Трещины

Ему бы в эту хуйню не лезть — внутренний голос подсказывает, что в идеале лучше вообще держаться от Волкова подальше, и Вадим в принципе согласен, — но все, как обычно, идет по пизде. С одним отличием: в этот раз, кажется, Вадиму легко отделаться не свезет. Интуитивно чует, блядь. А все равно шлет внутренний голос куда подальше. От этого Волкова за километр разит каким-то особым, изощренным видом ебанутости. Зато бедра и задница крышесносные — Вадим едва сдерживается, чтобы в открытую не залипать. У Волкова явно полная муть в личной жизни: тот последние недели постоянно срется с кем-то в сторонке по телефону, часами зло пялится в погасший экран и ходит то мрачнее тучи, то с глазами побитой псины. Ну и срать, Вадиму это даже на руку, разве нет? Проще будет уломать. И так по кругу. На каждый логичный аргумент, подбрасываемый внутренним голосом, Вадим с легкостью находит причину, почему ему надо это сделать. Он мог бы, наверное, переключиться на кого-то другого, но вот сами звезды на Волкове сошлись, блядь, — иначе почему Вадиму так долго хочется мальчишку до жути, до звона в ушах и болезненных стояков? Волков его нормальные подкаты игнорирует. На попытки подъебнуть и хоть так обратить на себя внимание — щерится и посылает на хуй. Вадима это бесит, но раззадоривает лишь сильнее. Мрачнее тучи тот ходит в разы чаще, чем с глазами побитой псины — в этом, видимо, и проблема. Вадиму никак не удается подловить правильный момент. Что там за сука изъебистая у Волкова по ту сторону трубки? Умудряется того до белого каления доводить, и к Волкову несколько часов — а то и дней — после их разговоров тупо не подступиться. — Что, все нервы тебе измотали? — интересуется он как-то раз с выверенной смесью веселья и участия в голосе. Волков резко то, на что до этого с четверть часа с понурой головой пялился — не телефон даже, а фотку какую-то, кажется, — убирает в карман и вскакивает на ноги. Сверлит Вадима нечитаемым взглядом — хуй разбери хочет просто послать или всечь, — и молча уходит. Вот и поговорили, блядь. Охуенно. Вадим в успехе своей затеи с каждым днем сомневается все больше и больше. Пока Волков моется, он роется в чужих вещах и с трудом находит пресловутую фотку — рядом с Волковым рыжий с хитрым прищуром. У самого Волкова полуулыбка такая умиротворенная и счастливая, что Вадим на мгновение охеревает. Внизу справа дата: июнь прошлого года. Вот это номер. Вадим интуитивно знал: Волков из этих, но почему-то был уверен, что тот застрял в фазе отрицания и варится в попытках выстроить отношения с бабой. Вадим хмыкает и подносит фотку ближе, рассматривает. Вот, значит, что там за сука изъебистая Волкову нервы треплет. Рыжая и красивая, тут Волкову определено зачет. Фотку Вадим убирает, вещи складывает, как было. Ему бы порадоваться внезапному открытию — раз Волков уже с мальчиками ебется, должно быть проще, — но настроение портится окончательно. Что-то в выражении лица Волкова на сраной фотке подсказывает: хуй там плавал, не обломится Вадиму ничего, пусть они со своим рыжим хоть по десять раз на день сраться будут. Вадим даже решает забить, но на очередном контракте, на который они заявляются почти в полном старом составе, что-то в Волкове меняется. И дело не только в том, что Волков больше ни с кем не разговаривает по телефону, — взгляд, взгляд выдает с потрохами. Не просто поссорились, а расстались. Вадим почему-то вообще в этом не сомневается. Чуйка у него всегда была что надо. Он терпеливо ждет. Не знает, чего именно, но знает, что точно дождется. И не прогадывает. Волков срывается на нем фактически без повода — на чистых злости и безысходности, которым нужно дать выход, Вадим по глазам видит. Он мог бы почти без труда скрутить Волкова, вдавить в стену и прорычать в затылок: «Сейчас хорошенько выебу — мигом подобреешь». Вместо этого он поддается и позволяет себе врезать. Удар у Волкова поставлен отлично — Вадим отшатывается и не падает на пол, только потому что успевает схватиться за стул. Волков