Энтропия

Люминисцент Гримёрок и сцен. Зачем ты сравнил любовь и прицел? Ведь доживающих до тридцати Ничтожный процент. Политика цен, Близких к нулю, Проруби глаз на твоём лице. Все аннотации в этом кино Будут в конце. Твоя истерика не окончена, Пробегает по позвоночнику. Позвони мне сегодня ночью, Позвони мне сегодня ночью…

У Куроо Тецуро было множество возможностей убить его. Он мог свернуть ему шею в Яме, пока Кенма сидел на бортике бассейна, восстанавливая дыхание после минета. Позвонки бы хрустнули одновременно с оглушающим выстрелом из Беретты Акааши, и тело Куроо упало бы на него, заливая влажную плитку кровью. Но Куроо Тецуро не суицидник. Он мог бы убить его в кожаном салоне Аполло, а потом угнать на нём в закат — его бы не поймали. Тело Кенмы остывало бы на пассажирском сиденье, в остекленевших глазах отражались бы огни безразличного Токио. Мог дёрнуть за собой из самолёта в объятия пустоты, а потом отпустить, когда раскрылся бы парашют. Кенма падал бы, глядя, как из-под купола над Тецуро вылетает «Стрижик», оставляя на небе размывающийся след. Мог бы задушить его на высоте полуночи над Гонконгом, а потом покинуть гондолу до того, как Акааши и Бокуто заметят тело на полу кабинки. Аттракцион бы остановили, набережную бы оцепила полиция. Куроо Тецуро бы искали, но не нашли. Глядя на дрожащую красную точку, угрозой ласкающую его грудь, Кенма не боится смерти. Куроо не выстрелит — в этом нет никакого смысла. Лазерные прицелы используют только в кино — настоящим стрелкам они не нужны. Только выдают местоположение. Это игра. И Кенма смотрит на экран телефона, ожидая правил. [Накрой её рукой], — пишет Тецуро, и Кенма показывает Гонконгу средний палец, а потом опускает руку на сердце. Прицел теперь танцует по его костяшкам. Кенма скалится: что, наслаждаешься видом? Наверняка зрелище презабавнейшее — оборжаться. Стоит перед панорамным окном, положив ладонь на грудь, будто даёт городу клятву верности. Приносит присягу, вступая в ряды армии двинутых наглухо, нанемо, наслепо. Кроме него в полку ни души, ни бездушия, но зато приказы сверху поступают регулярно. Прицел ползёт ниже, к животу, и Кенма провожает его ладонью. Куроо играется с ним, как с безмозглым котёнком, используя снайперку за миллионы иен как лазерную указку из «Фикс Прайса». Как профессор анатомии на лекции, он обводит красной точкой все его жизненные органы, но останавливается, конечно, в области паха. Елозит вверх-вниз, намекая на истинную причину всей этой ебланской затеи. — Опять дрочить? — беззвучно произносит Кенма. Куроо всё равно не услышит его слов, но прочитает по губам. Сегодня он кончал уже дважды, и после перелёта и приступа усталость концентрируется в его теле в несовместимых с жизнью пропорциях. Но его гормонам, видимо, глубоко похуй — теперь они подчиняются только Куроо Тецуро. Кенма прислоняется лбом к стеклу, поглаживая свой твердеющий член сквозь тонкую ткань трусов. Телефон мягко вибрирует во вспотевшей ладони, и Кенма принимает вызов, подносит к уху. — Раздевайся, — сверхвысокие частоты сотовой связи несут его ухмылку лодочкой Харона, переправляющего смертников на другой берег. Если бы Генрих Герц знал, что доказанные им электромагнитные волны будут использовать во вред человечеству, он бы мигом раздоказал их обратно. Если бы он только знал, что вследствие его экспериментов блядская усмешка Куроо Тецуро сможет быть доставлена из пункта А в пункт Б за долю миллисекунды… О, он бы раздолбал кочергой всё своё оборудование, сжёг бы лабораторию и покаялся бы перед богом: «Прости меня, Господи, ибо я согрешил. Отныне — только голуби». Но ухмылку Куроо Тецуро не смогла бы донести ни одна птица — плюхнулась бы под её тяжестью на асфальт где-то в середине пути. И Кенма был бы свободен