотает воздух, задерживает дыхание и сразу же рвано выдыхает. Она, собравшись с силами, отступает от стены и вытягивается в спине по струнке. Очередная волна режущей боли пронзает руку, отчего девушка кусает щеку вновь, но теперь уже до железного вкуса крови, чтобы не завыть на весь коридор. Позади нее слышатся чужие шаги, и Гермиона быстро рвется вперед на ватных ногах, придерживая правой рукой левое предплечье. Еще совсем недавно белоснежные рукава рубашки намокли, и пальцы Грейнджер окрасились в красный цвет. Но она, не обращая на это внимание, продолжает идти быстрым, спешным шагом, почти пролетая последние ступеньки лестницы, и поворачивает в знакомом направление. Её дыхание сбивается, а в ушах отдается каждый звонкий стук сердца. Тук. Тук. Тук. Она нуждается в медицинской помощи, по-хорошему ей следовало бы бежать прямиком к Помфри, умоляя ту помочь. Но Гермиона захлопывает дверь и жалко спускается вниз, все так же придерживаясь за окровавленную руку. Солёная капелька пота скатывается по ровному носу, а тело начинает ощутимо знобить от жары и холода, но она сдерживается, чтобы не закрыть глаза и вконец отключиться. Сколько раз она уже получала подобного рода наказания в кабинете у Амбридж? Скольких людей попыталась спасти? Маглорожденные страдали от нападок со стороны чистокровных, пропитанных целиком и полностью ядовитой пропагандой. Гермиона поднимает расплывчатый взор на кабинки заброшенного туалета. Плаксы Миртл нигде не было, что было только на руку гриффиндорке. Глаза предательски жгло от слез, она больше не могла их сдерживать. Они непроизвольно выливались из уже опухших глаз и приземлялись на школьную рубашку, оставляя там темные и мокрые разводы. Ей хочется вырвать себе волосы, протяжно закричать, потерять сознание, стереть себе память, лишь бы навсегда забыть об этих месяцах, проведенных в когда-то такой любимой школе. Она издает протяжный стон и обессиленно прикрывает глаза, чувствуя, что ещё чуть-чуть и её накроет масштабная паническая атака, из которой она вряд ли найдет в себе силы выбраться. Ей хочется вырубиться на несколько часов, перестать это ощущать, но, несмотря на это, она продолжает упрямо бороться и тянется руками за последнюю ниточку, чтобы окончательно не упасть. Потому что если Гермиона упадет, то разобьется. Грейнджер медленно отрывает окровавленную ладонь с руки и аккуратно, стараясь причинить себе как можно меньше колющей боли, закатывает рукав, обнажая руку. Она смотрит мыльным взглядом на предплечье и упирается второй рукой в мраморную плитку так сильно, как хватаются за спасательный круг, пытаясь удержать равновесие и не свалиться полностью на холодный пол. Испуганным взором проводит прямо по глубокому порезу, по измазанной в крови коже и не сдерживается. Я грязнокровка, и я не буду колдовать. Она испускает гортанный всхлип, опустив голову вниз и чуть согнувшись. Намертво вцепившись пальцами в твердую поверхность стола, Грейнджер выпускает всю накопившуюся боль вместе с отчаянием, тревогой и злостью. Её плечи дергаются в такт глубоким рыданиям. Чёрные капли потекшей туши разбиваются о белоснежный кафель вперемешку с алыми, и в каплях своей крови она видит свою слабость. Её происхождение, медленно отбирающее у нее абсолютно любые шансы на выживания в Магическом мире. Гермиона затылком уперлась в дверь, жмуря глаза, и со всей силы стукнула кулаком о пол, сразу ощущая, как боль иглами впилась в кожу. — Перестань рыдать. Голос из темной стороны комнаты пугает её, заставляя прижать поврежденную руку ближе к груди. Сначала она думает о том, что это Миртл вернулась и теперь будет сидеть здесь и измываться над ней, а после разнесет весть о слабачке Грейнджер, рыдающей в заброшенном туалете, всей школе, но затем к ней приходит осознание того, что она услышала мужской голос. Страх моментально сковывает внутренности, а навязчивые мысли начинают подбрасывать все возможные варианты дальнейших событий. Неужели здесь кто-то есть еще? Или у нее на фоне истерики начались галлюцинации? — Кто ты? — её голос прозвучал хрипло, тихо. Незнакомый парень из темноты привлек ее внимание, боль отступила на второй план, она отвлеклась, сидя на холодном мраморном полу в промокшей от крови и слез рубашке и вглядывалась в темноту. Если она правильно понимала течение времени, то отбой был объявлен около двух часов назад. «Что он тут делает?» Со стороны послышался смешок. — У тебя такое лицо, будто