подлетает и бьет еще раз. Дважды. Вадим все-таки заваливается на колено и сплевывает кровью. Вот же мразь. Ну ничего. Волкова, вероятно, отпускает. Тот отскакивает и смотрит ошалело, едва ли не испуганно, непонятно с чего больше прихуевший: с собственной вспышки ярости или с бездействия Вадима. Дышит шумно, плечи и грудь ходуном ходят, на роже такая сложная гамма эмоций, что Вадима на смех пробивает. Но он упрямо держит лицо, сверлит Волкова серьезным взглядом исподлобья, ничего не говорит. — Прости, — роняет тот растерянно и, поколебавшись, протягивает руку, помогает подняться. — Я… Так ничего больше и не добавляет. Отшагивает, сконфуженно смотрит, как Вадим утирает кровь с подбородка. Вадиму еще смешнее: Волков строит из себя хуй пойми кого, зыркает на всех мрачно с ебалом-кирпичом, весь такой суровый и опасный, а на деле — щенок. Волков отворачивается. — А ты чего истуканом стоял? — негромко спрашивает, и Вадим беззвучно усмехается тому в затылок. — А че мне, въебать тебе в ответ нужно было? — вопросом на вопрос отвечает он. — Но следующий раз, если захочешь выпустить пар, лучше зови на спарринг. — Волков косится на него из-за плеча, испускает невеселый смешок и уже практически скрывается в коридоре, когда Вадим бросает вдогонку: — Если захочешь выговориться, тоже зови. Можем совместить со спаррингом. Волков задерживается в дверях на доли секунды — Вадим замечает, как напрягаются мышцы спины под серой футболкой, — и молча уходит. Вадим чувствует, что теперь-то Волков от него никуда не денется. Внутренний голос все еще считает это дрянной затеей.

***

Они спаррингуются часто и подолгу. Вадиму это почти нравится, потому что Волков — неплохой противник, хоть временами и желторотый еще, на элементарных вещах попадается. Волков действительно начинает с ним разговаривать. Чем усерднее Вадим изображает искреннюю заинтересованность, тем охотнее тот раскрывается: рассказывает о родной бабке и детдоме, о том, что пошел на экономический чисто по приколу и быстро в универе разочаровался. Болтает Волков о многом, но только не о своем рыжем. Вадиму даже немного интересно почему: неужели там все настолько глубоко и паскудно, что и душу излить не хочется? Или еще недостаточно ему доверяет? Если второе, то плохо, надо исправлять. Он обхаживает Волкова так старательно и долго, что начинает сомневаться: а стоит ли игра свеч? Вадим не помнит, когда последний раз вбахивал столько сил, чтоб затащить кого-нибудь в постель. Но это уже дело принципа. И отчасти — азарта. В один из вечеров, когда они в увале сидят в кухне на хате его покойной бабки и пьют подаренный еще во времена преподавания в универе виски, Вадим решает: пора. Целует Волкова осторожно, без лишней настойчивости, и снова угадывает — тот не отталкивает. Волков сначала отвечает неуверенно. Потом Вадим придвигается ближе, кладет ладонь тому на шею, поглаживает большим пальцем вдоль линии роста волос, а второй мягко касается щеки. Волков тихонько выдыхает в поцелуй и весь в руках Вадима будто обмякает, тоже жмется теснее и приоткрывает губы, впуская его язык себе в рот. Любит, когда поласковее, значит. Ясно. Вадим в принципе так и думал. Суровый и страшный волк, блядь. Он давит усмешку и зарывается Волкову пальцами в волосы, легонько массирует кожу головы, целует глубоко, мокро, но максимально нежно. Чувствует, как с каждой минутой Волков все больше плавится. Вадим не торопится, хотя в штанах уже тесно: хочется раздеться и скорее присунуть. Нет, он слишком старался, чтоб так тупо проебаться. Вадим даже готов на сегодня ограничиться поцелуями и безобидными облапываниями, как в средней школе. Он разрывает поцелуй и с удовольствием отмечает, как Волков на автомате тянется следом за его губами. Хороший мальчик, вот так. Вадим целует в подбородок, ведет носом по линии челюсти и прижимается за ухом. Волков крупно вздрагивает всем телом. Какой чувствительный, надо же. Вадим с улыбкой поглаживает того по волосам. — Так долго этого ждал, — горячо выдыхает он