и счастлив. — С хуя ли? Мне и так нормально, — говорит он, исподлобья глядя на Гонконг. Ебучий город, вечно от него одни проблемы. — Ты у меня под прицелом, забыл? Красная точка напоминает о себе неровным движением вверх, к кадыку, заставляя Кенму приподнять подбородок, и тут же опадает обратно к паху, обещанием пули поглаживая его эрекцию. Ему хочется сказать: «Стреляй, чё», но здравый смысл вовремя натягивает поводья. Куроо Тецуро не тот, с кем стоит играть в «слабо». Каждый вызов, что Кенма бросал ему под ноги, Куроо поднимал и клал на язык кислотной маркой. Он выстрелит. Может, не в Кенму, но в стекло его номера. Поднимется сраный цирк: из самого ада восстанет, и рогатые клоуны будут плясать вокруг него до утра. Акааши в срочном порядке эвакуирует его из Гонконга, поездка в Макао и праздник Бокуто отменится. Некома начнёт расследование: кто стрелял? Откуда? Почему? Кейджи придётся доложить Боссу о Куроо Тецуро, и его уволят за то, что он не сообщил об очевидной угрозе раньше. Уволят так же, как уволили Хиками Като — телохранителя, от которого Кенма сбежал на фестивале. Он никогда больше не увидит ни Акааши, ни Бокуто, а его новый телохранитель — робот без лица и личности — выстрелит прямо в сдвинутую набок ухмылку, едва она покажется в поле зрения. А всё потому, что Куроо Тецуро один из тех, кто, облитый бензином, подносит к губам сигарету. Так что Кенма не говорит: «Стреляй, чё». Он вздыхает и начинает раздеваться. Без одежды становится зябко, и он ёжится, зарываясь пальцами ног в ворс ковра. Переступает с ноги на ногу, смотрит, как точка прицела, трепыхаясь бестолковой мошкой, обводит татуировку под его правой ключицей. — Когда набил? — голос Куроо слегка искажён динамиком, но всё такой же уличный и сквозной. Поднося его к самому уху, Кенма прям-таки напрашивается на менингит. — Год назад. — По случаю?.. — Ты из чьей-то задницы вылизал доступ к досье моих телохранителей. Догадайся, — фыркает Кенма. Нужно проверить, как много ему известно. — Солнце — пулевое Акааши Кейджи, — после задумчивой паузы говорит Куроо. — Месяц — ножевое Бокуто Котаро. Как я справился, Козуме-сенсей? — улыбка, улыбка, улыбка. Сука ты, Генрих Герц. Надеюсь, тебе уютно в бурлящем котле-джакузи рядом с Оппенгеймером. Кенма предпочёл бы у своего виска Хиросиму и Нагасаки — всё лучше улыбки Куроо Тецуро. Конечно же, это чудище знает, на что похожи ножевые ранения. Конечно же, ему известно, как чёрной дырой расцветают кровавые звёзды, когда пуля разрывает кожу и мышцы. — На «С» с минусом, — угрюмо бурчит Кенма. — А что мне надо было сделать на «А» с плюсом? — Родиться человеком. — Ксенофобненько, — он не то хмыкает, не то смеётся. — Но в следующий раз я обещаю стараться лучше, — его слова трещат, как масло на сковородке — раскалённое, неподступное. Кенма жарится в них до хрустящей корочки. — Руку на красную точку, котяш. Приходится обхватить член пальцами, подстраивая темп под движение прицела. — Скажи-ка, — что-то коротко тихо хлопает в динамике — Куроо раскусывает капсулу в фильтре, и Кенма чувствует вкус табака и ментола на языке. В этом сложно обвинить радиоволны, но сложности всегда будоражили его, — если я пущу пулю в лоб одному из твоих ребят, ты и на лице что-нибудь набьёшь? Температура в комнате опускается на несколько градусов, но Кенме больше не холодно. По его позвоночнику поднимается жар, плавящий кожу, рябящей пеленой застилающий взгляд. — Набью, — говорит он чётко и звонко, как упавшая на пол гильза. — Набью твоё вспоротое брюхо камнями, зашью и скину в океан. — Как в сказке? — умилённо интересуется Куроо. Ни одна угроза не способна его задеть — он неприкасаем, неуязвим. В нём нет страха ни перед смертью, ни перед жизнью, потому что и с первой, и со второй он когда-то