Любопытство Бога Мудрости

Придя домой после дружеской встречи, девушка не застала Странника дома. «Странно, должен был уже вернуться», — подумала девушка, выбрасывая в ведро засохшие сумерские розы. Мона была погружена в мысли о разговоре с Люмин. Неожиданно для себя, она вдруг чётко осознала, что никогда не разговаривала со Странником о его прошлом. Нет, она многое знала благодаря своим навыкам, но, наверное, сухая констатация фактов от звёздного неба в любом случае не могла рассказать о том, что чувствовал Странник в прошлой жизни. Все её знания были обрывочны, с трудом полученные вскользь на основе их долгих разговоров перед сном. Девушка любила разговаривать с парнем — на удивление, Странник был прекрасным слушателем, зная, когда можно и когда не стоит вставлять очередную неуместную грубость. Он был жесток с врагами, груб с незнакомцами и бесконечно ласков с Моной. Как эти личины могли ужиться в душе этой куклы, девушка не знала. И как бы искренне она не хотела знать ответы на свои вопросы, она понимала — не стоит спрашивать, пока он не будет готов сам об этом рассказать. Иначе Странник закроется ещё сильнее, и неизвестно, что может последовать за этим. Мона столько ждала, что готова прожить ещё одну вечность, лишь бы узнать больше о Страннике. С этими мыслями Мона взяла со стола некоторые расчёты своего исследования и улеглась на кровать, чтобы рассмотреть их под другим углом. Но только стоило ей прилечь на кровать, как послеобеденная дремота и общая усталость вдруг неожиданно навалились на неё, отчего, прямо с бумагами в руках, девушка задремала. Спокойный, размеренный и глубокий сон вновь разрушили знакомые звуки. Мона сначала лишь помотала головой, желая избавиться от источников звука, но, через несколько секунд, поняв, что это уже до боли отзывающийся в сердце всхлип, вдруг открыла глаза. Перед собой она увидела Странника. Он сидел к ней спиной на краю кровати и ещё не понял, что она проснулась. Его плечи подрагивали, и он обнимал сам себя, словно пытаясь сжаться в комок. Он был так странно одет — непонятная, белая накидка, совсем как на той маленькой куколке. Никогда раньше Мона не видела её на нём. Странник что-то шептал себе под нос, периодически вздрагивая, а по сутулой спине мелькал загадочный свет огоньков с улицы. Смеркалось, но комната озарялась каким-то горячим, неестественным для заката, светом. — Ты чего? — прошептала Мона, приподнимаясь на локтях. В горле пересохло, а голова ещё противно звенела от дневного сна. Парень резко дёрнулся и выпрямился. Он всё ещё не поворачивался к ней, но от Моны не ускользнуло то, что он быстро смахнул слёзы с лица. Худые плечи перестали дрожать. Странник сжал ладони в кулаки и издал совсем непонятный, надрывный и истерический стон, чуть запрокидывая голову. Словно на грани истерики, он развернулся к ней и, как-то слишком печально улыбнувшись, прошептал: — Прости. Это короткое слово прозвучало так тихо и надрывно, что Мону пробила дрожь. Дикие огоньки плясали по бледному лицу отчего мокрые щёки поблёскивали, а глаза, всегда такие манящие и загадочные, вдруг потемнели и наполнились страхом. Этот взгляд — грубый, загнанный, исполненный ужасом и сожалением, ломали внутри кости и растягивали мышцы до боли. Странник, такой ослабевший, сломленный, тонкий и бледный, напоминал больше призрака, окружая аурой траура всё вокруг. Но вдруг Мона чётко ощутила запах гари. Потрескивание горящего дерева вдруг неожиданно вывело девушку из пугающего оцепенения. И до её ушей донеслись