Любопытство Бога Мудрости

Мона проснулась от того, что её невыносимо тошнило. Всё тело безбожно ломило, тысячи маленьких иголок проворачивались под мышцами, вызывая дикую боль. Глаза слипались, а голова гудела подобно колоколам в храме Барбатоса. Но это чёткое чувство тошноты внутри всё-таки заставило её со стоном открыть слипшиеся от крови глаза. Первое, что поняла Мона — она лежит на диване. На том самом диване, что успел стать родным за эти два дня. Второе, что поняла Мона — её тело словно покрылось какой-то коркой и было неимоверно липким, а боль во всём теле не позволяла сделать лишнего движения. И третье, что поняла Мона — её голова была похожа на разбитую вазу. Казалось, кусок лежал там, другой в углу, а третий потерялся. Тупая, ноющая боль начиналась в голове и заканчивалась где-то на кончиках пальцев. Совершенно разбитое состояние, больше напоминавшее похмелье, вызывало полное непонимание происходящего. Пространство вокруг было недоступно, отчего страх в изнеможённом теле заставлял кровь быстрее гнать по венам, пытаясь пробудить хозяйку от сна. Мона, пересиливая себя, приподнялась на локтях, затуманенным взглядом окидывая комнату. Силуэты были всё ещё размыты, а картинка кружилась перед глазами. «Должно быть, сотрясение», — подумала девушка, прикасаясь пальцами к виску. Лишь через несколько мгновений, когда ей всё же удалось зацепиться взглядом за предметы, а глаза немного освоились, девушка увидела знакомую фигуру. За столом, повернувшись к девушке спиной, сидел перебинтованный и бледный Странник. Она сглотнула, ощущая, как же сильно пересохло в горле. Парень сидел на стуле, облокотившись рукой об стол. Его спина и плечи были оголены, и для Моны открылся интересный вид. Острые плечи чуть подрагивали, а позвонки проглядывались сквозь тонкую, бледную кожу. Левый бок был неловко перемотан, а под бинтом виднелось красно-фиолетовое пятно, неуклюже растёкшееся по ткани. Мона уже начала привыкать к боли, которая оставляла после себя лишь небольшой осадок в виде тошнотворных ощущений. Приподнявшись ещё выше, она издала стон, тем самым привлекая внимание парня. Он медленно обернулся. Лицо, обычно всегда надменное и бледное, сейчас совсем превратилось в белое полотно. Глаза цвета глубокого озера почернели и потускнели. Мона затаила дыхание, всматриваясь в черты лица, что стали острее и грубее, не оставляя и следа от той мальчишеской невинности. Уголки его губ слегка дёрнулись, пытаясь изобразить ехидную улыбку. — Привет, — шёпотом сказала Мона, но это больше походило на сдавленный хрип. Всё-таки невыносимо хотелось пить. — Я тебя убью, — с таким же скрипом в голосе и лёгкой улыбкой, ответил Странник. Мона дёрнулась, отчего боль вновь напомнила о себе. Да, весьма в его стиле. События последних часов быстро мелькали перед глазами, возвращая в сердце знакомую обиду, что пряталась за физической болью своей хозяйки. — Я не стану сейчас тебе что-то говорить, — парень отвернулся от девушки, и, издав непонятный стон, схватился за раненый бок. — Мне не до этого. — Тебя ранили? — с искренним волнением прошептала Мона, рассматривая кучку окровавленной ткани на полу. — Пропустил удар застрельщика, бывает, — хрипя, пробормотал Странник. Мона, понимая, что, скорее всего, Страннику сейчас намного хуже, чем ей, всё-таки попыталась встать. — Лежи уже, не доставляй мне ещё больше проблем, — простонал он, оседая на стул. Но Мона, уже привыкшая делать всё наперекор, встала и, на шатающихся ногах, подошла к Страннику. Присев на соседний стул, она немного наклонилась, рассматривая рану. Судя по количеству крови (а она предполагала, что это была она), ранение было серьёзным, а жидкость столь странного цвета не собиралась останавливаться, растекаясь по бинтам и пачкая пол. — Ты серьёзно ранен. Было уже такое? — Мона продолжала рассматривать тело Странника. Обида обидой, но только сейчас в сердце появилось ещё одно новое чувство — волнение. Да, было весьма