Twinkle of a bell

Прогулка после тренировки в лесу прерывается из-за внезапно начавшегося дождя. Времени на то, чтобы вернуться в их импровизированное жилище пока еще в сухой одежде, уже нет, поэтому они пытаются укрыться под листьями больших деревьев, но ветви с каждым мгновением всё тяжелеют и начинают ронять капли дождя, предупреждая, что им пора уходить. Их верхние одежды впитывают воду, как будто они так и остались растениями, из которых были изготовлены, и теперь пытаются утолить жажду недавних слишком солнечных и знойных дней. Цзян Чэн не любит дождь, предпочитая воду озер и рек, которая льется по низу, а не над головой, но Сичэнь, кажется, наслаждается им, снова и снова поднимая взгляд к небу, словно убеждаясь или даже молясь богам, что темные тучи не рассеются. — Ты остаешься снаружи? — спрашивает Цзян Чэн, когда они доходят до дома. Трава вокруг дома пожухла от того, что на нее наступают слишком часто в течение дня, зелень потускнела, и даже дождь не оживит ее так легко. Лань Сичэнь бросает последний взгляд ввысь, прежде чем перевести взгляд на Цзян Чэна. — Я могу наслаждаться им и внутри, — говорит он и выпускает облачко воздуха, пока Цзян Чэн открывает перед ним дверь, прочищает горло и делает смехотворно серьезный вид: — Пожалуйста, входите, Цзэу-цзюнь. Сичэнь отвечает глубоким поклоном, подыгрывая и преувеличивая, и только после этого входит, подталкивая Цзян Чэна, когда проходит мимо него. — Быстрее, заходи и ты, — зовет он его изнутри, уже стягивая с себя верхние слои одежды. К тому времени, как Цзян Чэн закрывает дверь, закрепляя замок, чтобы ветер не распахнул ее, выскальзывает из обуви и сбрасывает мокрую одежду, Сичэнь уже сидит на полу в своих белых нижних одеждах, а все синие одеяния отложены в сторону для просушки. Его осанка сияет белоснежным изяществом, и он выглядел бы как безупречный образец ученика Гусу Лань, если бы не недовольство на лице из-за попытки вытащить серебряную заколку из мокрых, спутанных волос. В конце концов, ему это удается, и он удовлетворенно вздыхает, когда его волосы падают на плечи, сливаясь с остальными чернильно-черными прядями. Цзян Чэн рад, что самому ему нужно только развязать ленту, удерживающую его волосы в низком хвосте, который ему полюбился, пока он притворялся простым путешественником. Он убирает свои одежды, убедившись, что они не капают на пол, и направляется к столу, где хранится еда. — Позволь мне помочь, — говорит Сичэнь, вставая, когда замечает, что Цзян Чэн берет кастрюлю с рыбой, которую они поймали в озере утром. Для ужина еще рановато, но это хороший способ скоротать время и согреться, чтобы не простудиться. Цзян Чэн благодарен за помощь, но не потому, что ему трудно готовить еду самому, а потому, что ему просто нравятся маленькие комментарии Сичэня или истории, в которые он вдается, объясняя, как устроена кухня в Гусу Лань, и расспрашивая подробности о рационе Юньмэн Цзяна. Именно такие моменты заставляют Цзян Чэна задумываться о том, что то, что он имеет сейчас, было здесь всегда, и удивляться, как могло случиться, что эта драгоценная связь образовалась между ними меньше чем за месяц? Ведь кажется, что их души были рядом друг с другом годами, постоянно переплетаясь, а не соприкоснулись кончиками пальцев лишь тогда, когда судьба решила свести их в одном месте. Он смотрит на Сичэня, улыбка не сходит с его лица, пока он перебирает травы, решая, что добавить к рыбе для приправы. Он уже не тот наивный юноша, которого Цзян Чэн встретил два десятилетия назад, и не тот сломленный человек, каким был менее полдесятилетия назад. Цзян Чэн уже знает историю Лань Сичэня, он слышал слухи и видел выражение лица Сичэня, когда тот был рядом с Цзинь Гуанъяо. Он узнаёт душевную боль, когда видит ее, но ему также хорошо знакомо, как выглядит принятие, движение вперед и начало нового пути с чистого листа. Весь облик Сичэня излучает такую энергию, он сияет, а не прячется за туманом прошлого и закрытыми стенами уединения, как раньше. Возможно, именно по этой причине Лань Сичэнь решил покинуть Облачные Глубины, и если в прошлом Цзян Чэн счел бы это трусостью, то сейчас он был этому рад. — Что такое? — спрашивает Сичэнь, заметив, что за ним наблюдают. Его глаза ласковы, слегка сужаются, когда его улыбка становится шире, мягкий, нежно-розовый румянец, такой же, как самые краешки молодых цветков лотоса, разливается по его щекам. Снаружи идет сильный дождь, барабанящий по крыше мелодию, под которую сердце Цзян Чэна внезапно захотело подстроиться, но, возможно, это нормально; Сичэнь любит дождь, в конце концов, его глаза были прикованы к серо-голубым дождевым облакам, не так ли? И теперь эти же глаза притянулись к таким похожим серо-голубым облакам в глазах Цзян Чэна, и в следующий момент Цзян Чэн понимает, что поднимает руку, чтобы осторожно коснуться лица Сичэня. Он возлагает вину за это на судьбу, на дождь, на пищу, которую они готовили, на хижину и заброшенную деревню, на эту дурацкую, но приятную домашнюю жизнь, в которую он так втянулся. Часть его ожидает, что его оттолкнут, отвращение и гнев исказят лицо Сичэня, но другая, бóльшая часть, говорит ему, что не он один бросал взгляды украдкой, желая, чтобы эти блаженные дни никогда не кончались. Цзян Чэн открывает рот, набираясь смелости, чтобы сказать Сичэню, что он хочет его поцеловать – уже давно хочет, – но прежде чем слова успевают вырваться, Сичэнь наклоняется и прижимается губами к его губам. Поцелуй, как и дни, проведенные вместе, теплый.