надрывные крики — молящие о пощаде, просящие спасения. Голоса боли словно эхом отозвались в её голове, вызывая сильнейшую боль в висках. Девушка, резко подскочив, выглянула в окно. Мондштадт горел. Сердце пропустило один тяжёлый удар. Картина, открывшаяся её взору, заставила вскрикнуть. Такие родные и привычные деревянные домики, что создавали на улицах города особый уют, сейчас ярко полыхали, а языки пламени поднимались ввысь, скрывая звёзды на потемневшем небе. Вся улица была усыпана телами — взрослые, старики, дети. Все они, словно застыв в мгновение, упали замертво прямо посреди улицы, словно ужас, поразивший их в один момент, заставил их хрупкие человеческие сердца остановиться. По улицам разгуливал огненный вихрь — этот пламенный воздушный поток сносил всё на своём пути, цепляя и живых, и мёртвых. Пылающие птицы в последний момент пронеслись над головой давно уснувших вечным сном жителей, навсегда оставляя город свободы и пепла. Мондштадт горел и умирал, а крики постепенно сходили на нет. Мона увидела ребёнка, что надрывно рыдал прямо рядом с её окном — но он, замолкнув всего лишь на секунду, замертво упал на обгоревшую траву. Маленький, слабый, весь почерневший от огня и копоти ребёнок, лежал на обугленной земле — и Мона вздрогнула, понимая, что не чувствует ничего, кроме онемения в теле. Оно не слушалось её, сдалось, не в силах принять только что увиденное. Девушка, сделав судорожный вдох, с ужасом обернулась. Странник всё также смотрел на неё, глупо улыбаясь. Она видела перед собой ребёнка — глаза, померкшие до этого от сдавливающего горя, вдруг загорелись детским задором и искрой надежды. Это был не Странник, это был не Скарамучча. Это был… Кто-то другой, кого Мона до этого ещё никогда не видела. На знакомом лице плескались неизвестные девушке эмоции. Парень засмеялся — громко, заливисто, въедливо. От каждого его звука кожу поражали тысячи иголок, проникая в самую суть страха, отчего подступающая тошнота не заставила себя долго ждать. — Я подумал, ты ушла от меня, — просмеявшись, ответил он. — Я же обещал, что сотру Мондштадт с лица земли, если ты умрёшь, предашь меня. Ха-ха, как неловко получилось, — он вдруг залез с ногами на кровать. На его лице искрилась улыбка, но голос звучал так траурно и завораживающе, что девушке ничего не оставалось, как судорожно всхлипнуть. Оцепеневшая от страха Мона была не в силах произнести и слова. Её била крупная дрожь, а пальцы, что пытались наколдовать хотя бы простенькое заклинание, не хотели слушаться. Словно нашкодивший ребёнок, он пожал плечами, закусывая костяшки пальцев. Его озорной вид приводил девушку в ужас — нет, это был кто-то другой, в этих глазах читалось лишь искреннее наслаждение от принесённых страданий. И если Мона, глядя раньше в эти глаза, видела тяжёлый груз прошлой жизни, грехи, которые Странник отмаливал кроткими молитвами перед Моной, то сейчас эти глаза были наполнены жаждой крови, зрелищ и мести. — Зато мы с тобой останемся только вдвоём, — прошипел он и навис над девушкой, словно облако пыли, сгрёб её в охапку, не давая и так оцепеневшей девушке двигаться. — Мне не придётся тебя делить ни с кем. У нас целая вечность впереди, милая, — сколько же счастья и горечи сейчас плескалось в этих потемневших, обезумевших глазах. И Странник засмеялся. Так искренне, словно маленький ребёнок, но что-то жуткое в этом смехе заставило Мону окончательно размякнуть, словно она только что приняла поражение и смирилась с разрушающей стихией, что бушевала за