РИМ: Реальность и Мечты

— Оставить остывший чай? — Марк задумчиво почесал указательным пальцем квадратный подбородок. — Конечно, оставляй. Мне было бы жалко выливать его. Всё же лаванда — недешевое растение, прихотливое, нужный для её выращивания климат не на каждой планете есть.Сейчас, попрошу Руфуса подать тебе кувшин. Он как раз в полке неподалеку от плиты. «О, сейчас начнётся», — старательно сдерживая улыбку, Лайя принялась считать. — «Три…» — Эй, Руфус! — зычно окликнул его главный императорский повар. «Два», — девушка сделала шаг в сторону, подальше от траектории полёта яблока, которыми Руфус сейчас фаршировал курицу. — Принеси кувшин, тот, в котором яблочный сок был! Он на соседней полке, рядом с тобой! «Один!» — Лайя воровато огляделась: по взглядам поваров было ясно, что они так же, как и девушка приготовились к взрывному представлению. И оно, впрочем, не заставило себя ждать. — Я тебя щас вместо жертвенного животного на алтарь принесу, Марк! — взревел Руфус, размахивая яблоком. — Сам доковылять не пробовал? Ноги длинные: через секунду будешь, где надо! — Я занят, — невозмутимо констатировал главный повар, вернувшись к выдавливанию массы теста из кондитерского рукава. — Бизе готовлю, друг мой. — Бизе-шмазе… — Руфус пренебрежительно фыркнул. — Дрянь редкостная, да ещё для баб. — Мы как раз ждём уважаемых матрон с планеты Киликия. Мне было приказано подать нежный десерт. И, — Марк многозначительно посмотрел на смурного друга, — не «баб», а «женщин», Руфус. Женщин, девушек, матрон — сколько синонимов. — Ещё буду голову всякими сенонемами забивать, — пробурчал повар, с грохотом водрузив кувшинчик на стол, прямо перед носом Лайи. — На, чаеварка. — Благодарю, яблокочист, — девушка хихикнула и поспешила схватить кувшин, а то мало ли, заберёт… — Ух! Змею на груди пригрели! — Руфус погрозил ей кулаком, но, скорее, несерьёзно, а так, для порядка. — Зато какую очаровательную! — Лайя обезоруживающе улыбнулась, направившись к полке, где отныне всегда лежали пучки сушёных трав. — Ага, для супа самое то, — хмыкнул Руфус и, добавив несколько особо неприличных слов уже в адрес друга, вразвалочку направился к недофаршированной курице. Марк, проводив его усталым взглядом, удручённо покачал головой. — Когда-нибудь он поймёт, что для каждого грубого выражения в языке найдётся минимум два-три приличных аналога. — Я вижу, Вам интересно язкознание, — осторожно начала Лайя, поставив чайник на плиту. Девушке было любопытно узнать больше об этом вежливом, почти куртуазном поваре, который одним из первых проявил к ней доброту и понимание. — Скорее поэзия. Услышал однажды и увлёкся, хоть и не по положению мне читать изящную литературу, — Марк беззлобно усмехнулся, раскладывая бизе на серебряном блюде. — Мне кажется, не положение, а желание важно, когда выбираешь увлечение, — Лайя осторожно вылила частично остывший чай в золотой кубок с изображением Беллоны. — Раз душа хочет, почему бы не удовлетворить её желание? — Если это не идёт вразрез с законами, то, действительно, отчего бы и нет? Марк и Лайя в тот же миг оторвались от своих дел и одарили друг друга радушными улыбками. — Кстати, я, как и обещал, дам тебе вечером электронную книгу. В ней стихотворения современных поэтов. Не только воспевающие Императора и Орден. — А я как раз закончила пейзаж лавандовых полей. Сегодня ты наконец-то сможешь узнать, как они выглядят, — воодушевленно сказала девушка, которой не терпелось увидеть реакцию Марка на её скромный рисунок, на котором она постаралась изобразить по памяти восхитительные долины, расцветшие сотнями оттенков сиреневого. Она видела их, когда вместе с семьей путешествовала оп Провансу. Мужчина едва заметено улыбнулся так, будто сегодня должно было исполниться его самое заветное желание. Подобная реакция была бесценна для Лайи, с радостью осознававшей, что ей удастся сделать хоть что-то, дабы отблагодарить главного повара за его участливость и понимание. Бережно держа поднос, она попрощалась с Марком, который вновь услужливо открыл перед ней двери. Кувшинчик с остывшим чаем Лайя оставила на кухне, чтобы зайти за ним после того, как отнесёт напиток императору. На сей раз Цезарь, отвлекшись от дел лишь на миг, забрал кубок