заключил пари — и выиграл. Существо с отбитым инстинктом сохранения невозможно контролировать. Любая попытка предсказать его следующий ход неизбежно обернётся провалом, обернётся вокруг своей оси и уйдёт, отсалютовав напоследок: «Дальше вы как-нибудь сами». Кенму всю жизнь учили управлять — вот только Куроо Тецуро неуправляем. Кенму всю жизнь готовили к победам — вот только Куроо Тецуро непобедим. Кенме всю жизнь сулили великие возможности — вот только Куроо Тецуро… — Да, — сухо отзывается Кенма. — Как в сказке. В той, где Бокуто с Акааши живут долго и счастливо и ни за что, ни при каких обстоятельствах не умирают в один день. — Не останавливайся, — напоминает Куроо. — Иначе я выстрелю. Кенма тихо выругивается и опускает глаза, пытаясь сосредоточиться на красной точке, скользящей по стволу к головке — вверх, вниз, вверх, вниз… Ритм нарастает в рассинхрон с дыханием Тецуро в трубке: он курит медленно, глубоко затягиваясь, выдыхает шумно и долго. Кенма слушает его, как морской прибой в лихо закрученной раковине — представляя, что он существует, даже если точно знает, что нет. «Это иллюзия. Шум окружающего мира, отражающийся от стенок ракушки. Резонанс — и никакой магии». Это всего лишь наука. Всего лишь сверхвысокие частоты, передающие память о звуке в динамик. Куроо Тецуро не стоит у него за спиной и не дышит ему в ухо. Запах ментола и табака — это зеркальные нейроны, проснувшиеся в его мозге. Учащённое сердцебиение — это тестостерон, призванный стимуляцией эрогенной зоны. Кенма раскладывает себя на физику, химию и биологию. Он стопка учебников, забытая под столом. Он анатомический макет, в который тычут лазерной указкой. Он мензурка с кипящим раствором. Его чувства — не более чем провалившийся эксперимент. Помни об этом, помни об этом, помни об этом. Помни об этом, когда сегодня ночью будешь думать о… Когда каждой ночью… Когда… — Куроо Тецуро, двадцать семь лет, — раздаётся в трубке, и Кенма вздрагивает. Его вышвыривает из окна, протаскивает над Гонконгом, над океаном прямиком в Токио, запирает в подвале ночного клуба: пот и выпивка, надрыв букмекера, соус ранч в пластиковом пакете. Кенма спрашивает: «Кто это?» И Акааши говорит: «Куроо Тецуро, двадцать семь лет, впервые в Яме». «На других рингах светился?» «Нет, насколько мне известно». «А на "чистых"?» «Нет. Призрак». Призрак. Вот она, хронология его личной катастрофы, расписанная по секундам. — Родился в Токио семнадцатого ноября. Кенма замирает, но всего на секунду: нельзя останавливаться. Куроо не будет повторять угрозу дважды. Он выстрелит. — В образовании не было ничего домашнего, количество учителей не вспомню, никаких степеней не получал, — он нарочно говорит без своей обычной ебливости, пародирует рассказ Кенмы, который услышал несколько часов назад — тот и не остыл ещё, так недавно это было. Долгий день. Долгий, долгий день. Как и любой, в котором есть Куроо Тецуро. Вдвое короче каждого, в котором Куроо Тецуро нет. — Живу один с восемнадцати лет. В квартире одна спальня, одна кухня, одна ванная. Он делает многозначительную паузу: вот, мол, послушай, насколько это скучно — разве так рассказывают истории? Но Кенма не соглашается с ним ни словом, ни жестом. Он внимательно ловит каждую фразу, каждый сжатый компрессором факт — так упаковывают улики, сортируют по пластиковым пакетам, подписывают, выкачивают из них весь воздух, чтобы уместить в один компактный эмоциональный багаж, и двинуть с ним в Мексику. Это первый раз, когда Куроо что-то рассказывает о себе. И если для этого Кенме нужно стоять перед окном на расстоянии выстрела от него, одетым лишь в снайперский прицел… Что ж. Да будут верны ему ноги. — Мне было четыре, когда мать подняла меня на руки, отнесла на кухню и закрыла в ящике, где хранила