окном. Огонь, что уже лизал деревянные рамы окна, постепенно пробирался внутрь маленькой комнатки. — Смерть, — нежно прошептал Странник, смазано целуя девушку куда-то в висок. — Ты так слаба перед смертью, но я тебя ей не отдам. Ты будешь вечно рядом со мной, и никуда-никуда не уйдёшь, — обиженно пробормотал он. Мона ощутила, как от столь сильных объятий её кости вдруг захрустели, вызывая неистовую боль. Но девушка не шевелилась — шок парализовал всё её тело. — Почему ты так испуганно смотришь на меня? Ты не рада? Он обижено надул губки и отдалился. В глазах, что до этого пылали таким дьявольским счастьем, промелькнула злость и разочарование. — Только не говори, что боишься, — пролепетал Странник, беря её за руку. Мона не двигалась, и её рука обмякла, позволяя парню делать с ней всё, что он захочет. — Ты забыла, кто он такой? Странник, Сказитель, Скарамучча, Куникудзуси… Ха-ха, он вновь захотел стать Кабукимоно? Глупая-глупая-глупая кукла! Сменил столько имён, а спроси его, кто такой — никогда не ответит. А я скажу — зови меня, как хочешь, ведь из всех живых людей останешься только ты. Девушка закрыла глаза. Порыв горячего ветра, что ворвался в комнату, неожиданно снёс всё, что она видела. Комната, Странник, окровавленные руки — всё вдруг обдало жгучим пламенем. И Мона позволила этому огню уничтожить всё — и Странника, и всю эту бессмысленную жизнь. На глаза кто-то вновь бросил тёмную вуаль, не позволяя увидеть больше. Мона резко подорвалась на кровати, ощущая жгучий воздух в лёгких. Делая глубокие вдохи, Мона трясущимися руками обнимала себя, раскачиваясь из стороны в сторону. Тело проснулось, но мысли не хотели возвращаться из столь красочного и яркого сна. «Ты забыла, кто он такой?», — прошептал незнакомый голос в голове. Может быть, это были и её мысли. Но истерика, что пробивала сейчас всё её тело, не давала сосредоточиться хотя бы на одной здравой мысли. — Сон, это всего лишь сон, — прокричала она, осознавая, что никогда в своей жизни она не видела такого страшного и до безумия реалистичного сна, который до сих пор обжигал кончики пальцев. Тело всё ещё тряслось, но мысли в голове до сих пор перемешивались с остатками сна. Мона вдруг подорвалась к окну. Вечерний Мондштадт готовился ко сну — магазинчики и торговые лавочки закрывались, коты лениво покидали улицу в поисках ночлега, а первые звёзды вдалеке ярко загорались, словно подмигивая девушке. Тишина и спокойствие, лёгкий ветерок, последние зеваки на улицах — не было и следов разрушения и бушующего огня. Дверь в комнату тихо открылась, и на пороге Мона увидела Странника, что держал в руке две кружки чая. — Ты спала, поэтому я решил принести чай сюда, — с теплотой в голосе произнёс он. Но его взгляд вдруг сузился, а лицо приняло обеспокоенный вид. — Что-то случилось? Мона неосознанно отодвинулась к стене, словно стараясь увеличить дистанцию между ней и Странником. Сердце бешено колотилось в горле, и вдруг Мона поняла, что продолжает плакать. Если это был всего лишь сон, то почему её так сильно трясёт? Почему она боится? Странник, не ожидая услышать от бившейся в истерике девушки ответ, поставил чай на тумбочку, а сам сел на край кровати. Мона продолжала сбивчиво дышать, пытаясь ответить, но страх, до сих пор сковывающий её тело, не позволял этого сделать. В голове всплыли отрывки сна — он сидел точно также. Он дрожал и смеялся, вселяя ужас в обессиленное тело. Но сейчас перед Моной сидел он, Странник, который приготовил для неё любимый чай. В этих глазах не было