и приказал девушке удалиться. По стальной суровости его взгляда Лайя с ужасом поняла — произошло нечто непоправимо ужасное. «Восстание… Скорее всего. Или сговор… Как я поняла, многие планеты желают освободиться от ярма, что набросила на них Империя. Они периодически силятся сделать это, но проваливаются всякий раз, так как Цезарь пресекает подобное возмущения на корню», — погружённая в размышления Лайя последовала в сад, где, по словам Урании, сейчас находилась Линдра. В смятении сменяли друг друга мысли. Так сложно и невыносимо больно было раз за разом приближаться к пониманию сути вещей. «Цезарь — император и победоносный полководец. С тобой добр потому, что ты ему подчиняешься. Не нужно… Не нужно жить в иллюзорном опьянении», — она шла так быстро, словно стремилась взлететь, как некогда Дедал и скрыться за облаками, чтобы не видеть более скрывающих жестокость и козни стен дворца. — «Нео-Рим, его сердце — резиденция императора — не мастерская, где тебя волнует лишь твоя работа и неоплаченные счета. Здесь живут совсем иные люди со своими циничными и омерзительно жестокими взглядами на собратьев. Так что давай-ка прекращать рядить Цезаря в наряд благородного принца на белом коне… И вообще», — пусть и погружённая в мысли, но Лайя не позабыла окинуть взглядом памятное лимонное дерево, так как в перистиль вошла она со стороны, отведённой для слуг. — «Хватить думать о нём! Veto! Veto! Лайя заметила своего учителя практически сразу: трудно было пропустить высокую девушку, лениво перекинувшую руку через спинку мраморной скамейки. Солнечный свет запутывался в тонкой лаймовой ткани хитона, свисающие рукава которого, казалось, едва удерживали крохотные позолоченные круглые застёжки. Бледно-лимонного цвета вуаль укрывала распущенные каштановые волны волос. Линдра читала книгу в укромной части сада, там, где проход преграждает терновый тупичок. «Так и знала, что она уйдёт сюда. Подальше, от нескромных взглядов», — подумала Лайя и тихо подошла к девушке, которая всё же услышала её приближение. Подняв голову, окинула свою ученицу удивлённым взглядом: — Ого, кого я вижу… Уже с работой закончила? — Да, вот, решила найти тебя. Передать кое-что хочу… Можно я присяду? — И без «можно» можно, — хмыкнула Линдра, убирая руку со спинки. — Я уже вижу твой дар… Это что? Осторожно опустившись на скамейку, чуть поодаль от девушки, Лайя поставила между ними глиняный кувшин, оплетённый рисунком растительного орнамента. — Лавандовый чай, — с гордостью возвестила Бёрнелл, сложив руки на коленях. Изумленно взглянув на улыбающуюся ученицу Линдра покачала головой. С тихим хлопком закрыла книгу, что оказалась тут же отложена в сторону. Всё её внимание было приковано к пузатому сосуду: по его стенкам будто стекали жирные блики солнца. — Откуда такую роскошь достать уловчилась?... — не скрывая удивления произнесла она, коснувшись аккуратным ногтем изогнутой ручки. — Приготовила. Император не выпил, пока горячее было… Новый приказал принести. А старый выли… Однако договорить ей помешало восклицание обычно спокойной Линдры: — Сам Великий Цезарь?! Лайя попыталась объясниться, но та пресекла её попытку стремительным жестом тонкокостной руки. Три месяца назад Бёрнелл растерялась бы, встреть она столь бурную реакцию на свои слова, однако, после резких перемен настроения Ботилды, острот соседок и выходок правителя всего Населенного Космоса у неё слой за слоем начала вырабатываться привычка к резким изменениям тона диалога. Потому Лайя лишь кивнула головой. — И ты так преступно спокойно говоришь об этом?! — Линдра, точно пламя, начала разгораться от неуместной беззаботности ученицы. — Наше «трио» от зависти искусало бы тебе ножки кровати, чтобы ночью ты грохнулась, свернула шею и не смогла бы больше подавать Великому императору напиток! — Но ты ведь не они… — Так то оно так, — Линдра сощурилась, точно кошка от яркого света. Она заглянула в узкое горлышко кувшинчика. — Только и меня любопытство гложет. Вблизи Великого Цезаря мне видеть не довелось: ему моя подруга прислуживала. А ты… Сколько уже так к нему наведываешься? — Уже четвёртый месяц, — ответила Лайя и тут же пожалела, что села у края скамейки. Так, она была близка к падению, когда Линдра