бы ты сейчас разгадываешь загадку мирового масштаба, ты слишком много думаешь. Голос спокойный, размеренный и определенно мужской, уж в этом не было больше никаких сомнений, он казался достаточно взрослым, что означало, что это кто-то из старшекурсников, с кем она, возможно, была знакома. Ведь Гермионе казалось, что она уже слышала его и не раз. Но гул в ушах мешал сосредоточиться, как и пульсация в висках. — Ты так и не ответил на мой вопрос: мы знакомы? — она хмурится: её совершенно не прельщала мысль о том, что кто-то смог заметить ее в подобном состоянии. — А это так важно? — со вздохом произнес он. — Не проще ли разговаривать с незнакомцем? Девушка повернула голову в сторону, откуда доносился голос, и задумчиво пожевала губу. «Да кто же это?» — Почему ты здесь? Отбой же уже наступил, — произнесла Грейнджер и прижала ноги ближе к груди, обнимая их одной рукой. — По той же причине, что и ты: хотел побыть в одиночестве, — немного грустно фыркнул парень. — Что у тебя с рукой? — Была на отработке у Амбридж, — честно ответила Гермиона. — Выдался херовый денек? — Не то слово, просто омерзительный. — У меня так же. Внутри у гриффиндорки что-то приятно кольнуло. На удивление, разговаривать без масок было неожиданно хорошо, слышать, что кому-то еще было тяжело в этом замке, а не только видеть это, было и правда приятно. — Как ты думаешь, скоро все это прекратится? — Гермиона произнесла это прежде, чем успела проанализировать собственные слова. Не нужно было уточнять, что она имела в виду, потому что, она была уверена, этим вопросом задавался каждый, кто находился в этих стенах и за пределами. — Нет, — спустя несколько секунд тишины ответил парень. — Боюсь, что это только лишь начало, дальше будет только хуже. Гермиона горько усмехнулась, вытирая щеки от слез. Ну, хоть незнакомец не стал, как все, вешать ей лапшу на уши и говорить, что все будет хорошо. Лучше отвратительная правда, чем сладостная, но убийственная ложь. Ничего не будет хорошо в ближайшем будущем, они на пороге войны, Министерство Магии захвачено Волдемортом, Хогвартс, можно сказать, тоже: он собирает армию, а все близкие ей люди находятся слишком далеко от нее. Все вокруг находились в глубокой заднице, но практически никто не хотел смотреть правде в глаза, всем хотелось находиться в своем розовом мире, где никому не угрожает опасность, где все мило и пушисто, никто, кроме нее и удивительного собеседника из темноты. — Приятно слышать правду, — неожиданно для нее самой вырывается у Гермионы. Парень хмыкнул и пошевелился, видимо усаживаясь удобнее. — Уже не хочется колотить бедный мрамор и захлебываться соплями? — Наоборот, желание стремительно увеличилось, но лучше так, чем грезить о невозможном, — она и сама не заметила, как ее сердце начало бешено колотиться о ребра. — Давно ты здесь? — Относительно, — спокойно проговорил незнакомец и замолчал. Гермиона поежилась. Рука болела и неприятно ныла, а в дуэте с онемевшими ногами и вовсе составляло гремучую смесь. Хотелось влить в себя какого-нибудь обезболивающего зелья, чтобы перестать это чувствовать. Но для этого нужно было бы посетить Больничное крыло, а ей совсем не хотелось пересекаться с Помфри, объяснять ей причину своего состояния и просить лечения. — А почему ты все еще не спишь? Время уже довольно позднее… — Мне в последние месяцы совсем не спится, ну или кошмары мучают, — честно признался парень. — Поэтому я предпочитаю максимально измотать организм, чтобы хоть немного поспать. Это было странно — сидеть вот так вот в заброшенном туалете и разговаривать с парнем, которого не видишь: он находился за поворотом, там, где были расположены кабинки, он видел ее, а она его нет. — Тебе не кажется нечестным, что ты видишь меня, а я тебя нет? — Так будет лучше для тебя же самой, для твоей же безопасности, — Гермиона вылавливает в его голосе усталость, — Не волнуйся, я никому не расскажу о том, что видел тебя здесь зареванную. — Почему ты решаешь за меня, что лучше для моей безопасности? Кто ты? — Ей не нравится его загадочность, нежелание говорить о том, кем является. — Довольно обаятельный туалетный монстр, по совместительству являющийся близким другом плаксы Миртл, — Он откровенно издевается над ней, — приятно познакомиться! — А если серьезно? — Гермионе становится забавно с него, но любопытство только усугубляется. — А если серьезно, то не нужно тебе об этом знать, — его голос перестает быть