ни капли жажды и ненависти, только спокойствие и освежающая разум прохлада. — Плохой сон, да? — Странник протянул руку, касаясь девушки. Она слегка дёрнулась, но, кажется, начала приходить в себя. Странник убрал руку и замер на месте. Девушке показалось, что на его лице промелькнуло что-то вроде обиды. Но он лишь пожал плечами, раздражённо закатывая глаза. — Возьми, — он протянул ей кружку. Мона, обхватив её двумя руками, жадно сделала глоток, который до боли обжёг язык и горло. Но только так она смогла прийти в себя. Осознание реальности наступило резко и оглушающе — Мондштадт был в безопасности, Странник не сошёл с ума, и сама Мона была жива и здорова. Сердце вдруг сжалось. Неужели её сон — это прорвавшееся сквозь сознание видение? Если то, что она видела, окажется будущей правдой, как она может позволить себе подвергать опасности целый город и жизни невинных людей? Девушка несколько раз похлопала глазами, осознавая, что сон может стать пугающей реальностью. Странник сидел рядом, на его лице играла еле уловимая улыбка. От него пахло металлом и мылом. И ничего, совсем ничего, не говорило о том, что завтра он может устроить геноцид целого региона. — Что ты сделаешь, если я уйду? — неожиданно прошептала Мона. Вопрос вырвался из груди сам, и она даже не подумала, прежде чем его задать. Странник нахмурился, а в его глазах блеснул тот самый знакомый огонёк гнева. — Ты никуда не уйдёшь, — пытаясь собраться с мыслями, ответил он. Было видно, как сильно он хотел сейчас съязвить. — А если это случится, то в ответе за это буду только я. Он смотрел на Мону, но ей казалось, что его взгляд устремился куда-то за неё, далеко, обращаясь к прошлому. — Что ты имеешь в виду? — ответила она, понимая, что тело уже перестало дрожать, а мысли в голове окончательно сложились в логический ряд. — Давай не будем об этом, — уклоняясь от темы, сказал Странник. По его лицу было видно, сколько боли ему причиняют воспоминания о давно ушедших днях. Он, наверное, и был бы рад рассказать, но что-то удерживало его. — Лучше расскажи, что тебе такого приснилось, что ты до сих пор трясёшься, как курица на базаре перед убоем. Мона усмехнулась, ощутив знакомую лёгкость в груди. В отличие от него, Мона была более открытым человеком, поэтому, перебирая в голове картинки столь красочного сна, она вкратце объяснила Страннику, что же так сильно её перепугало. Она рассказала ему о пылающем Мондштадте, о мёртвых телах и… Да, она позволила себе кратко, но весьма ясно описать поведение Странника в её сне. — Кабукимоно, — пролепетала она, задумчиво потирая подбородок. — Это ведь что-то значит, да? Он сделал задумчивое лицо, а потом, всё же сделав первый глоток чая из своей кружки, ответил: — Я чай перепутал. Верни мой. Мона заметила это уже давно, но не стала ничего говорить, потому что горький чай — это последнее, о чём она сейчас думала. Он продолжал задумчиво смотреть в пол, постукивая указательным пальцем по кружке. Молчал, обдумывал, крутил на кончике языка подходящие слова. Несколько раз Моне казалось, что он хочет вот-вот что-то сказать, но Странник, в привычной для себя манере, лишь уклончиво пожимал плечами. Она предположила, что он просто не знает, с чего начать. — Кабукимоно — имя, данное мне людьми. Я не люблю его, напоминает о прошлой жизни. А она и так постоянно перед глазами, — неожиданно спокойно ответил Странник. — Я всё ещё плачу по ночам, да? Он спросил это слишком резко и внезапно. Мона шумно выдохнула и утвердительно угукнула. Она не ожидала, что