внезапно поднесла изящные руки к шее девушки. Пальцы тонкие, как ветви молодого деревца, согнулись, точно когти свирепого ястреба. — Уууу! Придушить тебя мало за такую скрытность, Лайя! — Тогда не души, раз мало! — бросила Бёрнелл, с опаской посмотрев на искажённое недовольством лицо Линдры: брови нахмурены, тонкие губы сжаты так, что, сами по себе бледные, практически слились по цвету с кожей. — Не придушу. Другое придумаю, — Линдра села обратно и скрестила руки на груди. — Так что, женщина, выбирай, как умрёшь. — А можно никак? — хихикнув, Лайя вернулась на место, на этот раз решила сесть подальше от края. — С чего к тебе я должна проявить снисходительность? — хмыкнула Линдра, одарив её шутливо-недовольным взглядом. — Не нашла времени поведать о таком и ещё говорит что-то о снисходительности! — Я лишь боялась нескромной показаться. Подумаешь, что хвастаюсь, превысить свои заслуги пытаюсь… — признание давалось сложнее, ведь с недавних пор ко лжи невольной путешественнице приходилось прибегать значительно чаще. Устало качнув головой, её учитель констатировала: — При дворе так все делают — перья распускают, даже если не достигли толком ничего. А уж если получилось… — Линдра пренебрежительно фыркнула. — То хоть глаза закрывай, чтобы не ослепнуть от блеска кичливости. Так что не скромничай излишне, если не хочешь навеки остаться в тени, отбрасываемой перьями таких павлинов. Между ними протянулось спокойное молчание, что прерывал шорох падающих белых лепестков дерева неизвестного для Лайи названия и происхождения. Она наслаждалась душистым, терпко-сладким ароматом пыльцы и лёгкостью в душе — тем нежным послевкусием после хорошей беседы. Лайя первой решилась прервать безмолвие негромко заданным вопросом: — Попробуешь чай? — Я не безумна, чтобы отказываться от такого, — Линдра бережно взяла кувшинчик и поставила его себе на колени. — Кажется тяжёлым, а на деле лёгкий такой. Знаешь… Может, нет, точно это не моё дело, но я всё же влезу в него. Как так получилось, что Великий Цезарь узнал о том, что ты готовить такое умеешь? Радость померкла: облака печали вновь затянули лазурь безмятежности души: Лайе вновь пришлось солгать. Она прекрасно осознавала, что болезнь императора — не то, о чём нужно распространяться. К тому же ей это весьма доходчиво и убедительно разъяснила Ботилда. — Так… Повезло с одним из поваров пересечься, пока выполняла распоряжения Клеменс. Во время нашей беседы я обмолвилась, что знаю рецепты хороших травяных напитков. Видимо он поведал о том Великому Цезарю, — она выдавила из себя подобие радостной улыбки, которую Линдра вполне приняла за оригинал. — Фортуна любит тебя, Лайя. Пользуйся её дарами, пока её милость не сменилась гневом. И… — Лайя с удивлением отметила, что её учитель как-то стыдливо опустила взгляд, выражая всем своим видом растерянность, словно она не понимала, что ей сделать и сказать дальше. — Спасибо тебе. Белый лепесток, описав извилистую дугу в воздухе, опустился на белый мрамор скамейки. Так, живое слилось с мёртвым. Лайя, смотря на трепещущую слезу цветка, едва сдерживала собственные: она уже успела осознать, что наивысшим доказательством привязанности при дворе является доверие. Если хочешь выразить свою дружбу и уверенность в человеке — расскажи ему нечто сокровенное, личное, тем самым показав счастливцу, что его считают достойным такого ценного дара. «Я надеялась сделать приятное Линдре… Она ведь столькому обучила меня! Так многое рассказала! К тому же настал час довериться кому-то… Частично открыться, демонстрируя чистоту помыслов. И пусть Линдра пытается выставить себя в худшем свете, однако, слова не всегда отражают истинную суть человека — всё больше поступки», — размышляя таким образом Лайя ответила, улыбаясь мягко: — И тебе спасибо. Линдра, стараясь скрыть румянец, повернула голову немного в сторону, отрывисто бросила: — Так, ладно, обменялись благодарностями, теперь можно и выпить… Иди, постой на шухере, затем постою я. — Ты прямо из горла пить будешь? — И ты тоже, — Линдра ткнула в неё указательным пальцем. — Живо вставай на позицию. Спалят, подумают, что мы тут с тобой вино неразбавленное, как настоящие варвары пьём. Лайя поднялась с нагретого места и сделала