Волкову рядом с ухом. — Так хотел… Даже не врет: ждал ведь и хотел. Так хотел, что последние месяцы только о Волкове во время дрочки и думал. Вадим снова целует за ухом, чуть спускается, и Волков с шумным выдохом запрокидывает назад голову, подставляет шею. Вадим на секунду подвисает, невольно любуется — Волков очень красивый, сученыш. И вот так, с раскрасневшимся лицом, доверчиво разомкнутыми губами и прикрытыми глазами с трепещущими густыми ресницами — еще красивее, чем обычно. Вадим медленно выцеловывает тому шею и изо всех сил старается не кончить от одних только издаваемых Волковым звуков. Просто пиздец, тот стонет так томно и сладко, будто Вадим минимум отсасывает. Это уже, блядь, ни в какие ворота. Вадим с ноткой паники понимает, что может не дотерпеть, сорваться — слишком хочется такому Волкову скорее в трусы залезть, разложить прям на кухонном столе и трахнуть основательно, от души, с оттяжкой. Собственный член болезненно ноет, мысли начинают путаться, и Вадим хмурится, пытается взять себя в руки. Нет, четко понимает он, одними поцелуями сейчас Волков не отделается, даже если за окном начнется Армагеддон. Но если он пойдет на поводу у звенящих яиц, то пизда — пропали его многонедельные труды. Вадим целует Волкова в губы вдумчиво, намеренно замедлившись, затем прислоняется лбом к горячему лбу и с придыханием спрашивает: — Можно? — пальцами кружит возле волковской ширинки, но не лапает. Отодвигается и ловит поплывший взгляд — изо всех сил старается смотреть с трепетом, вопрошающе, мол, «Без твоего разрешения — ни за что, никогда». Волков ведется, как миленький. Смаргивает оцепенело, но тут же меняется в лице, глядит на Вадима, как на восьмое чудо света, не меньше, блядь. В темных, почти черных из-за расширенных зрачков глазах плещется столько благодарности и щенячьего восторга, что Вадим на мгновение задумывается: это ж как там мудачил тот рыжий, если Волкова от такой дешевой театральщины размазывает, будто доверчивую школьницу под градусом? — Хороший, — на пробу мурлычет Вадим и накрывает ладонью пах Волкова, сжимает. — Такой замечательный, красивый. По выражению волковского лица видит, что того раскатывает с каждым словом все сильнее. Пиздец. Он таких голодных до ласки в жизни не встречал. И так жадно, так чувственно Волков все это принимает, что невольно хочется поддаться и — так и быть — подарить этой сраной ласки чуть больше, чем планировалось изначально. Волков наверняка потом с лихвой вернет и за все нежные слова, и за прикосновения. Инвестиции, хули. Вадим на ходу меняет изначальный план, приспускает волковские штаны и устраивается у того между разведенных коленей. Если для лучшего результата нужно отсосать — Вадим отсосет, не брезгливый. Волков смотрит на него сверху вниз широко распахнутыми, осоловевшими глазами, дышит часто, с присвистом. Такая у Волкова сейчас охуительно трогательная смесь эмоций на лице — хоть телефон доставай, фоткай на память, а потом дрочи и ностальгируй. Вадим приподнимается и снова целует, одной рукой поглаживает по взмокшей шее. Второй — вытаскивает из трусов Волкова колом стоящий член и ловит губами чужой судорожный вздох. Проходится кулаком пару раз, размазывает смазку с головки по всему члену. — Как хочешь, чтобы я сделал тебе приятно? — вкрадчиво интересуется он и крепко сжимает у основания. Волков тихо стонет. — Выбирай, волчонок. Тот пялится на него тупо, растерянно, будто не понимает, что Вадим спрашивает. Совсем поплыл, что ли? Или?.. Да не. Вадим недоверчиво хмыкает. — Ну что ты, не стесняйся, — уговаривает он. — Все для тебя сделаю, только скажи. Волков ни слова не говорит, но оно и не нужно, у того, блядь, по щенячьим глазам все видно: Вадим если не в принципе первый, кто подобным интересуется, то уж точно первый за последнее время. Рыжий, судя по всему, такими мелочами утруждать себя не хотел. Что ж, зря, очень зря. Что-то подсказывает: Волков пиздец благодарный — и за этот иллюзорный выбор Вадиму еще додаст. Волков касается горяченной ладонью