он решит сам обсудить с ней это. — Прости, что доставляю тебе этим дискомфорт. Это единственная вещь, которую я не могу контролировать с самого своего создания. Его голос звучал траурно и низко. Пальцы сжали фарфоровую ручку кружки, отчего костяшки пальцев побелели. Если бы Странник мог откусить себе язык, он бы, безусловно, сделал это. Но брошенных слов назад не вернёшь, поэтому единственное, что ему оставалось — это продолжать говорить. Мона вместо ответа лишь прижалась к нему со спины, нежно поглаживая по плечам. От этих прикосновений парень немного расслабился и разжал пальцы, позволяя кружке прослужить ещё чуть дольше. — Всё в порядке, — прошептала она, поглаживая по мягким волосам. — Я уже даже привыкла. Странник усмехнулся, чуть отклоняя голову по направлению руки девушки, показывая тем самым, что ему очень нравится то, что она делает с его волосами. Было что-то невероятно загадочное в этих нежных, кротких движениях. — В самом начале своего пути, я встретил мальчика, — вдруг совсем шёпотом начал Странник. Мона затаила дыхание, вслушиваясь в каждое слово. — Такой же безымянный, как и я. Его родители погибли, и он был совсем один. Моя надежда, мой брат… моя семья. Странник чуть дёрнулся, и, развернувшись к Моне, заглянул в её глаза. — Он был бессилен перед смертью. А я, оказавшись вновь преданным, сжёг всё дотла. И гнев, что со мной до сих пор, спустя столько времени… не унять. Мона сглотнула. — Сжёг… всё? Странник кивнул. — Да. Внутри всё похолодело. Отрывки сна вдруг вновь мелькнули перед глазами, заставляя сердце дрожать от страха. — Я больше не совершу этой ошибки, — ответил он, видя, как лицо девушки меняется, а в глазах блестит страх. — Если ты уйдёшь, если тебя… не станет, — с дрожью и несвойственным для Странника страхом прошептал он. — Мне незачем будет злиться на лживый мир. Я оставлю его, оставлю для тех, кто будет верить в него. Малая Властительница отчасти права — очарование человека в его бесконечной борьбе против смерти. И, рано или поздно, ты тоже оставишь меня, как и он. Мона выдохнула. Сердце сжалось от той боли, что сейчас плескалась в этих синих глазах. Ведь каждую ночь, она была уверена, он видел события тех дней. Бессильный перед чувствами, он плачет, ища того, кто мог бы разделить вместе с ним эту боль. — Тогда, в Сумеру, увидев твой взгляд, я вдруг вспомнил о нём. О тех светлых днях, что мы разделили вместе. Я заботился о нём, и от этого моя жизнь наполнялась смыслом. Если плата за этот смысл — твоё предательство… Значит, так оно и должно быть. Странник взял Мону за руку и, прислонив её ладонь к своей груди, там, где должно было бы быть сердце, вдруг произнёс: — Я не смогу понять, что такое любовь для человека. Но если это желание заботиться и защищать, видеть твою сонную улыбку по утрам и наслаждаться твоим существованием, то, возможно, я смогу узнать. Мона смущённо улыбнулась, пряча глаза. Странник, который до этого не позволял себе приоткрыть и капельку своей души, сейчас, словно распятый, впустил её в свой мир. И эти тонкие, нежные чувства, что сейчас, словно мёд, витали в воздухе, наполняли разум и тело теплом и уютом. — Каждый день, проведённый с тобой, для меня, отшельника и мерзавца, благословение. И разве я мог представить, что когда-нибудь заслужу такое за все свои грехи? Мона крепко прижалась к Страннику, смазано целуя его куда-то в макушку. Слов своим чувствам она так и не нашла, поэтому всю ту горечь и сожаление, что сейчас он открыл для неё, она вложила в эти объятья.