несколько шагов вперёд, остановилась у клумбы, сделав вид, будто полностью поглощена созерцанием пышных цветов гиацинта. Кося взглядом на пустую аллею, укрытую тенью раскидистого лимонного дерева, Бёрнелл полушепотом бросила: — А мы, значит, как истинные нобили, пьём благородный напиток из восхитительно вылепленного горла изящного кувшина? — Мгм-м! — такой краткий и убедительный ответ дала ей Линдра, поглощающая чай прямо из горла. Тонкий струйки стекали по вытянутому подбородку. — Ваш аргумент понят и принят, — Лайя хихикнула и вернулась к своему «дозору». Девушкам повезло: мимо их « укромного уголка» в основном проходили рабы и слуги, слишком занятые выполнением приказов, чтобы любоваться вечно цветущим садом. Затем настала очередь Лайи отпить «драгоценного напитка». И сколько бы она не пыталась отнеткиваться, утверждая, что на Викулусе она достаточно подобных испробовала — Линдра упрямо стояла на своём. Бёрнелл пришлось уступить напору учителя. — Так… Вроде чи… — произнесла Линдра, вглядываясь вдаль. — О! Тысяча проклятий! Я слышу голос консула Сервия… Какого цербера он так далеко забрёл?! «Вот блин!» — только и успела подумать Лайя, а затем шустро припрятала кувшинчик в кустах, таким образом изрядно исцарапав руку. — Ложная тревога! Это был раб. Просто с похожим голосом, — учитель повернулась и встретилась взглядом с недовольной ученицей, потиравшей белые полосы на огрубевших ладонях. — Ничего страшного. Шрамы и женщин украшают… — она хмыкнула. — Наверное. Та только и смогла бросить: — Издеваешься?! Дальше их беседа потекла без столь серьёзных потрясений и ранений. Линдра много расспрашивала её об императоре, силясь узнать больше о внешности и нраве правителя. — Ну… — Лайя несколько замялась: ей стоило подобрать слова, что не раскроют её потаённых чувств. — Он мужчина… — Ясно, что не клирик! — А клирики разве не мужчины? — Они — уроды, — тёплое дыхание опалило ухо, а произнесённые шепотом слова сознание. — Почему? — в той же манере поинтересовалась Лайя, которой довелось увидеть немало представителей Ордена. — Когда-нибудь узнаешь… — кривая улыбка Линдры навевала страх. «Надеюсь, что нет», — подумала «путешественница», не желавшая встречаться лицом к лицу с ещё одной тьмой этого мира. — «Хотя, как мне казалось, нет ничего плохого в священодействиях… Только, насколько я успела понять, не одними лишь обрядами промышляют эти жрецы». Лишь после того, как она утолила любопытство Линдры, Бёрнелл решилась робко поинтересоваться: — Я бы очень хотела взглянуть на карту своей планеты… Я никогда не видела карт! А ты, помнится, обмолвилась, что у тебя есть карта-голограмма всех провинций Империи. — Серьёзно говоришь? Так уж никогда? — Линдра изогнула бровь. — Как же ты жила вообще? — В своём домике и поселении — отлично! — Лайя виновато улыбнулась и пожала плечами. — Моя обязанность как учителя — наполнить твою голову светом знаний. Даже самых элементарных, — Линдра резко встала, не забыв про одиноко лежащую книгу. — Поднимайся, домоседка, пойдём космос рассматривать и изучать. «Так я узнала о названиях местности, чтобы, в случае чего мочь ответить достойно, будто я там жила…» — Лайя с тяжестью перевернулась на другой бок. Мягкий матрац не издавал и скрипа. Покои утопали в тишине спокойной ночи, окрасившей светлые портьеры во мрак. Было страшно лишний раз чихнуть, ибо каждое движение слышалось отчётливо, пусть даже само по себе оно сильного шума не издавало. Уставшими пальцами она натянула лёгкое одеяло практически до подбородка — хотелось спрятаться, укрыться от проблем этого мира. Тоска по родным с каждым днём становилась всё более тягостной, невыносимой, как затянувшееся, ни к чему не приводящее лечение. Однако к этой горькой микстуре зловещий доктор Фортуна прибавила таблетки, называющиеся «муки влюбленной души». И Лайя не могла отказаться от врачевания таинственной Судьбы — никто не мог. Поэтому с трепетом она вспоминала обращённый на неё взгляд; шутливое, но тем не менее мучительно приятное: «Мне нравится видеть тебя такой». Её щеки окрашивались нежным румянцем, и в груди становилось так легко, когда она вспоминала их увлекательные беседы. «Как он оживляется! Каким близким кажется… Не императором, а просто