неприятно признавать, но Мона ощутила, как страх за своего напарника вдруг сковал и без того болезненное тело. Пытаясь отвлечься от гнетущих мыслей, девушка окинула прояснившимся взглядом Странника. Только сейчас она заметила еле заметные голубоватые линии на его теле, в тех местах, в которых обычно сшивают части тел у кукол. Но эти узоры были куда изящнее, скорее напоминая древние письмена или таинственные метки на коже с запретным, сакральным смыслом. И между этих аккуратных, витиеватых узоров проглядывались шрамы. Эти шрамы, похожие на россыпь сумерских лепестков, словно дополняли причудливые линии на теле, образовывали незатейливую картину. — Тебе-то какая разница? Мона улыбнулась. Он так показательно старался выразить злость и обиду, но усталость и ранение выжили из него все силы, отчего голос Странника звучал скорее печально. Хотя, возможно, это была именно она. Не привыкший к откровениям, Странник отвернулся от девушки, чтобы скрыть измученное от усталости лицо. Девушка невесомо прикоснулась к бинтам — на кончиках пальцев она ощутила невероятную элементальную энергию, которая постепенно, по непонятным для неё причинам, угасала. Нахмурившись, она подняла голову, чтобы рассмотреть Странника ещё раз. Но в ответ он лишь обессиленно уронил голову на руки, что лежали на столе, и, протяжно простонав, со всей силы прикусил собственную ладонь. В этот момент Мона ощутила внутри неописуемый страх — вдруг отчётливо она поняла, что если прямо сейчас они не окажутся в Сумеру, то Страннику уже никто не сможет помочь. — Раньше меня латал Дотторе, — решив отвлечь Мону от разглядывания своего тела, прошептал Странник. — Будь ты хоть немного полезнее, мне бы не было сейчас так плохо. Путаешься под ногами, словно прилипчивая кошка. Мона лишь фыркнула. Да, обида до сих пор разъедала её изнутри от грубых слов, однако сейчас её больше заботило общее состояние её напарника. Если не обращать внимание на его издевки, то становится понятно, что состояние его весьма плачевно. Если он умрёт, как Мона отомстит ему за разбитое сердце? — Ты нашёл кулон? — неожиданно вспомнила девушка, смотря на мрачное лицо Странника. Он кивнул и лишь жестом указал в сторону дорожной сумки. — Молодец, — выдавила Мона из себя похвалу. Неужели ради этой побрякушки им пришлось пережить столько всего за несколько дней? — Нам нужно отправляться, — Странник встал со стула и с болезненным стоном потянулся за верхней одеждой. — Пока ты не откинулась прямо тут. — Кто ещё откинется, — Мона скрестила руки на груди, ощущая, что ей становится всё-таки немного легче. Девушка почувствовала, что её голову что-то плотно сдавливает. Прикоснувшись ко лбу, Мона ощутила под кончиками пальцев плотную ткань. Оказалось, на её лбу красовался такой же бинт. От осознания того, что Странник, будучи тяжело раненым, позаботился о ней и оказал первую помощь, девушка вдруг сжалась от подступающего в груди чувства обжигающего стыда. — Ты слишком много язвишь для человека, который получил опасное ранение, — пытаясь отвлечься от мыслей в разбитой голове, ответила Мона. Странник лишь обессиленно приподнял брови, словно удивляясь словам девушки. И, не найдя сил, чтобы что-нибудь сказать, начал собираться. Мона наблюдала за его движениями — слишком резкие, неаккуратные, весьма неуклюжие. Та присущая Страннику изящность куда-то испарилась, и теперь каждое его движение выглядело слишком искусственно и механически. Сколько же сил он тратит в обычной жизни, чтобы контролировать себя и двигаться так, как двигается обычный человек? Мона призадумалась, что сейчас, экономя силы, Странник отбрасывает все те человеческие черты, что старательно изучал в обычной жизни, чтобы не выдавать своё кукольное происхождение. Он действительно в этот момент напоминал больше механическую куклу с бесцветным голосом и пустыми глазами. От этого Моне стало жутко. Никогда ещё она не видела более пугающей картины. — Вижу, что тебе уже