***

— Зачем так много всего? — пробурчал Странник, стоя на крыльце. — Подожди, — недовольно проговаривала Мона, собирая небольшую сумку. — Это передашь Малой Властительнице, а это — поломанная настольная карта, отдашь её в мастерскую, а вот тут я положила немного одежды… Эй, ты меня вообще слушаешь? Странник закатил глаза и сложил руки на груди. — Не заставляй меня общаться с людьми. Ты подумала, каково им будет после этого? И зачем все эти сборы? Меня раздражает это, — его голос звучал въедливо и раздражённо. Всем своим видом он пытался показать, насколько его бесили эти суматошные сборы. Странник привык уходить налегке. Мона нахмурилась, недовольная, что её не слушают. Заметив обиженно надутые губы, Странник со вздохом ответил: — Ладно, ладно, я всё передам, — и с раздражением подхватил сумку. — Должна будешь. Мона улыбнулась, но грусть всё же промелькнула на её лице. — Ты не помрёшь тут с голоду? Девушка пожала плечами, не отвечая на этот вопрос. Словно хотела ещё потянуть немного времени, прежде, чем он уйдёт. — Ну хватит дуться, у тебя лицо сразу становится такое плоское, — ответил Странник, из-за чего моментально получил обиженный тычок в область груди. — Эх. Ладно. Да, да, я тоже буду с… скучать. Довольна? — он приподнял руки в знак признания своего поражения. Мона довольно кивнула, улыбнувшись во весь рот. Конечно, в сердце закрадывалась тоска только от одной мысли, что Странника не будет рядом, но это всего на пару дней. Поэтому девушка старалась отвлечься от гнетущих мыслей, предвкушая грядущую встречу. — Ну, я пошёл. Давай. Он развернулся, но не успела его нога сойти с лестницы, как за спиной раздался недовольный кашель. — Ты издеваешься надо мной? Мона всё также стояла, взглядом выражая недовольство и обиженно скрестив руки на груди. — Устроила тут цирк, — недовольно фыркнул Странник и, вновь поднявшись на крыльцо, остановился напротив девушки. Она посмотрела на него таким жалостливым и невинным взглядом, что, если бы у него было настоящее сердце, оно бы обязательно дрогнуло. Он снял свою широкую шляпу и, чуть наклонившись, нежно и почти невесомо прикоснулся к губам девушки, наконец, завершая этот ритуал прощания. — О боже мой, я не могу на это смотреть! — раздался визгливый писк за спиной Странника. — Ну так закрой глаза. Или тебе помочь? — с грубостью и раздражением ответил он, оборачиваясь и встречаясь взглядом с Паймон. — А может, ещё и тебя поцеловать на прощание? Фея испуганно дёрнулась и, спрятавшись за спиной Люмин, замолчала. Путешественница удивлённо похлопала глазами — она не видела Странника довольно давно. Его тёмные волосы отросли, а взгляд был немного теплее и спокойнее, чем прежде. А ещё Люмин вздрогнула, понимая, как сильно сейчас он напоминал сёгуна. Глаза, мимика, движения — всё это было наполнено чем-то знакомым и вызывало неподдельный шок. Пускай со стороны он ничего не имел общего с Электро Архонтом, но в моментах его глаза выражали ту же сдержанность и контроль. Мона заливисто засмеялась, не в силах успокоиться. Хотя, может быть, была капля чего-то истерического в её смехе от стесняющей боли в груди от прощания. — Мы пришли за Моной, развлекать её, пока тебя не будет, — придя в себя, проговорила Люмин с лёгкой улыбкой на губах. — Пусть хотя бы раз в два дня из дома выходит, а то запрётся в своей спальне и будет плакать по мне, — едко прошипел он, хитро посматривая на Мону. За эту язвительность Странник получил уже второй тычок, прямо в макушку. — Всё, я пошёл, — наконец, утвердительно проговорил Странник, в последний раз слегка поцеловал Мону в щеку и, пафосно надев шляпу, взмыл в воздух. Когда шум ветра стих, Паймон, которая убедилась, что её целомудрию уже ничего не угрожает, спросила: — И надолго он улетел? — Обещал всего на три-четыре дня. — Наконец-то Мона проведёт эти дни с нами! — радостно захлопала в ладоши Паймон, а потом всю дорогу до «Хорошего охотника» без умолку перечисляла, чем же они займутся в эти дни. Мона кивнула и улыбнулась, беря Люмин под руку. Но внутри проснулось давно забытое чувство тоски.