спокойным, мягким и задорным, он приобретает стальную серьезность и непоколебимость. И девушка опять невольно ловит себя на мысли о том, что уже слышала его и не один раз. — Наша встреча случайна, она ничего не значит, мне нет смысла представляться тебе, поэтому… — Как часто ты бываешь здесь? — она перебивает его, не желая слушать уже известное ей продолжение. — Что? — не понял парень. — Как часто бываешь здесь? — повторяет она свой вопрос. — Зачем тебе это? — Нужно, ответь. — Тогда, когда меня одолевают кошмары и… — он не заканчивает свое предложение, замолкает, обдумывая что-то, а после произносит: — Здесь тихо и обычно безлюдно, поэтому это хорошее место для того, чтобы собраться с мыслями. — Я не буду больше спрашивать про твою личность, твой факультет и про то, почему ты не хочешь раскрываться мне, — Гермионе самой не верится, что она говорит это, но назад дороги уже нет; движимая непонятным желанием не отпускать его, не прощаться с ним навсегда после этой странной встречи, она произносит: — Можно я периодически буду приходить сюда? Оглушительное молчание встречает ее: конечно, было слишком наивно предполагать, что он согласится. Никому не нужно навязанное общество, то, что они пересеклись с ним здесь, — это нелепая случайность. Он сам об этом только что говорил. Мерлин, какая она дура, гонимая одиночеством и непониманием того, как ей теперь жить, тревогой за мальчиков и родителей, давлением со стороны Ордена по поводу чертовых слизеринцев, она уже просто напрашивается на общение с кем-то, кого знает менее получаса… — Хорошо, приходи, но только если ты не будешь пытаться узнать, кто я. — А вдруг я узнаю твой голос? — Это вряд ли, мы не общаемся с тобой. — Поняла, — Гермиона медленно поднялась с пола, придерживая больную руку. — И лучше прогуляйся в сторону больничного крыла, тебе не помешала бы медицинская помощь. — Хорошо, — девушка стояла, смотря в сторону поворота, где сидел ее собеседник, она вздохнула и неловко повернулась в противоположную сторону, туда, где находилась дверь. — До встречи? Гермиона почувствовала, как уголки ее губ дернулись в улыбке, а предвкушение еще одного такого разговора стало греть душу. — Да, до встречи, — ответила она, выходя за дверь.000
14 июня 2000 год.
— Живи, Гермиона, пожалуйста, живи. — Драко, не говори так, будто бы ты собрался прощаться, мы выберемся отсюда вдвоем, — она тащила его практически полностью на себе, усилившийся ветер вперемешку с дождем и оглушительными взрывами, криками, с запахом гари и страха — все это мешало. Глаза слезились, раненая рука гудела, но все это было лишь мелочью в сравнении с Малфоем, который с трудом держался в сознании. Его живот. Гермиона хмурится, она не станет сейчас об этом думать, главное, найти ему укрытие, им нужно спрятаться. — Нам нужен Тео. — Я буду тебе только обузой, Грейнджер, оставь меня, — его дыхание с каждым шагом становится все тяжелее, а голос слабее. — Замолчи, тебе нужно беречь свои силы, а не тратить их на глупую болтовню. — Почему ты меня бросила в той башне? В том взрыве? Гермиона останавливается, повернув голову в его сторону, она смотрит в его бледное, сероватое лицо, в пустые глаза и окровавленные губы, изогнувшиеся в мерзкой улыбке. — Как быстро ты вычеркнула меня из своей новой жизни? Завела друзей в Ордене, ходишь на групповые занятия и строишь из себя бедную, замученную Пожирателями Смерти дурочку, — Драко ядовито усмехается. — Ты говоришь о том, что нужно найти Тео, но ты сама прекрасно знаешь, где он находится: там, где совсем скоро его ожидает жестокая смерть на глазах у миллионов людей. Как ты себя чувствуешь, когда думаешь об этом? Тебе приятно, что один из твоих надзирателей скоро лишится жизни? Гермиона не могла вымолвить и слова, она ошарашенно смотрела на Малфоя. Внезапно она ощутила, что теплая рука, которая еще несколько мгновений назад сжимала ее талию для поддержки равновесия, превратилась в леденящий холод. Драко прямо на ее глазах стал медленно растворяться в воздухе. — Драко, нет, нет, нет! — Грейнджер попыталась ухватить исчезающего Малфоя, ее голос быстро стал переходить на крик, — Я так сильно скучаю по тебе, не оставляй меня, пожалуйста, не уходи! Ее конечности одеревенели, а сердце буквально разрывалось от страха, от боли и тоски. Гермионе было безумно страшно думать о том, что он сейчас уйдет, оставит ее вновь одну, в Мунго, где из родных не было никого, только гиены, что так