рис и консервы. Она сказала: «Поиграем в прятки, да, Тецу?» — его голос ласковый, ласковый, ласковый. Он гладит Кенму по щеке, и в этом жесте нет ничего успокаивающего, когда ты один в пустом номере. «Куроо Тецуро, двадцать семь лет». Призрак. — «Сиди тихо-тихо, хорошо? Как мышонок». Я спросил, кто будет меня искать: она или Кохэко, моя старшая сестра? Она улыбнулась, поцеловала меня в лоб и закрыла дверцу. Не останавливайся. Кенма не сразу понимает, что последняя фраза брошена ему — она доносится до него издалека, приглушённая деревянной панелью кухонного шкафа. Ему темно, и страшно, и одиноко. Но он стоит неподвижно и тихо-тихо. Как мышонок. — Я не могу дрочить, пока ты рассказываешь мне слезливые истории из детства, — шипит он, убирая руку из трусов, но прицел опасно ползёт вбок, и Кенма с тихим ругательством возвращает её обратно. — Если я смог трахать тебя, пока ты рассказываешь свои, то и ты справишься, — он усмехается, но в его усмешке больше праха, чем правды. Больше смерти, чем смеха. — Давай же, котичек, не тормози: левой, левой, раз-два-три… Чтоб ты сдох, Куроо Тецуро. Чтоб ты… — Кохэко было одиннадцать, и она уже не помещалась в кухонный шкаф. Не знаю, где она спряталась. За диваном? Между стеной и холодильником? Под столом? У нас была небольшая квартира — размером с пятиминутную игру в прятки. А где бы спрятался ты, Козуме? В бронированной тайной комнате в подвале? Разве Куроо когда-нибудь называл его по фамилии? Нет. Нет, Кенма так не думает. И теперь семейное, залитое кровью клеймо прижигает ему шею там, куда сползает голос Тецуро из динамиков телефона. — Да, — отвечает он холодно. — Такие комнаты не строят, если нет причин, знаешь? — Или денег, — смеётся Куроо. — Одно идёт с другим бок о бок, м? Влюблённая парочка неразлучников. Кенма сжимает пальцы в кулак. Его член всё ещё возбуждён от непрерывной стимуляции, и от этого ему тошно. От этого ему хочется ударить по стеклу со всей силы, ломая костяшки, сминая безразличный Гонконг, как глянцевую страницу в журнале, заляпывая её кровью с каждым новым ударом. — Я ничего не видел. Сидел тихо, как было велено. Послушный мальчик, хороший мальчик. Пахло пыльным рисом. Я сжимал в руке баночку маринованного имбиря, ковырял этикетку, — рассказывает Куроо спокойно, невозмутимо, как буддистский монах. Кинешь в него камень — он не шелохнётся, продолжая медитацию. Коснёшься его лица — пальцы пройдут насквозь. Призрак. — Я слышал голос матери, она говорила с какими-то мужчинами. Дяденьками. Она не плакала, пока Кохэко не закричала: «Мамочка!» Хочешь знать, что было потом? — Нет. — Но знаешь ведь, — усмехается Куроо. — Наверняка хоть один из твоих семи учителей просветил тебя. Открыл перед тобой учебник «Мафия. Вступительный курс»? Или показал презентацию с весёлыми картинками? А может, задал тебе в качестве домашки проект? Диорама «Сцена преступления», — он смеётся. — Ты использовал кетчуп, чтобы размазать его по картонке, имитируя кровавые следы? — Заткнись. — Ты уже близок к развязке? — прицел скользит по его пальцам, обхватывающим член. — Потому что я — да. Кенма дышит тяжело и редко. Это трудно, когда мешок лёгких забит едкими ошмётками маринованного имбиря. — Не помню, кто достал меня из шкафа. Может, я сам выполз… Пять лет, шесть, семь, восемь не помню тоже. После их смерти отец спился — мне сложно его в этом винить. Меня забрал к себе дед. Он был жестоким человеком. Суровым, сухим и твёрдым, как… Я бы сказал «сухарь», но покажи мне сухарь, который в семьдесят лет одной рукой поднимет кровать, чтобы другой за ногу вытащить оттуда ребёнка, — снова смех, смех, смех, в котором Кенма не слышит ничего, кроме отчаянных криков сопротивляющегося мальчишки. — Дед рассказал мне, кто убил мать и сестру. Обещал