лучше. Пошли, — без какой-либо эмоции прошептал он, последний раз печально взглянув на девушку. — Я не смогу сейчас лететь, придётся идти пешком. Что же, Мона тоже сейчас была совсем не в состоянии, чтобы передвигаться привычным для себя способом. Она осознала, что эта неприятная боль в теле, скорее всего, последствия вчерашней гонки. Они отошли совсем недалеко от хижины, когда Странник, вновь издав стон, неожиданно рухнул на колени, со всей силы прижал руки к ране на боку, словно пытаясь затолкнуть боль обратно, внутрь. На землю большими каплями пролилась яркая красно-фиолетовая жидкость, давая понять путешественникам, что дальнейший путь будет невозможен. — Иди дальше сама, — проговорил он одними губами, совершенно пусто и безэмоционально. — Не хочу, чтобы ты смотрела на меня таким жалостливым взглядом. Меня это бесит. Грустно улыбнувшись, Мона спустилась, заглядывая Страннику в глаза. Он смотрел на землю, не моргая. Казалось, сейчас в своей голове он прокручивал что-то далёкое и известное только ему, пытаясь отвлечься от боли в кукольном теле. — Только не надо тут играть в героя, ладно? — Мона подхватила его и, привстав, закинула его руку себе на плечо, придерживая за талию. Тело пробила дрожь, а мышцы с протестом отозвались на такое действие с болью. Но чувство страха внутри словно заблокировало всю физическую боль, отдавая бразды правления странному, пугающему и весьма сильному чувству. — Нам идти ещё, в лучшем случае, дня два до ближайшего телепорта, поэтому давай вот без этой драмы. Странник, в неприсущей для него манере, благодарно улыбнулся, а у Моны потеплело на душе. Всё-таки, если у него хватает сил улыбнуться, значит, он не собирается трагично, как в самых плаксивых романах издательского дома Яэ, умирать. Но продолжать думать позитивно у Моны не получалось — буквально через несколько минут она поняла, что Странник периодически выключается, переставая шаркать (а он именно шаркал) ногами по влажной земле. Весь его белоснежный костюм покрылся фиолетовыми пятнами крови, а светлые некогда носки приобрели грязный, бурый цвет. Девушке и самой стало хуже — она чувствовала тошноту и боль в животе от голода, в голове периодически звенели колокола, вызывая болезненные ощущения. Сила духа постепенно слабла перед неизменной слабостью человеческого тела. Странник медленно открывал глаза, больше механически, чем осознанно, и делал несколько маленьких шагов. После этого он вновь выключался, низко опуская голову, заставляя Мону быстрее, преодолевая ни с чем не сравнимую боль, шагать по влажной земле. Кинув взгляд на поникшее тело, астролога наконец стала охватывать паника. Она сама слишком слаба, чтобы попробовать создать телепорт, ведь для этого ей требуется очень много энергии, и даже будучи здоровой и полной сил, у неё не всегда получалось это сделать, поэтому вариант с мгновенной телепортацией в Сумеру отменялся. Перебирая в голове различные варианты, чтобы подать весточку о помощи, Мона осознала, что не может придумать ничего, чтобы мгновенно оказаться в городе. Если бы была возможность подать сигнал для Малой Властительницы… Мона немного взвизгнула от настигшего её осознания, отчего Странник вновь включился, посмотрел на девушку несколько секунд, а потом снова стих. Воодушевившись, Мона вспомнила слова Нахиды, и, достав из кармана брошь, бросила её на землю и со всей силы стукнула по ней каблучком. Бижутерия раскололась, а воздух, влажный и густой, наполнился новой для девушки энергией, открывая перед ней таинственный проход. «Одноразовый телепорт», — мелькнуло в голове у девушки, и в следующую секунду она оказалась на главной площади Академии. Клюющий носом Странник приподнял голову, оглядываясь вокруг. Убедившись, что они достигли Сумеру, он кивнул и вновь опустил голову, засыпая. «Засранец!» — взвизгнула у себя в голове Мона, понимая, что теперь ей нужно позаботиться о том, чтобы доставить Странника до больницы в ближайшее время.

