Twinkle of a bell

Тот комментарий об отдаче сердца любимым звенит в голове Лань Хуаня, как мантра, которую он сам забыл и о которой ему вдруг напомнили. Даже когда он улыбается Ваньиню, откланиваясь для сна, за закрытыми глазами Лань Хуань бодр, как никогда. Он понимает, что Цзян Ваньинь сказал эти слова, основываясь на том, что произошло между Вэй Усянем и Лань Чжанем, что он слышал истории о значении белых лент с вышитыми на них синими облаками, и все же это ощущается личным. Ощущается как удар прямо в ту пустую часть его сердца, которая была отдана вместе с налобной лентой, вверена в руки более ценные, чем золото. Теперь эти руки погребены под землей, вместе с той любовью, на которую они, казалось, были способны. И это забавно, в каком-то извращенном смысле, думает Лань Хуань, чем это отличается от того, что Ваньинь поведал ему о своем колокольчике? Часть ядра Лань Хуаня, не духовного, золотого, а всего его существа, невидимого для других, но столь явного для того, с кем оно связано, осталась в сердце Мэн Яо, глубоко внутри, в гробу, под защитой сотни печатей. Другая же его часть была вырвана из тела Лань Хуаня ложью и горестью, причиненными самим Мэн Яо, его собственной слепотой и течением времени, которое пыталось залечить раны, избавиться от яда. Ему это удалось в какой-то мере, но, подобно течению реки, оно намочило его, пыталось утопить его в сожалениях больше раз, чем Лань Хуань мог сосчитать на пальцах, и хоть он и вынырнул из глубин и сумел каким-то образом вернуться на берег, воспоминания об этом все еще преследует его. — Сичэнь?! Лань Хуань открывает глаза и встречается с распахнутым взглядом серо-голубых глаз. Он наблюдает, как буря в них утихает, смывается облегчением. — Ты перестал дышать, — говорит Ваньинь, откидываясь назад, чтобы удобнее расположиться рядом с Лань Хуанем. Его пальцы прижаты к запястью Хуаня, он проверяет пульс, не прекращая говорить. — Я говорил тебе, что эти растения выглядят незнакомыми и могут быть ядовитыми, но ты все равно приготовил из них чай. — Это не из-за растений, — отвечает Лань Хуань, его голос тише и слабее, чем ему хотелось бы. Он садится, осторожно кладет свою руку на руку Цзян Ваньиня и отводит ее в сторону. — Теперь я в полном порядке, спасибо. — Он делает глубокий вдох, чтобы показать, что он действительно снова дышит, и только потом добавляет: — Прошу прощения, что заставил тебя волноваться. — К счастью, мне не придется иметь дело с еще одним мертвецом, — комментирует Ваньинь, вздохнув. — Что случилось? Лань Хуань несколько мгновений обдумывает вопрос и ответ, который он мог бы дать. Ваньинь терпеливо ждет, однако его взгляд не настаивающий и не сочувствующий, слегка нахмуренные брови ничем не отличаются от его обычного выражения. — У тебя есть какие-нибудь сожаления? — Лань Хуань в конце концов открывает рот, позволяя словам литься наружу, без оглядки на то, что он собирался сказать. Ваньинь не выглядит озадаченным. Наоборот, кажется, он ожидал этого вопроса; полуулыбка, окрашенная грустью, говорит Лань Хуаню, что он в этом не одинок. — Найди мне человека, у которого их нет, — говорит он. Затем он встает и идет в убогий уголок кухни, где ставит чайник для кипячения. Он выбирает несколько трав, откладывая в сторону неизвестное растение, из которого Хуань ранее заваривал чай, и почему-то это вызывает у Хуаня улыбку. Мелочь, но это позволяет Лань Хуаню почувствовать, что после долгого времени о нем снова заботятся, причем не его брат, а тот, кто делает это по собственной воле. Судя по действиям Ваньиня, похоже, что разговор затянется до самой ночи, но Лань Хуань этому рад. Он знает, что теперь все равно не сможет заснуть, и лучше предаться беседе, чем позволить своим мыслям разгуляться. — Ты учишься с этим жить, — продолжает Ваньинь, прислонившись к шершавой стене, пока ждет, когда закипит вода. — Если я что-то и понял за эти годы, так это то, что сколько бы ты ни душил себя жалостью, ненавистью и сожалением, это ничего не изменит. Я сожалею о многом, но я хочу верить, что теперь, после всего того дерьма, которое нам пришлось пережить, это больше не помешает мне двигаться дальше. — Ты вырос, — вдруг слышит Хуань от себя, и Ваньинь, который несколько лет назад наверняка бы сорвался, разражается легким смехом. — Я выслушивал лекции — от кого, ты думаешь? — от А-Лина, — признается он. — Я подумал, что тебе тоже стоит это услышать. — Я наконец-то отпустил все это, но время от времени оно все равно возвращается, напоминая, что это был не просто кошмар, — выдыхает Лань Хуань, — как пару минут назад. Иногда… — он горько улыбается и ищет утешительного спокойствия в серо-голубых глазах Ваньиня, — иногда всё еще больно. Он не уверен, почему дает волю языку, пусть даже временно, но когда чувства, пожирающие его изнутри, выливаются в слова, это наполняет его ощущением легкости. Он смотрит, как Ваньинь проверяет чайник, как его пальцы осторожно берут чашку, наливая в нее теплую жидкость — всего на пару глотков, чтобы она быстрее остыла. Он чувствует тепло, еще даже не притронувшись к чаю, когда Ваньинь подносит ему чашу и говорит: — Тогда смой эту боль. Лань Хуань не жалеет, что пришел сюда.