человеком. Очень умным, эрудированным, элегантно красноречивым человеком со своими чувствами и живыми мыслями, далёкими от раздоров. Вижу, что ему хочется говорить откровенно, да не с кем… Раз уже начал вести диалоги с такой, как я… Ничтожной в их глазах», — Лайя выдохнула и пальцами нервно сжала простынь. — «В его глазах… О, вероломные, не знающие пощады чувства, почему именно сейчас поразили меня? Почему устремились именно к нему?» Ей было страшно… одиноко… холодно. Она зажмурила глаза, желая погрузиться в спасительный сон. Только вот сомн грёз обошёл её стороной в который раз. Потому пришлось Лайе лежать, вслушиваясь в свистящее посапывание соседок и гулкий звук бьющегося сердца. Перед глазами возникали и тут же растворялись во тьме обрывки воспоминаний. Стыд опалил тело жаром, когда она вспомнила полуобнажённого мужчину на фоне беломраморных колонн терм; ей мнилось, что она до сих пор ощущает холодные пальцы у себя на подбородке; в ушах переливалась нескончаемая рокочущая мелодия его голоса… Так продолжалось не одну ночь. Однако Лайя не была готова добровольно отдать себя в плен врагу. Слишком необдуманно! Поджидая эту змею она, завидев порождённое запретными чувствами чудовище, силилась схватить его, придушить, смешать с остальными эмоциями, чтобы остатки обречённой любви растворились в этом вечно бурлящем вареве. Лайя не хотела страдать. Страдать ещё больше. «Тоски по дому… Сестрёнке… Родителям… Друзьям… Неопределённости в жизни с лихвой хватает, чтобы обдумать непостоянство этого мира. К нему, ко всем этим невзгодам, осталось лишь постыдную любовь добавить», — отрезвляющий, точно ледяная вода, холод подобных мыслей остужал пыл на беду одарённой даром Венеры лишь до того момента, когда Лайя вновь видела его… Однако шло время. Постепенно пламя, лишённое поленьев, начало потухать, будто бы чахнуть, точно не напоенный водой цветок. Служанке частично удалось подавить свои непотребные чувства к господину не только её, но и всей Империи. К тому же её мысли отныне оказались заняты иными заботами. Ботилда, отметив значительное улучшение латыни и всеобщего Лайи, сказала ей так, спустя две недели после памятного разговора девушки с Линдрой: «Раз дикарка человеком стала, то пора оставить тряпки и вёдра для рабов. Тебе же, девушка, придётся таки, хочешь или нет, никого это не волнует, заняться одним из изящных искусств: пением, танцами или игрой на музыкальном инструменте. Развеселить своей корявой речью ты их более не можешь, значит комедийную роль оставишь актёришкам. Мы же глянем, что из тебя вылепить можно». Сказано Ботилдой — сделано ею. Управляющая служанками привела изрядно смущённую и ликующую Лайю к девушкам, которые распевались перед началом тренировки. — Лаура, дайте-ка этой что-нибудь несложное, чтобы вы проверить смогли её способности к пению. Высокая стройная, как кипарис, женщина с копной вьющихся золотистых волос и завораживающе голубыми глазами кивнула и пружинистой походкой направилась к Лайе. Бёрнелл давно не ощущала себя такой глупой, дикой, чуждой окружающему её великолепию фресок, что показывали женщин, играющих на различных музыкальных инструментах, танцующих и поющих. «Рассмотреть бы каждую… Мастерство творца поражает воображение! Однако не для этого меня позвали», — Лайя располагающе улыбнулась учителю. — «Я и без того знаю, что плоха в пении… Только теперь, кроме меня, об этом будут знать все, в том числе и Лукилла», — она украдкой взглянула на ухмыляющуюся девушку. Та, поглядывая на Лайю, что-то заговорщически шептала на ухо служанкам из соседней комнаты. Их переливчатый смех порождал в душе раздражение и какую-то бесконечную усталость. «И никак не надоест им…» — подумала Лайя, с благодарностью приняв из рук Лауры свиток со словами незатейливой песни о любви пастуха к дриаде. О, как искренне старалась Бёрнелл придать голосу мягкости, благозвучия! Даже силилась петь в своём диапазоне, не смея брать более высокие ноты. Растерянный взгляд завораживающе голубых глаз, виноватая улыбка пухлых губ, плавных взмах рукой — Лайя всё поняла без далее последовавших слов. — Эта очаровательная птичка явно непевчая. Быть может, она более ловко орудует ногами и руками, нежели голосом? Ботилда сипло