***

Когда Странник открыл глаза, то первое, что он увидел — ваза с сумерскими розами, что стояла на прикроватном столике. Потом он перевёл взгляд наверх и увидел крышу больничного здания. Воздух был тёплым и влажным, а шум проезжавших мимо повозок и людских голосов даже успокаивал. Он попытался вспомнить, что видел последнее перед тем, как окончательно уйти в сон. Ещё в прошлой жизни, исследуя бездну, он узнал о себе одну интересную вещь — если ранение слишком сильное, то проще отключиться и уйти в глубокий сон, ожидая момента, когда проблема будет решена Дотторе. Неожиданно для себя он услышал тихое сопение и повернул голову на источник звука — Мегистус сидела, уронив голову на грудь, тихо посапывала. Опустив взгляд ещё чуть ниже, он увидел, что девушка крепко вцепилась в его руку, плотно держа его ладонь. С некоторым раздражением и тоской он попытался освободиться, но вдруг ощутил, как острые ноготки с силой впились в его кожу. — Стоять, — прошептала Мона. Из-под шляпы блеснули два лунных глаза, исполненные новыми для Моны чувствами — гневом и душевной усталостью. — Оставил на месте. Странник сглотнул и, с несвойственным ему послушанием, прекратил попытки выбраться из цепких ноготков девушки. — Слушай меня внимательно, «я не герой, но погеройствую», — на лице Моны не было ни тени улыбки, а глаза были наполнены обидой и гневом. — Только попробуй мне что-нибудь ответить, и будешь зализывать раны уже на другом боку. Парень лишь кивнул, не в силах сейчас препираться. Нет, он никогда не позволял никому поучать себя, в прошлой жизни ни один из предвестников не смел указывать ему, и не дай боже, кто-нибудь рискнёт сунуться к нему с нравоучениями. И будь он чуть в лучшем состоянии, возможно, просто бы улетел подальше или в очередной раз съязвил, не желая выслушивать весь этот гневный поток информации. Но сейчас он был почти обездвижен, а вокруг — множество людей, отчего он чувствовал себя ещё в более уязвимом положении. — Ты не представляешь, сколько килограммов костного мозга и кровоцвета мы собрали с Люмин, — зло зашептала Мона, приближаясь к источнику своего раздражения. — Но ещё одна подобная выходка с твоей стороны — и я клянусь, я попрошу Нахиду запереть тебя далеко и надолго. Странник кивнул, позволяя этой неумелой колдунье продолжать полоскать его, однако, в душе его даже тронула эта напускная строгость и обида, с которой девушка сейчас изливала душу. — Знаешь ли ты, как сильно я перепугалась? А скакать по горам с пробитой головой, скажу я тебе, не самое приятное удовольствие. Мона быстро и поверхностно дышала. Прошло две недели с момента возвращения их в Сумеру, и, если честно, пускай обидные слова Странника до сих пор с болью откликались в её душе, она, всё-таки, искренне переживала за этого недогероя. А страх того, что он, возможно, больше и не проснётся, заставлял сердце болезненно сжиматься. — А представляешь удивление врачей, когда в их больницу пришёл инженер из Инадзумы? Сколько же в тебя всего напихали! — Мона приблизилась ещё сильнее, отчего Странник мог ощутить теплоту её дыхания. — А когда приехали специалисты из Фонтейна и Снежной? Мона вспомнила, как Нахида с искренней обеспокоенностью рассылала всевозможные письма по регионам в поисках человека, что может подлатать ранения. Отчаявшись, она смогла обратиться к специалистам из Снежной, понимая, что в будущем это может опасно аукнуться для неё и Странника. Он не смог сдержать улыбку, смотря на покрасневшее, пылающее от гнева, лицо. — Спасибо. Можно я посплю? Мона, которая уже несколько дней готовила эту пламенную речь, вдруг покраснела от переполняющей её злости. Да, вполне возможно, это было не совсем правильно — кричать на больного (тем более, другие пациенты уже начали на неё косо смотреть), однако молчать она больше не могла. И что получила в ответ? «Можно я посплю?» Мона встала, гордо выпрямилась и, сделав глубокий вздох, ответила: — Конечно. Увидимся, когда окончательно поправишься. Её голос был слишком холодный, пробирающий до самых костей, отчего складывалось ощущение, что ей глубоко всё равно, что будет со Странником. На этой ноте Мона покинула территорию сумерской больницы, чтобы, наконец, увидеться с Нахидой и закончить поручение.