его затылка — неуверенно, словно ждет, что Вадим в любую секунду передумает. Смотрит вопрошающе, черные бровки умильно домиком сводит, и Вадим добродушно усмехается, мол, «Можно-можно, не боись, не обижу, я сегодня добрый». И в качестве доказательства коротко лижет солоноватую головку. Волков дергается и до боли стискивает пальцы в его волосах. Хватка тут же слабеет, но Вадим чувствует, как тот несильно давит ему на затылок, направляя обратно к паху. Вадим довольно улыбается — невербальная просьба ему тоже подходит. Он сосет Волкову старательно, с азартом, упиваясь чужими стонами и дрожью бедер. Просто музыка для ушей — как же классно тот будет орать на его члене, и представить страшно. Волкова довольно быстро выкручивает в сильнейшем оргазме, у Вадима даже челюсть не успевает затечь, хотя он давно никому не сосал. Он спускает брюки до конца, поглаживает подрагивающие волковские колени и ловит ничего не соображающий темный взгляд. — Продолжим? — хрипло уточняет он. Волков ожидаемо кивает. Ну конечно, куда ж теперь тот от него денется? Разве что ноги ему, как восторженная псина, вылизывать не будет. А может, и будет — смотря, захочется Вадиму или нет. Он провожает Волкова в спальню, сам забегает в ванную, споласкивает рот, умывается и берет из шкафчика смазку и презики. Когда возвращается, Волков лежит на боку с краю. Пальцы от нетерпения подрагивают, но Вадим пристраивается рядом и целует. Волков охотно целует в ответ, жмется ближе. — А ты?.. — шепчет Волков в губы спустя мучительную вечность. — Как хочешь? — Хочу тебя, — выдержав паузу, жарко отвечает Вадим, — целиком: быть в тебе, чувствовать тебя, — в подтверждении своих слов притирается к Волкову стояком. — Примешь меня, волчонок? Волков торопливо кивает, и Вадим, подмяв того под себя, продолжает выцеловывать лицо, шею и шептать всякий бред, от которого у Волкова последние остатки осмысленности из взгляда пропадают. У того дырка явно не девственная, но тугая, а времени на растяжку тратить пиздец не хочется, Вадим и так уже провозился с этим Волковым непозволительно долго. Он наскоро растягивает до двух пальцев, потом забивает, хотя по-хорошему надо минимум до трех, и медленно входит внутрь. Волков под ним стонет явно не от удовольствия, ну и похуй. Вадим вставляет до конца, дает время привыкнуть к размеру, затем начинает двигаться, и вот тут-то все его ожидания и старания окупаются сполна. Задница у Волкова замечательная: еще по-мальчишески тощая, но крепкая, подкаченная. Вадим шарит жадным взглядом по блестящей от пота красивой спине, по напрягающимся на руках бицепсам, по эстетичному прогибу в пояснице — прям сказка. В Волкове пиздецки хорошо: такой узенький, гладенький. Вадим, не долго думая, обхватывает волковский член и начинает медленно надрачивать. — Так классно меня принимаешь, — мурчит он тому между поцелуями в спину, — такая умница. Член в ладони твердеет. Вадим скалится и продолжает наигранно-нежно: — Хочу, чтобы тебе было очень хорошо. Тебе ведь хорошо? — Волков, уткнувшись лицом в скрещенные на подушке предплечья, протяжно стонет, в этот раз точно не от боли. — Да, вот так, не молчи. Покричи для меня. Молодчинка. Да. Он трахает Волкова быстро и жестко, продолжая бормотать сладкую ересь. Волков под ним стонет громко, почти порнушно, до того хорошо, что Вадиму от удовольствия рычать хочется. Сам Волков кончает всухую сразу после того, как Вадим, засадив по яйца, долго и со вкусом изливается в чертов презик. Он потом обессилено валится на кровать, Волков вытягивается рядом и, тяжело дыша, смотрит блестящими глазами из-под мокрой челки. Такой до умиления доверчивый и открытый, что Вадим с усмешкой слабо качает головой. — Было охуенно, — говорит он и не врет. У Волкова, кажется, даже глаза вспыхивают. Тот подбирается ближе и лезет целоваться. Да и похуй, пусть. Вадима после такого хорошего секса и самого на телячьи нежности тянет — не жалко, заслужил волчонок. Впервые за много недель Вадим чувствует спокойствие и удовлетворение.