усмехнулась. — Правильно подметили, Лаура. Лукилла, а за ней и остальные, так и покатились со смеху. — Птичка безголосая, не печалься, в конце концов правильно чирикать ты уже научилась, — соседка небрежно поправила ниспадающие на плечи светлые волосы. Из последних сил сдерживая гнев, Лайя процедила: — И я горжусь этим, Лукилла. Ибо, как вижу, это не всем дано. Однако гневная реплика обидчицы оказалась прервана звонким, как свирель, голосом Лауры. — Так! Бездельницы! На остроты время есть, а на репетицию как? Или будете вместо славных побед Великого Цезаря воспевать ваши недостойные склоки?! На этой ноте Ботилда и Лайя оставили класс пения и направились к танцевальной зале. Там их встретила невысокая плотно сложенная женщина, декольтированная, в нежно-оранжевом платье, летящем и не сковывающем движения. Её широкое лицо выражало усталость, оттого более контрастным показался заинтересованный взгляд светло-зеленых глаз, направленный на новоприбывшую девушку. — Новенькую привела? Как зовут? — Вспомнить бы… — Ботилда почесала бок. — А, Лайя. Лайей её звать. — Просто Лайя? — женщина обратила взор на Лайю, сложившую руки на поясе, чтобы видно не было, как дрожат. — Да, просто Лайя… — Фабиа, — учитель танцев кивнула в знак приветствия и вновь повернулась к Ботилде. — Танцевала Лайя когда-нибудь? — Я тебе что, секретарь её, зачем спрашивать меня то? — управляющая прислугой сипло хмыкнула. — У неё спрашивай. Она по-человечески говорить научилась. — Ты бы тоже с неё пример взяла. Стоишь, девчонку бедную пугаешь, — Фабиа обессиленно покачала головой. — Трусливым здесь не место, — Ботилда одарила Лайю пронизывающим взглядом, будто намекая, что если она провалиться и на этот раз, то её шансы остаться на долгие годы поломойкой возрастут в геометрической прогрессии. «Я столько пережила ради этого… Мои инструменты возрождают произведения, а не создают их. К тому же годами учатся для того, чтобы хотя бы сносно играть на чем-то. Так, остаются лишь танцы», — тревога овладела душой, не отпуская её из своего изнурительного плена. Однако Лайя нашла в себе силы спокойно произнести: — Всё в порядке, Фабиа. Да, я танцевала… Несколько лет назад. «Вообще в детстве, в школе танцев. Ну, это ей знать не обязательно», — подумала она. — Так лучше, чем вообще никак. И такие примеры были, — едва заметная улыбка пролегла на смугловатом лице. Внезапно учитель будто бы сбросила с себя покров утомленной изможденности. Движением энергичным, резким похлопала в ладони, прерывая учениц, которые, в отличие от виденных Лайей ранее, за усердным занятием не обратили на новенькую никакого внимания. Лишь только знак, поданный Фабией, остановил их и музыку. Среди пёстрых, как тропические птички, танцовщиц Бёрнелл приметила рыжеволосую Медию, а среди флейтисток гордо восседала черноокая Урания. Они, заметив Лайю, в удивлении вскинули брови. Переглянулись друг с другом через весь зал. Как мало хорошего увидела Бёрнелл в их изобличающих веселье и издевку взглядах. «Они до сих пор не могут принять тот факт, что с ними, дочерьми достаточно богатых плебеев, отныне живёт и, в известном смысле, может соперничать какая-то девица без роду и племени, с дикого Викулуса, где, по их разумению, или, вернее, неразумению, все в шкурах ходят», — жгучее раздражение быстро сменилось покорным принятием реальности такой, какова она есть. — «Хотя, кто ещё более дикий — поспорить можно. Только не нужно. Я не хочу… Лучше действиями доказать, показать, чего стою». — Ну что же, покажи, чему обучена, Лайя, — Фабия приглашающе указала ей на опустевший центр залы: танцовщицы присели на скамеечки, расставленные вдоль стенок, чтобы отдохнуть и оценить способности девушки, из-за которой поднялось так много шума. — Какие инструменты выбираешь или лучше без музыки? — Лучше пока что без… Не уверена, что смогу сразу попасть в ритм. Испорчу впечатление. Вместо ответа Фабия кивнула. Музыкантши же, оставив инструменты, обратили всё своё преисполненное любопытством внимание на Лайю. Она встала посреди залы — на фреске, что изображала пламенеющий алым раскрывшийся бутон розы. Закрыла глаза. Тьма и воцарившееся безмолвие предали сил, утянули вглубь своих пучин частички напряжения, страха, волнения