показать, как отомстить. Кенма не спрашивает, удалось ли ему это. Не спрашивает, кто это сделал. Был ли это кто-то из Некомы? Причастен ли к этому отец его матери — предыдущий глава? Кенма не хочет слышать ответ. Он не готов. Ещё рано. Ещё слишком рано для этого — у него ещё есть время в запасе. Переговоры, день рождения Бокуто, их расточительный круиз вокруг Макао… Он убирает телефон от уха — это никогда не закончится. Он больше не может. Не может, не может… Его лоб упирается в стекло, он закрывает глаза, пытаясь вытеснить оттуда мёртвые тела другой картинкой — любой, что угодно, лишь бы не… Ему надо кончить, чтобы Куроо прекратил. Такие правила. Он думает о красной коже салона Аполло. О галстуке-бабочке, крыльями обнимающем запястья. Прислоняется к стеклу щекой, ударяется раз-другой, чтобы тело вспомнило запах тропического шторма и дыхание над ухом. Не помогает. Всё это слишком близко к реальности — несётся к ней стремительно, аварийно. Нужно другое, далёкое, невозможное. Бассейн. Смех и музыка. Да, оно. Ноги плещутся в тёплой воде. Куроо Тецуро подсаживается рядом, на край, протягивает ему мохнатый кокос — жёсткие волоски шершавят пальцы. Пахнет хлоркой, резиной надувных матрасов, ананасом и ромом. Тецуро говорит: «Я давно за тобой наблюдаю». Их ступни соприкасаются под водой — мурашки ползут к колену. Тецуро берёт его за руку и отводит прочь от вечеринки, на второй этаж пляжного домика: босые ноги шлёпают по ступеням, он улыбается хитро на один бок, подмигивает. Музыку обрубает закрытая дверь, и вот они одни. Кенма немного пьян, немного опинаколажен. Они целуются, со смехом падают на кровать — на простынях что-то глупое, вроде узора из играющихся тигров. Они стягивают мокрые плавки, ныряют под одеяло. Тецуро шепчет в поцелуй: «Ты такой красивый». Это правда: Кенма чувствует себя таким. Самым красивым на всей вечеринке, ведь почему иначе такой, как Куроо, выбрал его из всех? Тецуро обхватывает их члены тёплой ладонью, и они целуются, пока ласкают друг друга. Кенма вздрагивает и кончает. Сглатывает, открывая глаза. Сперма сползает по стеклу, растекается по небоскрёбам бесстыжего Гонконга. Красная точка исчезает. Кенма подносит телефон к уху. — Умничка. Послушный мальчик. Хороший мальчик. — Ложись в постель, — говорит Куроо. Простыни холодные и отвратительно белые, пустые. — Знаешь, о чём я думаю? — судя по приглушённым звукам в динамике, Куроо куда-то идёт. Слышится шум города, отдалённый вой сирен: он вышел на пожарную лестницу. — Вчера, когда ты рассказывал о себе, ты ни словом не обмолвился о своей болезни. Кенма замирает, съёживаясь под одеялом. И правда. Диагноз, определивший его жизнь, доминирующий, подчиняющий себе его будни последние два года, даже не вспомнился ему на колесе над Гонконгом, хотя с последнего приступа прошло всего несколько часов. Похоже, центральное место его жизни узурпировало кое-что другое. Кое-кто другой. Болезнь теряет свою власть над ним, уступив её Куроо Тецуро. — А ещё до меня дошли слухи, что сегодня Дайшо Сугуру, наш общий дружок, выпрыгнул на ходу из горящей машины. — У вас с ним столько общего, — бурчит Кенма, но без особого запала. Он устал. Так устал… Пальцы находят под подушкой холодные грани алмаза Хоупа — он положил его туда первым же делом, когда заселился в пентхаус. Говорят, он проклят. Говорят, он разрушит жизнь каждого, кто посмеет его коснуться. Кенма прижимает его к груди, сбрасывая вызов. Прощания — это не про них. Их встречи всегда обрываются, обрубаются, оставляя после себя, как культю, уродливый огрызок в груди, который приходится прижигать раскалённым металлом, и фантомную боль: кажется, оно всё ещё там, его сердце, но это иллюзия. Шум окружающего мира, отражающийся от рёбер. Резонанс — и никакой магии.