***

Мона сидела на скамейке возле кафе, рассматривая закатное небо и появляющиеся тут и там звёзды. Водная гладь далеко внизу таинственно поблёскивала, словно ещё сильнее вгоняя в раздумья о будущем и прошлом. Люмин и Паймон девушка не стала посвящать в детали их путешествия, тактично упустив моменты их романтической интрижки. Несмотря на загадочный вид Люмин, которая, вероятно, о чём-то догадалась (ведь первые два дня Мона безостановочно рыдала на плече подруги, наконец, дав выход всем переживаниям, что скопились у неё внутри), она твёрдо решила пока не думать о вероятном будущем исходе их странных отношений. И вот сейчас, сидя на лавочке и всматриваясь в уходящее солнце, Мона вдруг отчётливо осознала, что проблема так и повисла в воздухе, оставляя на языке горькое послевкусие. Больше к Страннику в больницу она не приходила. Она попросила докладывать Люмин о его состоянии, и этой информации ей было достаточно. А более ей не хотелось тешить его самолюбие, унижаясь и распадаясь на молекулы подле его ног, словно влюблённая школьница. Для астролога на первом месте всегда стоят истинные знания, а на втором — собственная гордость. И всё-таки Мона с уверенностью могла сказать, что чувства есть и, к сожалению, не собирались покидать израненное сердце. От осознания собственной беспомощности перед собственными же чувствами, у астролога всея Тейвата защипало в горле. В голове до сих пор звенел этот противный, надменный голос Странника, а сердце вздрагивало от ощущения стыда и ощущения хрупкости её задетой гордости. Девушку бесконечно бесили его вечные колкости, пафосные замечания и надменные издевательства. Но при этом почему-то тут же всплывал образ такого тёплого и домашнего Странника, который с такой заботой говорил: «Я помню, что ты не любишь горький чай». А от воспоминаний того лёгкого, детского поцелуя в душе совсем начинался ураган, сметая все обиды и надежды в сторону, оставляя только волнительное чувство, которое тут же разбивалось о скалы противной реальности. И если раньше Мона думала, что все эти взгляды, касания и слова — лишь игра, чтобы заставить её страдать, то сейчас, вспоминая последние моменты их битвы, в сердце астролога вновь поселились сомнения. Горькие воспоминания о том, с какой силой Странник прижимал её к себе, как нежно и осторожно опускал на землю, отозвались в груди, заставляя щёки пылать, а дыхание остановиться. Вспомнилась его дрожь и беспомощный взгляд, когда он смотрел на неё, в то время как Мона почти отключалась от сильнейшей головной боли. И, конечно же, она никогда не сможет забыть, с какой яростью и болью в голосе Странник разорвал в клочья Молотобойца, что ранил её. Разве стал бы Странник защищать её, если бы он просто хотел посмотреть на её страдания? Позволил бы себе пропустить удар, лишь бы успеть спасти её от рук Фатуи? Или просто выполнил свой долг перед Малой Властительницей? Но тогда почему в его глазах девушка могла прочитать те чувства, что были так не свойственны этому нахальному грубияну? Сердце ведьмы сжалось от вопросов, на которые вряд ли она сможет сейчас дать ответ. Ей предстояло сделать непростой выбор, от которого зависело её вероятное будущее. Открыть своё гадание она не решалась — слишком опасно, можно сломать судьбу и создать ещё больше проблем. Если любовь, особенно такая неосторожная и колючая, может причинить столько боли, разве стоит она этого? Разве стоит эта боль тех коротких мигов наслаждения, от которых внутри всё туго сжимается, превращаясь в комок концентрированной тёплой