провалиться, сделать неверно. «Это ради моего положения… уважения ко мне… ради всех трудов, вложенных мною и Линдрой, чтобы этот день смог настать… Ради тебя, уважаемый учитель Линдра», — нечеткие образы мыслей обрели яркие краски гарема, заструились шелком по изящному телу, отразились блеском в живых глазах той, кому она сочувствовала, той, которую не могла принять частью себя — Лале. Поднимая руки плавно, неспешно Лайя думала: «Помню фрагменты танца, который юная Лале исполняла в прошлом моего родного мира… Пусть несовершенны будут движения! Но будут же!» Воспламенённая этими мыслями Бёрнелл дала волю чувствам, что тут же наполнили силой руки, плечи, живот, бёдра, ноги. Её вела одной ей слышимая музыка измученного сердца — оттого общее настроение движений было более плавным, чем зажигательным, но тем не менее таилась в них неясная прелесть искренности, чуткой душевности. Лёгкие шаги едва издавали звуки. Казалось, что Лайя скользит по мраморной глади. Чувственность добавляли импровизированному танцу движения бёдер. Живот Лайя практически не задействовала, так как была совершенно не уверена в том, что сможет сделать это нужным образом. Просто беспорядочно трясти телом она не желала. Миг — движение замерло. Дыхание слишком шумное, и разгорячённая грудь вздымается слишком высоко. — Мотивы народов востока… Недурно. Конечно, без огранки и алмаз не блестит, но в тебе явно есть изящество и чувственность. Скованные, правда, но есть, — Фабия громко хлопнула в ладони. — Я займусь обучением Лайи, Ботилда. Если она сможет через месяц представить мне достойный танец — включишь его в программу большого пира, что устраивает Великий Цезарь. Ботилда развалилась на мягкой софе, устало вытянув затекшие ноги. Её стола бледного цвета сливалась со стеной, но была резко оттенена видным загаром лица женщины, которая, хмыкнув, произнесла: — Включу, чего мне жалеть то. Наоборот, рада буду, так как вижу, из этой девчонки кое-как, косо-криво, да выходит что-то путное. — И вечно ты нивелируешь таланты наших девушек, — Фабия лишь устало вздохнула. А Лайя про себя улыбнулась, при этом сохраняя раскрасневшееся лицо невозмутимо-спокойным. «Со стороны Ботилды это, можно сказать, комплимент», — подумала она, ощущая, как тепло постепенно наполняет уставшие конечности и душу. — «А с моей будет неблагодарность не сказать вам спасибо, Лале. Ваш урок танцев, спустя века, спас одну дуреху… Благодарю вас».

***

Линдра, которой выпала честь услаждать слух консула Сервия мелодией своего голоса, пропустила все выступления Лайи. Оттого её любопытство было столь сильным, что стоило Бёрнелл лишь появиться на пороге покоев, как её учитель налетела на неё, точно ястреб на голубку. Схватила тонкими пальцами за запястье и поволокла за собой. Бёрнелл даже не пыталась противиться силе этой с виду хрупкой девушки. Она была захвачена мыслями о предстоящих репетициях, пире Цезаря и о нём самом. «Был так… Будто бы подавлен в начале беседы, но к концу наоборот стал подозрительно радушен. Даже сесть предложил на низкую табуреточку! В присутствии императора — и сидеть! Честь слишком неожиданная… Не пойму, что его побудило поступить таким образом?» — так думала она, сбивчиво, путано отвечая на многочисленные вопросы Линдры. — Ты такая вялая, как мой отец после пирушек с друзьями и клиентами, — она хмыкнула, ткнув в плечо задумчивой девушки. — Ай! — Вот тебе и «ай», — ядовитая ухмылка придавала узкому лицу хищное выражение. — Так ты у нас будешь восточные танцы исполнять? — Да… Такие видеть мне довелось. Очень завораживают, — Лайя покачала головой, чтобы прогнать треклятое наваждение до часа сна. — Правда исполняют их, в основном, не должным образом. Так мне дала понять Фабия. — Ну, там, где ты их видеть могла — да. Главное похотливых болванов развлечь. Искусство, традиции — для них пустой набор красивых слов, — зевнув Линдра прикрыла губы ладонью. — Кстати, спешу тебе рассказать, ибо появление чужого человека вряд ли обрадует тебя, — моя подруга завтра возвращается. Её отец оправился от тяжелой болезни. — О, как это хорошо! — Лайя практически незаметно, но искренне улыбнулась кончиками губ. — Надеюсь, ты наш познакомишь. — Зачем надеяться, когда знаешь, что