Twinkle of a bell

Поселился — сказано слегка преувеличенно со стороны Цзян Чэна, поскольку единственное, что отличает выбранный им дом от других, разрушенных солнцем, ветром и дождем хижин, — это исправная крыша, неповрежденные раздвижные двери, занавешенные окна, подметенный пол и минимум вещей внутри, необходимых для выживания. Сичэнь ничего не комментирует, как и полагается члену клана Гусу Лань. Он просто благодарит за гостеприимство и еще раз спрашивает, действительно ли ему можно остаться здесь на некоторое время. — Здесь больше негде укрыться, как вы уже, вероятно, заметили, — говорит Цзян Чэн. — Если вам достаточно циновки на полу для сна, то добро пожаловать. — Этого более чем достаточно, — говорит Сичэнь. — Природа не всегда так любезна. Крыша над головой и сухая бамбуковая циновка, на которой можно лежать, — это значительное улучшение по сравнению с моими последними ночевками. Цзян Чэн издает смешок, вспоминая свои привалы на несколько часов в лесу и заброшенных храмах по пути сюда. Когда Цзян Чэн поднимает на него глаза, Сичэнь улыбается, как будто доволен, что его откровенность вызвала такую реакцию на привычно холодном лице. — Здесь есть и теплая еда, — упоминает Цзян Чэн. — Если вы в состоянии переварить немного специй.

~

Довольно неожиданно, насколько хорошо Лань Сичэнь вписывается в повседневную жизнь Цзян Чэна. Поначалу он не придает этому значения, просто объясняя Сичэню всякое: где найти отдаленный колодец с чистой водой, где лучше искупаться в озере, в какой части леса можно насобирать дров, а в какой — поохотиться и пособирать растения. Со временем, однако, Цзян Чэн, который в первую очередь решил отправиться в этот сомнительный отпуск, чтобы уйти от людей и побыть какое-то время в одиночестве, понимает, что ему нравится компания Сичэня, ведь его губы все чаще и чаще растягиваются в улыбке. Ведь как иначе, когда Сичэнь вскрикивает, пытавшись зашить своё ханьфу (которое он снова порвал, пытаясь отстирать пятно, оставленное ягодами) и уколов иголкой палец, или когда он, заклинатель, без раздумий орудующий мечом, охает при виде того, как Цзян Чэн потрошит их будущий «ужин». Они много говорят — ни о чем и обо всем, но оба уходят от разговора, когда случайно затрагивают тему уединения Сичэня и прошлых событий. Прошло всего несколько дней, и Цзян Чэн понимает, что не так-то просто открыться касательно некоторых вещей; он и сам тому доказательство, ведь до сих пор хранит свои секреты подальше от мира. Его удивляет, что у них никогда не иссякают темы для разговора, и что всякий раз, когда Сичэнь нарушает тишину, Цзян Чэн с интересом ждет, что тот скажет. — Я видел птицу, которую ты упоминал, — говорит Сичэнь, когда они сидят на полу, крошечные огоньки старых свечей сражаются с тусклым поздним вечером. — У реки, дальше вниз по дороге, слева. Узкая белая полоска через все лицо до самых глаз, — выдыхает он слова, причем последние слоги превращаются в почти беззвучный смешок. — Кажется, ей самое место в Гусу Лань, в самом деле, с этой белой лентой на голове. — Сероспинная вилохвостка, — комментирует Цзян Чэн с беззаботной улыбкой на лице. — Обычно их можно встретить дальше на юге. Эта, видимо, отбилась от своих. Прямо как ты. Лань Сичэнь тихонько смеется, кивая головой. — Действительно. Маленькая заблудшая душа. Как ты вообще ее нашел? Тот берег реки довольно далеко отсюда. — Меня увлек её зов, — говорит Цзян Чэн, делая глубокий вдох и разминая спину. — Я услышал его в ветре — высокий, пронзительный, металлический звук, напоминающий мне звон моего колокольчика. Я должен был последовать за ним. — Ты все еще носишь его? — спрашивает Сичэнь, его глаза переместились на пояс Цзян Чэна, где, он знал, должен висеть колокольчик Юньмэна с лотосовым орнаментом. Сейчас его там нет, и Лань Сичэнь задается вопросом, не был ли он оставлен в Пристани Лотоса вместе с богатыми пурпурными одеяниями главы клана. — Всегда, — отвечает Цзян Чэн, его голос преисполнен одновременно гордостью и печалью. Он достает из-под отворота своей одежды круглый серебряный колокольчик. Он блестит в свете свечей, и при этом свете фиолетовая кисточка кажется окрашенной в багровый. Сичэнь сглатывает. — Могу ли я прикоснуться? Или он так же, как и наши ленты, предназначен для… — Можешь. — Цзян Чэн дает колокольчик Сичэню, тот осторожно протягивает пальцы, осмеливаясь лишь самыми кончиками коснуться красивой резной поверхности. Она теплая, словно наполнена жизненной силой самого Цзян Чэна. — Часть твоего ядра перенесена сюда, — озвучивает свои мысли Сичэнь, желая и боясь подтверждения. Он отдергивает руку, ощущая покалывание. — Часть моего собственного ядра, — говорит Цзян Чэн, вложив колокольчик в свою ладонь. В его голосе нет боли или грусти. Прошло несколько лет с тех пор, как секрет о его «восстановленном» золотом ядре выплыл наружу, и как бы это ни шокировало Цзян Чэна, он переживал и не такое, так что даже это было вопросом времени, пока он не принял это и не научился жить заново с частью Вэй Усяня в своем естестве. — Это единственное воспоминание о нем. Оно навсегда заперто там, защищенное выгравированными печатями изнутри, даже после того, как то, что было здесь, — он указывает на свою грудь, уголки его губ дернулись в горькой улыбке, — растворилось. Сичэнь открыл было рот, чтобы выразить свои соболезнования, его сердце жаждало утешить Цзян Чэна, даже если это уже давно в прошлом. Но прежде чем он успевает подобрать слова, мужчина поднимает глаза, такие темные под длинными ресницами, и спрашивает: — Ленты клана Лань устроены так же? — Не совсем, — не задумываясь отвечает Сичэнь. — Наверное, можно сказать, что она содержит часть нашего сердца, но не золотое ядро. Цзян Чэн хмыкает, убирая свой колокольчик обратно под ханьфу. — Та, которую вы отдаете возлюбленным, — говорит он осведомленно. Сичэнь рад, что глаза Цзян Чэна опущены, и тот не видит, как он прикусил губу, как в его глазах промелькнуло воспоминание, когда он с трудом шепчет: «Да». Цзян Чэн больше не спрашивает ничего.