энергии? Разве стоит эта боль той скромной улыбки, что касается его губ, когда он не ёрничает и грубит? Мона потрясла головой. Конечно, стоит. Для себя она окончательно утвердила этот ответ. Наверное, она даже почти смирилась с тем, что бессовестно была очарована этим глупым и невыносимым человеком. Но с этим было согласно её сердце, а вот разум твердил иное. В голове всё время большой красной надписью горела фраза «истинное предназначение», а в голове мелькали мысли, что любые романтические утехи имели шанс сбить девушку с намеченного ей пути. Нужно было принять решение. Любовная боль рано или поздно уйдёт, оставляя после себя лишь горькие воспоминания, подобно посеревшим фотографиям, а вот астрологические открытия оставят свой след в истории, став частью вечности. Мона резко поднялась со своего места. Да, она всё для себя решила. Отречься от неправильных и опасных чувств, что принесли в её размеренную жизнь столько смуты, казалось для неё самым правильным решением. Позади себя она услышала шаркающие шаги. — И вот мы снова встретились, невеликий астролог, — знакомый голос с привкусом горечи на языке. Девушка улыбнулась. Вся её решительность вмиг улетучилась, подобно сдувшемуся сиротливому шарику. Странник улыбнулся в ответ, широко расставив руки, выражая искреннюю радость от встречи. Пнув камушек под ногами, он спокойным шагом подошёл к девушке. Сердце решило, что ему не место на этом празднике жизни, поэтому с солидарностью остановилось вместе с дыханием. — Рада тебя видеть на ногах, а то тащить тебя было очень тяжело, — пробурчала Мона, отворачиваясь, чтобы спрятать покрасневшее от смущения лицо. — Я в долгу перед тобой, и пришёл вежливо тебя отблагодарить, — спокойно произнёс парень, наблюдая за реакцией своей бывшей напарницы. — Уже покидаешь Сумеру? Мона выдохнула. Как бы там не было, весь этот цирк стоит прекратить сейчас и с чистой совестью отправиться в родной Мондштадт, чтобы подобно кошке зализать образовавшиеся раны от столь короткого путешествия. — Да, меня там ждут неотложные дела. — Тогда счастливого пути. Мона стиснула кулаки, впиваясь отросшими ноготками в ладони. Ах, если бы он лежал сейчас, болезненный и обездвиженный в постели, она бы без всякой стеснительности высказала бы всё, что думала. Но откуда-то сейчас взялась эта совершенно не нужная никому скромность. — Ты вся покраснела. Хочешь что-то сказать? — с лёгкой обеспокоенностью в голосе спросил Странник. Мона собралась с духом. В любом случае, увидятся они ещё не скоро, а может быть и никогда, так есть ли смысл терзать душу вопросами, на которые сможет ответить только Странник. — Я хочу услышать от тебя объяснения, — сбивчиво протараторила девушка, чувствуя, как язык немеет. — Для меня это важно. Странник хмыкнул, скрестив руки на груди. По его взгляду девушка осознала, что он понял, о чём идёт речь. Медленно и осторожно он подошёл к столь ненавистной ему ведьме и заглянул в её глаза. Ах, если бы у этой куклы было сердце, оно бы, наверное, выпрыгнуло бы из груди только от одного вида этих испуганных девичьих глаз. — Я не знаю, — просто и незатейливо ответил он, рассматривая заживающую рану на лбу у астролога. — Шрам останется. Обидно. Мона кивнула. Единственное, что сейчас её останавливало, чтобы не подойти к нему ещё ближе — это их шляпы, что изредка забавно стукались друг об друга. — Не совсем то, что я хотела бы услышать. Странник кивнул. Конечно, это было и не совсем то, что он хотел бы сказать. Привыкший не скрываться от опасности, страха и смерти Странник сейчас