познакомлю? — её учитель покачала головой, воздев глаза к потолку. — Не буду же прятать её от тебя. В конце концов ты не навязчивый ухажер… К тому же моя подруга замечательно играет на лире, и в танцах её познания глубоки. Она считает, что только зная движения можно сыграть таким образом, чтобы подчеркнуть достоинство танцовщицы или певицы, а не умалить их. Всё же, — Линдра провела рукой по глянцевому бледно-зеленому шелку покрывала, — не каждая может попасть в такт или ритм. Последние слова наставницы навязчивым приведением преследовали Лайю уже после того, как под пристальным надзором Ботилды был погашен свет. Наконец-то укрывшись от сотен любопытных глаз этого дворца — мира в мире — Бёрнелл почувствовала себя хоть сколько-то свободной. Отданной на растерзание самой себе и разбушевавшимся эмоциям, которые, точно некормленые звери, выпущенные на арену амфитеатра, были готовы разорвать в клочья первое попавшееся существо. Для чувств Лайи таким существом была она сама. «Что же делать мне? Что же? Я уверена, Фабиа поведает мне о танцах… Но мне самой хотелось бы поразить её своими познаниями, чтобы она не усомнилась в том, а не зря ли…» — усталые веки сомкнулись. Ничего не осталось для измученной путешественницы — ни привычно мерцающего голубого света, ни собственных мыслей. Крупица за крупицей они истощались, постепенно становясь зыбким песком. Неужели такая участь настигла все её размышления? Иначе как объяснить это песчаное безбрежье, уходящее в чернеющую даль. Вокруг пустота… Ничего, кроме рассыпчатого серебра, холодной ночи и её самое. Лайя огляделась. Обхватила руками озябшие плечи. Нагие. Голубое платье — одно из трех в ее скудном гардеробе — оказывалось на ней в самые необъяснимые и ответственные моменты в жизни. Отчего так происходило? Лайя хотела бы знать, да только времени и сил на раздумье нет, в особенности, когда холодный ветер прознает до костей. Вслед за его неудержимым бегом взметаются клубы песка. — Ох… Как же такое возможно? — прошептала она, и шёпот не показался ей громоподобным. Он был таким же рассеяно тихим, как и шорох песка под ногами, обутых в те, стащенные в первый день сандалии. Кажущиеся серебряной пылью песчинки поднялись вверх… О, чудо! Они усеяли черноту небосвода, что в следующий миг загорелся мириадами звёзд. Так ярко, что Лайя, не имея сил перенести жгучий свет, закрыла глаза. А когда открыла, к ещё большему своему изумлению, обнаружила изумрудное сияние, пролегающее по звездному полю, точно река. Не было ни желания, ни сил отводить взгляд от завораживающей красоты. — Но что же… Возможно ли, чтобы Северное сияние осветило небо пустыни? Что за чудной сон? — она встрепенулась, как перепуганный зверек. Посмотрела на свои руки, протянула их вверх, к сомну звёзд. — Я могу действовать осознанно во сне? Бывает разве такое? Нет… Лайя повернула голову в направлении, куда вела эта небесная река. Несколько поодаль, из лазурного света и песчинок, был соткан образ османской принцессы, исполняющей танец для невидимого зрителя — Лале стояла к Лайе спиной. Этот призрак танцевал изящно и легко, не замечая ничего вокруг. «Точно пустыня — дворец, песок — ковры», — с такой мыслью Бёрнелл сделала первый нерешительный шаг навстречу ей. Лале продолжала кружиться, поднимать руки и опускать их то плавно, то резко в такт движению ног, бёдер. Комбинации постоянно менялись, образуя кружево танца, непостижимое глазу непривычного зрителя. Лайя ускорила шаг, но при этом и взгляда не отрывала от танца Лале. Желала уловить, запомнить, впитать памятью каждый жест, поворот, взмах. От стоп служанки поднималась пыль, в то время, как песок под легкими ножками принцессы замер, точно водная гладь в безветренный день. «Вновь доказывает, что Лале… Несчастная Лале лишь призрак… Духи, тени, как говорят римляне и греки, не могут оставить следов — у них нет телесной оболочки», — от этой мысли в душе разлилась горечь печали. Лайя не посмела подойти слишком близко: остановилась в метрах десяти от танцовщицы. Боялась рассеять морок, подойдя ближе. — И вновь ты не веришь, Лайя… — голос плавный, более нежный, чем её собственный, похожий на тягучий мёд поразил Бёрнелл до мурашек, до дрожи ужаса. Таким живым, настоящим он казался.