***

Когда Волков умудряется стать для него Олегом, Вадим без понятия. Они сначала просто трахались — часто и классно, грех жаловаться. Причем, обоим, потому что Волкову происходящее явно тоже по вкусу: Вадим частенько щедр на похвалу и ласку. Это тянулось несколько месяцев, и все было супер, а потом Вадим просыпается от потрясающего запаха выпечки и первым делом думает: «Олег приготовил завтрак». Олег, блядь. Вадим аж в кровати резко садится. Вадим не привык заниматься самообманом: это ебейшее «Олег» — самый настоящий тревожный звоночек. Дальше — хуже. Вадим ловит десятки сраных звоночков, но ничего с этим, сука, не делает. Потому что, блядь, в кои-то веки все хорошо. Ему хорошо. И контракты отличные, и секс, и ебучий Олег с этими своими заботой, завтраками в постель и по-щенячьи восторженными карими глазами. Вадим не хочет, чтобы это прекращалось. Но Вадим помнит то самое ощущение в начале, которое подсказывало держаться от Волкова подальше, потому что все точно пойдет по пизде, и знает: его «хорошо» прекратится. Вопрос, блядь, времени. Вадим горько усмехается, шлет здравый смысл куда подальше и ждет.

***

Конечно же, рыжий — там собака зарыта. Точнее, если верить новостным сводкам, у того в саду зарыта тьма бомжей. Но это нюансы. Дело-то, сука, не в бомжах, и не в подвешенных на собственных кишках чиновниках, и даже не в том, что вытащить из «Крестов» самого скандального политического заключенного-маньяка — опасная задача. А дело в том, что Олег срывается к своему рыжему по первому зову. Будто не расстались они почти четыре года назад, будто не вытирал рыжий об Олега ноги, не унижал, не издевался. Будто Олегу перечеркнуть все то, что каким-то чудом выстроилось между ними с Вадимом, — ничего не стоит. Это, вообще-то, пиздецки обидно и немного больно. Он растерянно смотрит, как Олег спешно собирает вещи и параллельно разруливает рабочие вопросы по телефону, и не понимает: «Ну куда ты, блядь, несешься? Неужели я тебя мало ласкал, недостаточно любил? Да тебе же твой рыжий в жизни столько не даст, сколько я, малыш». Вадим нутром чует, что Олег все прекрасно знает. От этого обиднее и больнее вдвойне. А Олег смотрит своими тупыми щенячьими глазищами и говорит лишь: — Прости. Бог простит, сука. Вадим такого не обещает. Ему Олеговы извинения нахуй не упали, пусть в задницу себе засунет. Ебнутый. Только на всю голову ебнутый такую хуйню лютую творить будет. Впрочем, Олег Волков всегда и был ебнутым, чего душой кривить. И все равно происходящее бесит до яростного клокота в груди. Вадим злится еще долго, а потом узнает, что Олега этот рыжий в Венеции в итоге грохнул. Всадил в корпус пять пуль. Он без понятия, как на это реагировать. Щенку — собачья смерть, так-то все правильно: сам нарвался, заслужил. Вот только под ребрами тянет невероятно неприятно, тоскливо. Больно. Вадиму сдуру даже хочется выкрасть рыжую суку из итальянской тюрьмы и где-нибудь в лесочке медленно выпотрошить, но это полный бред — за кого ему мстить, за Олега, блядь, что ли, который сам его кинул? Он запихивает информацию о злоебучей Венеции как можно дальше в башку, старается об этом не думать и ждет, пока отпустит. До конца в итоге так и не отпускает, но легче определенно становится. Когда мальчишка Дагбаев рассказывает, почему уверен, что в разбившемся в Сибири вертолете Разумовского не было, Вадим слушает молча и внимательно. Усмехается. Земля круглая, это точно. Они с рыжей сукой еще обязательно свидятся.