отчётливо ощутил, как же сильно хотелось ничего не объяснять этой глупой ведьме, но уставившиеся на него бестолковые, грустные глаза, заставили его собраться духом, чтобы незатейливо ответить на витающие в воздухе вопросы. — Я не человек, и чувства человеческие мне чужды. Всякий раз, стоило мне хоть немного позволить себе стать ближе к людям, как я оставался один. Хватит этого. Своим существованием я сломал немало судеб. И меньше всего я хочу сломать твою. Такая поразительная искренность и грусть в словах выбили Мону из колеи, отчего в глазах вдруг неожиданно помутнело, а первые слезинки уже были готовы предательски слететь с её трепещущих ресниц на бледное лицо. — Откуда такая жертвенность? — сквозь подступающие слёзы пыталась отшутиться девушка, но лицо Странника оставалось таким же печальным и пустым, отчего в животе скрутился противный, колючий узел, что на живую кромсал сейчас всё внутри. Мона могла поклясться, что если бы сейчас Странник сказал, что хочет вернуться с ней в хижину и остаться там на долгие годы, Мона без всякого сопротивления согласилась бы, забывая данные себе несколько минут назад обещания. Глупо было бежать от этих чувств, когда ноги подкашивались лишь от одного его взгляда, а неправильность всего происходящего вдруг потеряла свою значимость. — Это то немногое, что я могу сделать для тебя в качестве благодарности за своё спасение, — он снял свою шляпу и положил на лавочку рядом, желая подойти к девушке чуть ближе. — Но я отринул человеческое общество, не представляющее для меня никакой ценности. А глупые человеческие чувства — лишь уязвимость и непозволительная для меня роскошь. — Значит, нам больше не суждено встретиться? — с такой искренней, детской грустью прошептала Мона, чувствуя, как холодные шёлковые пальцы прикасаются к её ладони. — Ты у нас астролог, тебе виднее, — также тихо ответил Странник, пытаясь сохранить ту тонкую грань печали, что повисла в воздухе между ними. Взгляд Странника бегло пробежал по уставшему лицу девушки, задерживаясь на губах. Через несколько мгновений, он, словно тоже всё для себя решив, очень нежно и аккуратно оставил лёгкий поцелуй на её щеке. В этот раз он не был таким смазанным и неловким. Мона вновь ощутила это светлое, но до глубины души, горькое чувство. — У тебя своя жизнь, а таким, как я, в ней не место, ты сама знаешь. После этих слов Странник одарил девушку вторым поцелуем в щеку. А затем, совсем-совсем невесомо, он прикоснулся губами к кончику носа. В этих коротких, но чувственных и нежных поцелуях было столько грусти и горечи от столь скорого прощания. Сердце подначивало оставить всё, забыть прежнюю жизнь и, крепко взяв за руку Странника, отправиться в путешествия, ночуя под луной или в старых домишках, наслаждаясь заботой друг друга. И девушка поняла, почему же эти короткие мгновения нежности от Странника так ценны для неё — это истинный порыв его, безусловно, человеческой души, что редкий раз может пробиться сквозь толщу напускного пафоса и яда. Мона уже не сдерживалась, отчего по щекам текли солёные слёзы. Она крепко закрыла глаза, мечтая, чтобы всё это было сном. — Мне пора, — прошептала астролог, шумно вздыхая. Их руки расцепились, а Странник, сделав два шага назад, подхватил свою шляпу. Бросив последний тоскливый взгляд на девушку, Странник надел свою шляпу и, без лишних слов, взмыл в небо, оставляя астролога наедине. Как только Мона поняла, что больше не слышит шума ветра, она позволила наконец себе дать волю слезам, высвобождая всю ту горечь, что давила изнутри.