хотят отравить ее рассудок. — Прощай, Гермиона Грейнджер, — у самого ее уха раздался наполненный тоской и болью голос, и девушка подскочила от испуга. Больничная палата, белые стены, окно с видом на Лондон, цветы в вазе, что стояла на тумбочке с левой стороны. Это был сон. Всего лишь сон. Его здесь нет, она снова одна. Граничащее с отчаянием безумие вырвалось из самых недр ее души и полностью заполонило разум. — Нет! Нет! Вернись ко мне. Вернись. Вернись. Вернись. — С надрывом в голосе закричала она. — Я спасу Тео, я сбегу отсюда, я сделаю все для того, чтобы у нас все было хорошо, только не уходи. Я так больше не могу, я не смогу без тебя, Драко! Слезы, застелившие глаза, душили ее. Боль растекалась по всему телу, больше всего задевая и без того разорванное на куски сердце. Она обжигала и была равносильно сотням Круциатусов. Гермиона озиралась по сторонам в поисках поддержки, защиты, но находилась в комнате совершенно одна. Не было никого, кто смог бы заглушить эту боль. — Не оставляй меня. Ты ведь обещал, что всегда будешь рядом, что не бросишь меня! — Истерика поглотила ее, терзания, что она пыталась скрыть, спрятать даже от самой себя, вырвались наружу. Незнание, непонимание того, где находится Драко, в каком он состоянии, жив ли он вообще, сжирали. Они разъедали ее внутренности, душу. — Вернись.— Судорожно покачиваясь в разные стороны, Гермиона обнимала себя, она не осознавала, что кричала, ровно до того момента, пока кто-то не схватил ее за плечи и не выдернул из обезумевшего транса. — Гермиона, Гермиона! Посмотри на меня, что с тобой? Рядом с ее кроватью на корточках сидел Гарри Поттер. На нем была аврорская мантия, а в глазах отражался неподдельный ужас. Он смотрел в ее лицо, ища в нем ответы. — Что с тобой? Мерлин… — он перевел взгляд на ее ладони, крепко сжатые в кулаки, она проткнула ногтями свою кожу до крови, настолько сильно их сжимая. Гермиона ничего не отвечала. Она тихо плакала, практически бесшумно. У нее не осталось сил сопротивляться, стараться подстроиться под новый мир, единственное, чего ей хотелось, — это быть с ним, рядом, вдыхать запах хвойного леса, ягод и спокойствия. — Дай я посмотрю, — Гарри аккуратно протянул руки к ее запястьям, осматривая ладони, на которых отчетливо отображались полумесяцы. — Блять. Поттер поднялся и пошел в сторону ванной, по пути закатывая рукава до локтя. Оттуда он вернулся уже с тазиком, наполненным теплой водой, и полотенцем. Он опустил его ей на ноги, укутанные в одеяло, а после, взяв ее руки, окунул их в воду. Гермиона стиснула зубы от боли, но вскоре, когда руки привыкли к вода, она расслабилась. — Сиди здесь, я пойду попрошу мазь и бинты, ничего только не делай, поняла? Гермиона на автомате кивнула головой. Она и не думала как-либо ослушаться его, не было сил и мыслей. Одна сплошная пустота. Девушка даже не шевельнулась, пока ждала Избранного. Спустя минут пятнадцать, он вернулся с подносом, на котором лежали бинты, мази и какие-то зелья, одно из них парень сразу протянул ей. — Выпей, это умиротворяющий бальзам, он поможет тебе успокоиться, — он поднес его к ее губам. — Что ты здесь делаешь? — спросила Гермиона осипшим после недавних криков голосом, пока Гарри обрабатывал ее раны на ладонях. — Хотел обрадовать тебя новостью, что целители решили выписать тебя из Мунго, но теперь я уже начинаю сомневаться в верности их решения. Между нахмуренными бровями парня возникает едва заметная морщинка. Он сосредоточенно возится с ее руками, на удивление не задавая никаких вопросов по поводу ее срыва. И Гермиона искренне благодарна ему. Ей совсем не хотелось сейчас придумывать байки, сказочные истории для того, чтобы он не заподозрил ничего. Не в этот раз. — Никому не говори об этом, пожалуйста, — она умоляющее смотрит на него, Гермионе становится стыдно за свое поведение, за то, что устроила. Ведь если бы не ее представление, то ее бы выписали из этого проклятого места, но теперь... Теперь все зависит от Поттера, сдаст ли ее? — Я не скажу никому, но только ты должна мне объяснить причину такого твоего состояния, — он смотрит на нее с тревогой, — что произошло? — Можно я тебе позже все объясню? Я не хочу вновь погружаться в эти мысли. К тому времени как он вновь решится спросить ее об этом, Гермиона успеет придумать оправдание своим действиям, она поймет, как правильнее будет выкрутиться из возникшей ситуации, но не сейчас. Только не сейчас. — Как скажешь.
